Второе золото

Утро выдалось нервным, торопливым, заставляющим то и дело ронять маты, спешно собираясь на тренировку. Илья носился по квартире как бешеный, залетая то в ванную, то на кухню, пытаясь готовить завтрак и чистить зубы одновременно. Сегодня случилось редкое явление, то, чего обычно с ним не бывает — он проспал. Банально не услышал будильник. Или не завел вовсе. Кто ж теперь узнает? Внутренние часы, биологические, те, что привыкли к ранним подъемам, разбудили его. Но не так рано, как хотелось бы. До того, как нужно быть на арене — остался час. Еще и родители, как назло, остались у тех самых знакомых, у которых и было вчерашнее мероприятие. Так что, Илья поедет на своей машине или на такси. Малинин выбирает свою машину, сам не знает почему, ведь в том, что бы поехать на такси были свои плюсы. Например, Петя сможет его подвести. И выдастся дополнительная возможность рассмотреть его, поговорить с ним, провести немного времени вместе. Но все же, на своей и правда удобнее. Илью и пугают, и смешат подобные мысли. Он ведет себя, как наивная влюбленная девочка. Это больше не пугает. Факт остается фактом. Петя ему симпатичен. Не влюбленность, и не любовь вовсе. Просто симпатия, интерес. То, с чем можно жить. Останавливаясь на этом умозаключении, Илья улыбается. Светло, по-доброму. Отчего-то на душе хорошо и радостно, несмотря на возможное опоздание. Несмотря на странные чувства к русскому фигуристу. Настроение все равно хорошее, и Малинин спешит закончить сборы, и сесть в авто, быстрее приехав на арену, надеясь застать Петра уже там. Выходит на улицу, сжимая в пальцах ключ от машины. Торопится, залетая на водительское, и заводя мотор, выезжает на дорогу. По пути, почему то внутри нервное чувство, напряжение, и Малинин ерзает на сидении, пытается унять подергивание в пальцах, сжимая руль железной хваткой. Почему столько нервов? Илья знает. Он вспоминает вчерашнюю переписку, решает зайти в чат с Гуменником, стоя на особо долгом светофоре. На лице появляется удивление, видя сообщение, оставленное глубокой ночью, спустя несколько часов после того "хорошо" отправленного Малининым. Пробегаясь глазами по буквам, он еще больше округляет глаза. Телефон гаснет, а рука сама тянется к лицу, проводя по нему, пытаясь стереть то, что увидели его глаза. Petr_og: Перестань мне сниться, пожалуйста 4:18 Почти пол пятого утра. Он не спал из-за Ильи. Из-за того, что тот ему снился. Это пугает своей откровенностью. Разве Гуменнику не страшно писать такое? Не страшно получить отрицательную реакцию? Не страшно признаваться не только Малинину, но и себе? Илья выдыхает, рвано, ломая голову над тем, что бы ответить. Но ничего не идет, внутри тупое тепло, проходящее от кончиков пальцев и уходящее в солнечное сплетение. Он думает о Илье. Он снится Пете. На лице появляется глуповатая, кроткая улыбка. Малинин решает спросить об этом напрямую. За окном уже можно разглядеть приближающееся здание арены. Выходя из машины, цепляя сумку с заднего сидения, он оглядывается на парковке. Глаза ищут одно единственное авто. Его. Все же находят, а от этого сердце начинает стучать в ускоренном режиме, будто Илья только только закончил прокат короткой программы. Быстрым шагом идет в сторону входа в здание. Хочется скорее увидеть его, спросить о том самом сообщении, увиденном минуты назад, вызвавшим противоречивые чувства. Однако, перед самой дверью в раздевалку, он замедляет шаг, а потом и вовсе останавливается. Внутри нетипичное для него волнение. Хочется сбежать от своих чувств, переживаний. Вновь стать тем, саркастичным и не особо вдумчивым Ильей. Но с Петей такое не сработает. Он видит Малинина насквозь, со всеми его внутренними заморочками, обычно спрятанными под семью замками. Все же решается, понимая, как глупо выглядит для девочек юниорок, из младшей группы Рафаэля, стоящих неподалеку. Илья для них — пример. Пусть так и будет. Поэтому он распахивает дверь резко, будто за ней была не обычная спортивная раздевалка, к которым он привык за годы тренировок, а сама преисподняя. Или личный рай, если там был Петя. А он и правда был, типично стоял перед зеркалом, с той же самой расческой в руках, пытаясь сделать