Тени в золоте

Вечер опускался над дворцом, окрашивая покои Бояна в глубокие синие тона. Он сидел у открытого окна, подперев подбородок ладонью, и смотрел, как последние лучи солнца цепляются за зубцы крепостных стен. Два разных пророчества не выходили у него из головы. Кто их сказал? В памяти всплывали обрывки утреннего разговора: провидец, что предрек императору падение империи во времена великого голода. Тогда слова прорицателя стали причиной жестоких решений, приведших к убийству беременной наложницы и казни госпожи Си Жань. А после — к странному затишью. Почему за все эти годы Цзиньань так и остался единственным наследником? Ведь сам принц сказал ему, что чем больше претендентов на трон, тем крепче династия. Но император, судя по всему, думал иначе. Боян сжал щеки ладонями, впиваясь в кожу пальцами. Что, если император просто бережет его? Но от чего? От кровавой борьбы за власть? От судьбы, которая, по чьему-то предсказанию, должна была настигнуть его сына? Или… Что же это получается? Ветер внезапно рванул в окно, задувая свечи. Комната погрузилась в полумрак, и Боян почувствовал, как под воротник пробрался холодок. Слишком много вопросов. И ни одного ответа. Это, конечно, совсем не его дело. И Ян был тысячу раз прав, когда говорил, что Боян вечно сует нос куда не следует. Но… Бледное бессознательное тело Цзиньаня было у него прямо на руках. Сестры умерли. Младенец так и не родился. Голод утих. И ситуация с отправлением наследника слишком уж совпала с теми словами о его пророчестве. С тем, о чем шептались придворные — что кто-то рано или поздно убьет его. Но вот в чем загвоздка: было ли это покушение действительно на Цзиньаня? Или же на княжича? Вся эта путаница с документами, внезапный отъезд императора… Почему все началось именно тогда, когда глава государства покинул дворец? И главное: зачем императору вообще понадобилось уезжать на границы, если они с Яном прибыли сюда лишь как гости, для подписания торговых соглашений? А теперь им приходилось вариться в этой каше три месяца. Голова раскалывалась от этих мыслей. Боян почесал затылок, запрокинув голову к ночному небу. Звезды холодно мерцали, смеясь над его беспомощностью. И этот вопрос о наложницах сверлил сознание Бояна, как раскаленное шило. Зачем родной сестре убивать свою кровь? Это не укладывалось ни в какие рамки. Он сидел в полумраке покоев, судорожно сжимая и разжимая пальцы. Что могло произойти между ними? Зависть? Си Тянь стала наложницей выше рангом — носила в утробе ребенка императора. Возвышение, которого ее сестра так и не добилась. Страх? Могла ли госпожа Си Жань знать, что император уже принял решение устранить ее сестру? И решила опередить его — убить первой, чтобы та не мучилась? Предательство? Может, между ними произошло что-то, о чем никто не знал? Что-то, что перечеркнуло все родственные узы… Невыносимо. Каждый вариант был хуже предыдущего. И ни один не давал ответа. Он выглянул в окно, впиваясь пальцами в подоконник. Нет, так нельзя. Где-то в этой тьме скрывалась правда — кровавая и жестокая, и нужно было обязательно до нее докопаться, пока все не рухнуло к чертям. Если он уедет отсюда через три месяца, так ничего и не выяснив, он больше никогда не сможет спать спокойно. Боян знал это. Нужно во всем разобраться. По пунктам. По деталям. Боян резко развернулся к столу и замер. Чернильница отсутствовала. Бумаги не было. Ну, конечно… Он тяжело вздохнул и сжал виски пальцами, мягко массируя их. Да он сейчас с ума сойдет. Надо срочно найти хоть что-то, чтобы записать все эти мысли. Иначе голова действительно взорвется. Быстрым, но бесшумным шагом Боян направился к покоям Яна. Будить слуг а такой поздний час из-за чернил и бумаги — такого даже он себе позволить не мог. Голова пульсировала от навязчивых мыслей, но