ровный хвост, без выбившихся прядей. Получается сносно, но несколько все равно вылетают, вызывая раздраженный выдох, сквозь зубы. Илью он заметил, но не обернулся, просто смотрел в отражение, видя Малинина за своей спиной. А тот глядел в ответ, найдя в себе всплывающее в голове желание подойти и помочь, коснуться мягких локонов. Но не было смелости это сделать. Этой самой, пресловутой смелости, нашлось только на то, что бы неловко помахать, увидев ответный кивок, и занять ближайшую к Пете скамью. Хоть какая-то близость. Все намерение спросить о последнем сообщении улетучилось в миг, стоило Илье увидеть Петю, с небольшими мешками под глазами, явно не выспался. Причина сидит рядом. Эта мысль вызвала непроизвольную улыбку на лице Малинина, привлекая внимание Пети к его персоне. Тот смотрел удивленно, слегка не понимающе, наверное думал, что Илья смеется над ним, над его попытками сделать ровную прическу. — Что-то смешное увидел? — в голосе слышатся недовольные нотки. Гуменник наконец-то смотрел на него напрямую, не через зеркало. Илья решает действовать, раз Петя сам начал разговор. Узнать мотив вчерашней переписки хотелось, Гуменник уже второй раз писал сам, первый. — No, remembered, — простодушно отвечает Малинин, растягивая улыбку еще шире, параллельно вынимая из сумки коньки. Так проще, занять слегка подрагивающие пальцы перевязкой шнурков. Нельзя выдавать волнение. — Расскажешь мне тоже? Вместе посмеемся, — тон все тот же, скептично-недовольный, но взгляд Пети теплеет, смотря на Малинина, пока тот кивает головой с придурковатой улыбкой. — Конечно. I'm talking about your last message, — лицо Ильи принимает более спокойное выражение, с явным интересом он высматривает ответ в глазах Гуменника, но тот спешно отводит их, вновь впиваясь ими в зеркало, в свое лицо, где проглядывается легкое смятение. — А что смешного? — голос тихий, непривычно неуверенный. Илье контраст не нравится. Нравится, когда Петя уверен в своих чувствах и словах, а сейчас эта уверенность вмиг пропала. — Nothing. I just wanted to ask if it was true or not? — лицо Малинина окончательно теряет глупую радость, обнажая интерес, и опасение от того, что Петя не признает. Скажет, что те слова — ошибка. Как и переписка. — Правда. Ты думаешь, я бы стал врать? — Гуменник вновь обращает свой взгляд на Илью, ища признаки неверия на том. Находит. Собственные брови Пети ползут по лицу, хмурясь. — Не стал бы. Ответ короткий, но максимально честный. Показывает, несколько Малинин доверяет, верит словам. Верит Пете. Признаваться страшно, но молчать еще страшнее. — А зачем тогда спрашиваешь? — закономерно интересуется Гуменник, отходя от зеркала, и вставая перед сидящим Ильей, возвышаясь над ним, словно статуя Христа-Искупителя над туристом в Рио. Сравнение само появляется в голове Малинина, и он топит его внутри, чтобы вновь не улыбнуться невпопад. — Aren't you scared? — вдруг спрашивает Илья спустя минутную паузу, вместо ответа на вопрос. Звучит искренне, тихо, но проникает прямиком в мозг, пронзает опасением. Петя садится рядом с Малининым. Между ними сантиметры, прямо как дни назад. Но в этот раз ощущается по-другому, серьезнее. Гуменник выдыхает, упирает взгляд в собственные руки, рассматривая аккуратные ногти, длинные тонкие пальцы, острые бугорки костяшек. Молчание затягивается, и Илья уже хочет извинится, сказать, что не хотел лезть в душу. — Нет. Я боюсь не твоей реакции на мои откровения, а того, что не смогу простить себя, если не скажу. Для меня важно быть услышанным, даже если тебе не нравится такое, — негромко отвечает Петя, поворачивая голову к Илье. Тот молчит, но смотрит в ответ. В голове стерильная тишина, ни одной мысли не проносится. Есть только два слова, которые рвутся наружу. — I like, — на выдохе говорит Малинин. Эти два слова повисают между ними, давая пищу для размышлений. На лице Пети появляется улыбка, такая легкая, буквально светящаяся, как и он сам. Илья чувствует, как чужая ладонь накрывает его плотно сцепленные руки, желая забрать напряжение. Прикосновение чувствуется всем телом, и Малинин быстро смотрит на него, возвращая взгляд Гуменнику. Улыбка плывет в ответ, с той же легкостью. — Я знаю, Илья. Но правда, перестань мне сниться, иначе я не захочу просыпаться, — спокойно отвечает Петя, и встает, разрывая контакт рук. Илья ловит себя на расстройстве от этого, смотря на то, как Гуменник цепляет с противоположной скамьи кофту, накидывает на себя, и уходит за дверь. Внутри Малинина шквал эмоций. Петя занимает все мысли. Постоянно, не только при личных встречах. Наверное, это не нормально? Но Илье все равно, ему и правда нравится. То, что между ними происходит. Те эмоции, ощущение чужой руки жжет пальцы. И ему это нравится. Ему нравится Петр. Ему нравится русский фигурист. Ему нравится его соперник. Так быть не должно. Но какая уже, к черту, разница? Илья зарывает пальцы в собственных волосах, слегка скручивая прядь у основания, дергая. Хочется привести себя в чувства, настроить на рабочий лад. Но как сделать, если на льду перед глазами мельтешит Гуменник, с его высоченными прыжками, идеальными вращениями и тем самым безразличием. Хочется стереть его с лица. Своими губами. Эти мысли заставляют Илью шнуровать коньки с повышенной скоростью, пытаясь угнаться за давно ушедшим Петей. На лице глупая улыбка, без страха осознания. Малинин понимает, что это было закономерно. Когда Гуменник только пришел, Илья испытывал раздражение с больным интересом, потом просто пытливое любопытство, превратившееся в симпатию. Петя никогда не был ему безразличен. Это уже говорит о многом. Илья вылетает из раздевалки, громко хлопая дверью, заставляя обернутся нескольких людей поблизости, но он даже не обращает на это внимание. Все мысли занимает то, что у них осталось две совместные тренировки. Потом еще полторы недели индивидуальных и поездка на чемпионат мира. Переживал ли Малинин? Конечно, золото ему необходимо. Нужно подтвердить статус чемпиона, дать понять соперникам, что он лучший. И всегда таким будет. Но совсем скоро, он не будет видеть Петю каждый день, не будет этих разговоров в раздевалке, торопливого высматривания чужой машины на парковке. Будут лишь тренировки, тяжелые, до изнеможения. Будет лед. Будут их переписки. Последнее греет внутри. Заходя на лед, снимая чехлы с лезвий, он пытается абстрагироваться. Отца сегодня не будет, только Рафаэль, который уже разговаривает с Петей, пока тот упорно кивает в ответ. Взгляд оторвать от Гуменника сложно, но он пытается, подъезжая к тренеру, слушая что именно отрабатывают сегодня. Все стандартно, скольжения и дорожки, следом прыжки и каскады и в самом конце вращения. За годы тренировок — самое стабильное расписание. Илья катается остервенело, вымещая на лед все эмоции, разрезая его коньком. На Петю старается на смотреть, но знает, что у него на лице привычное безразличие. Это уже не раздражает. Это новая стабильность. Тренировка шла обычно, стабильно. Скольжения всегда были его нелюбимой частью, все его существо стремилось к полетам — к прыжкам. Рожденный летать — ползать не сможет. Что-то такое ему сказал отец, когда Илья проиграл первые соревнования. Фраза отпечаталась на подкорке. Он знал, что рожден летать. И он летал над поверхностью льда, делая высокие тройные, чисто для разминки. Петя тоже не отставал. Скручивал флипы, лутцы и риттбергеры так, будто гравитации не существовало. После тройных они перешли к четверным. Илья прыгал отлично, высоко, пролетно, лишь раз упав с флипа, из-за кривого заезда. Малинин чувствовал внутренне удовлетворение, подъезжая к Рафаэлю. — Я буду делать аксель, — говорит Малинин спокойно, чувствуя, что сегодня все идет хорошо. Хотя в последнее время аксель не шел, но предыдущие две тренировки было неплохо. — Уверен? Я еще не знаю, нужно ли вставлять его в программу, — Арутюнян задумчиво прикрыл глаза, прямо в тот момент, когда по арене раскатом грома прокатился шум удара о лед. Резко обернувшись, Илья застает Петю, лежащим на льду плашмя, слегка завалившимся на бок. Время для Малинина перестает существовать, становясь эфемерной единицей, растягиваясь. В глазах Ильи страх, первородный, почти животный, пока он со всех ног едет к Пете. Он слышит слова Рафаэля за спиной, но не различая смысла. Спустя мгновения, Малинин подъезжает к Пете, резко падая коленями на лед. Гуменник пытается встать, но выходит плохо, с болью в спине. Упал сильно, с четверного лутца. Просто ось пошла не прямо, и вместо хорошего выезда, он приземлился на спину. Боль такая, будто позвоночник подпрыгнул вместе с ним, и упал тоже, перемешавшись косточками. Сесть на лед больно. Скорее всего ушиб копчика. Петя мысленно молится, что бы не перелом позвоночника. Кататься хотелось очень. Изо рта вылетает болезненный стон, стоит только попробовать сесть, поэтому Гуменник пытается сразу встать. Не выходит. Илья уже сидит рядом, молча смотря и пребывая в оцепенении. — Петь, что болит? Чем приложился? — наконец выпадая из фрустрации, тараторит Малинин, хватая Гуменника за предплечье. — Спина, — коротко, сквозь зубы говорит тот, и вновь пробует встать. Выходит, но копчик пульсирует. Петя выдыхает облегченно, если стоять может, значит не позвоночник. Значит шанс на быстрое восстановление есть. Это не может не радовать, и сквозь боль, на лице появляется робкая улыбка. — Ты чего лыбишься? Did you hit your head? — Илья таращит глаза, поднимаясь с колен, вставая рядом с Гуменником. Ему вдруг кажется, что эта робкая улыбка — лучшее, что он видел в своей жизни. Рафаэль подзывает их к себе, что-то говорит. Но Малинин лишь чувствует то, как рука Пети обвилась вокруг его, ища поддержки, помогая держать равновесие. Илья закинул его руку себе на плечо, а сам, в нерешительности, положил свою на талию, пытаясь не задеть спину. Конечно, можно было просто придержать на предплечье, но Илья не станет себе отказывать в возможности лишний раз коснуться Пети. Хотелось быть ближе, под кожей зудело желание. Арутюнян хмурит брови, видя то, как лицо Гуменника искажается болью, стоит только Малинину задеть его спину, поддерживая шаг. Рафаэль уходит с тренерской позиции, подходя к выходу со льда, чтобы не заставлять спортсменов делать лишний круг. Они медленно едут по направлению к нему, и мужчина успеет заметить первобытный страх в глазах Ильи. Так не переживают за одногруппников. Точно не переживают так за соперников. Только за кого-то близкого? Илья разъединяется с Петей, выходя первым и быстро натягивая чехлы. Гуменник выходит следом, медленно, наклоняться больно, но тот все равно прячет лезвия в резину. — Петь, как так? Ты спиной упал? — Арутюнян задает привычный для тренера вопрос. В глазах беспокойство за то, что тот не сможет выступить на чемпионате мира, не успеет восстановится. — Просто ушиб. На лутце ось накренилась, — уже спокойнее отвечает Гуменник, не сквозь зубы, просто тем же голосом, снова безразличие тянется по лицу, пока тот не пытается сесть на скамью. Вновь гримаса боли и Петя уже стоит, отбросив попытки сесть. Точно ушиб. — Ладно, иди в травмпункт, посмотрят тебя, — выдыхает мужчина, явно расстроенный падением и возможным снятием с соревнования. — Я провожу, — кратко говорит Илья, не смотря на Арутюняна. Его взгляд прикован к Пете, который держится за бедра, не решившись прикасаться к спине. Гуменник не смотрит в ответ, просто уставился на лед, на место, где потерпел падение. Скорее всего, в мыслях проматывал то, что пошло не так. Илья понимал. Илья был такой же. — У тебя тренировка еще не закончена, — строго начинает мужчина, но натыкается на взгляд воспитанника, полный решимости в своих словах. — Раф, я все на сегодня. I'll come earlier tomorrow, — отрезает Малинин, вынуждая тренера кивнуть, и отпустить обоих, не желая спорить. Слишком хорошо знает характер Ильи. Малинин вновь подходит к Пете, в нерешительности. Хочется спросить как он. — Петь, пойдем. Need to see a doctor. Тебя нужно осмотреть, — пытаясь вызвать здравый смысл, произносит Илья. Гуменник наконец поворачивается к нему, и неспешно подходит ближе, останавливаясь в сантиметрах. Нервные выдохи Ильи разбиваются о шею Пети, тот выше, сильно. На лице спокойное выражение, пока тот аккуратно натягивает кофту, оставленную на бортике еще в начале тренировки. — Пойдем. Хотя ты мог бы сам меня осмотреть, — последняя фраза выходит с болезненной ухмылкой, все же задел спину, но улыбнуться хотелось. Малинин цепенеет, а на лице читается то, что еще немного, и он не выдержит и мозг окончательно откажется обрабатывать информацию. Рафаэль, стоящий неподалеку, кидает на них странный взгляд, прежде чем сказать, что бы Гуменник позвонил ему потом, и они обсудят план тренировок. Петя же, просто кивнув, продолжал смотреть на Илью, слыша удаляющиеся в кабинет шаги Арутюняна. — How can you joke in such a situation? — Малинин искренне недоумевает, не понимая, что нужно сделать для такого спокойствия, что было у Гуменника. Вновь забрасывает его руку себе на плечо, позволяя опираться на себя. Нерешительно кладет руку на талию, чувствуя тепло кожи даже сквозь кофту. — Кто сказал, что я шучу? — в тон ему отвечает Петя, идя по прорезиненному полу, держась за Малинина. Так и правда было проще. В ответ лишь был выдох, рваный и покачивание головой. Илья не нашел ответа. Но слова отложились в голове приятным грузом. До кабинета врача идти недолго, но время тянулось. Чужая кожа под ладонью обжигала как огонь, но убирать руку не хотелось. Эти ожоги были приятными. Доктор, осмотрев Петю, пока Илья сидел на кушетке рядом, не нашел ничего страшного. И правда, просто ушиб, но сильный. Кататься не желательно, но тут все знали, что он будет. Скоро чемпионат, и позволить себе отдыхать больше пары дней он не может. Такова правда жизни спортсмена. Выдав согревающую мазь и перемотав спину эластичным бинтом, женщина отпустила их, не задерживая более. Набор стандартный для фигуриста. Оба молча пошли в раздевалку. Петя уже не опирался на него, только Малинин держал его за предплечье, хотя практической необходимости в этом не было. Было просто желание. Желание чувстовать, быть рядом. Зайдя в раздевалку, Гуменник сел на скамью, поморщившись от боли в спине. Снимать коньки было больно, так как любой изгиб спины вызывал неприятные импульсы. Илья смотрел с жалостью, но не брезгливой и снисходительной, с какой смотрят на тех, кто слабее. А с щемящей, сочувствующей, хотелось помочь. — Петь, should I take you home? Я на машине, — осторожно предлагает Малинин. Отказ получить не хочется. Хочется провести максимум времени вместе. Гуменник задумывается о том, сможет ли доехать сам. Сможет. Он знает точно, но переведя взгляд на Илью, и увидев у того в глазах надежду, такую чистую, слегка наивную, он не может не согласится. — Было бы круто. Меняемся ролями? — легко произносит Петя, и продолжает убирать коньки в сумку. Мазь идет туда же, и упаковка бинта за ней. Кивнув в ответ и растягивая улыбку на лице, Илья прячет коньки в сушки, застегивая молнию сумки. Подхватывая свою, а потом и Петину на плечо, под его неодобрительный взгляд. Но Малинин искренне хочет помочь. Спустя пару минут, выходят на улицу, где вновь, как и большее количество дней, светит солнце. К машине идут неспеша, Илья не торопит Гуменника, не хочет перенапрягать его. Подходит первым, закидывая сумки на заднее, а сам открывает двери для Пети на переднее пассажирское сидение, как недавно сделал сам Петр для Ильи. Тот лишь мотает головой с улыбкой, тоже вспомнив тот раз. Теперь роли поменялись. Илья садится на водительское, и пристегивается, видя, как Гуменник пытается усесться так, что бы спина испытывала меньше напряжения. — Какой адрес? Петя называет. Недалеко отсюда, и совсем в другую сторону от дома Ильи. Значит, когда Гуменник подвозил его, то всегда делал лишний крюк, причем не маленький. Это отчего-то отдается внутри теплом. Он жил в многоэтажном комплексе, недалеко от арены. Наверное, Рафаэль посоветовал. Выезжая с парковки на дорогу, Илья перелистывал музыку на панели, выбирая то, что ему по душе, пока его не отвлек голос Пети. — Не хочешь зайти? — звучало странно, с какой-то сомневающейся надеждой. Илья не ожидал такого предложения, и просто пытался переварить услышанное, убедить себя в том, что он правильно понял. — В гости, типо? — глупо ответил Малинин, в ту же секунду коря себя за это. Ну что ж с ним происходит, стоит только Пете появится на горизонте? — Типо. Мне скучно, я один живу, — просто добавляет Гуменник, наконец отрывая взгляд от Ильи, и перемещая его на окно, где уже виднеется его дом. И правда, было совсем недалеко от арены, что было очень удобным. — Yes, sure, — кратко подводит Малинин, явно все еще удивляясь неожиданному предложению. На губах появляется легкая улыбка предвкушения.