под кожей бурлила странная энергия, заставляющая сердце биться чаще. Осторожно приоткрыв дверь, он на мгновение забыл обо всем: Ян спал, раскинувшись на широкой кровати, с одним краем одеяла безнадежно сползшим на пол. Видимо, за день совсем вымотался… «Так и не поговорили о госпоже Айсулу…» Боян задумался. Возможно, если удастся выяснить, о чем они беседовали, это даст хоть какую-то зацепку? Первым делом он аккуратно поправил одеяло своему княжичу. И вот, добравшись к столу, он уже протянул руку к чернильнице, когда взгляд упал на развернутый лист — то самое письмо Яна к князю. Не удержавшись, Боян осторожно подобрал его, пробежал глазами по строкам… и нахмурился. Он перечитал еще раз, более внимательно. Ян не написал ни слова о покушении. Ни единого намека на произошедшее во дворце. Зато написал, чтобы князь купил Власте пряники. «Так и должно быть», — мысленно оправдал его Боян с легкой улыбкой. Ладно еще князь — он просто велит возвращаться назад в княжество да поскорее. А вот княгиня… Боян слишком хорошо знал ее характер — добрая душа, но если бы она узнала, что над ее сыном нависла угроза… В худшем случае, она бы примчалась сюда с целым полком. В лучшем — не отпускала бы Яна от себя лет десять. И все же… Боян сжал губы. Письмо было слишком… обычным. Слишком спокойным. Будто ничего особенного не произошло. А ведь произошло. Он аккуратно положил лист на место, схватил чистую бумагу и чернила, и так же тихо удалился, бросив последний взгляд на спящего Яна. Дверь закрылась с едва слышным щелчком. Теперь у него были инструменты, чтобы разложить все свои раздумья по полочкам, не упуская ни единой детали. Внезапно в памяти всплыло четкое воспоминание: пронзительный крик Айсулу, разорвавший тишину императорского сада. Боян замер, мысленно возвращаясь к тому моменту. «Почему же… она кричала?» Они с Цзиньанем ссорились? Или случилось что-то похуже? Странно даже представить, чтобы Айсулу повысила голос на принца — на людях они всегда такие нежные: поцелуи в лоб, тихий смех, переплетенные пальцы. Но в тот день… Госпожа все-таки кричала. Значит, варианта два: Цзиньань что-то натворил, и она не выдержала — он уж любил покапризничать, как маленький. Либо она просто взорвалась — Боян не раз замечал, как ее ярость нарастает медленно, почти как и у наследника: тот терпел, а потом моментально бушевал, как шторм. На мгновение он даже усмехнулся. «Какие же они одновременно похожие и разные…» Цзиньань — не очень сдержанный, но если уж закипит, то сметет все на пути. Даже Бояна с покоев вышвырнет одним словом. Айсулу же — спокойная и теплая, как солнце, но когда гневается, вспыхивает, словно сухая трава. Ян это наверняка запомнил. И вот этот их взрывной нрав… Что же тогда произошло в саду? Боян вздохнул, шурша бумагой в своих руках. Перемещаясь по коридору в полутьме, он понимал: всплыла еще одна загадка. И вот сюда действительно не стоило бы соваться. Но интересно же, разве нет? Поговорить с Цзиньанем об этом будет не так и сложно. Кажется, принц ему доверяет… Именно первым делом он это и сделает завтра, если никаких дел не будет намечаться. А сейчас — все эти непонятные дела с пророчествами и императором. Боян зашел в свою комнату и плюхнулся на стул с таким видом, будто с него только что сняли доспехи после трехдневной битвы. Бумаги и чернильница с глухим шорохом опустились на стол, и тут же темная лужица разлилась по дереву. — Черт… Он схватил первый попавшийся лист и стал вытирать чернила, но движения были такими рассеянными, что он в итоге лишь размазал кляксу еще сильнее. «Я что, совсем уже свихнулся? Разбираться в таких делах… Что я вообще сейчас делаю?..» Боян бросил мокрую бумагу, медленно опускаясь на стул. Спать не хотелось. Совсем. Зато голова гудела, будто в нее вбили гвоздь. «Ну и за что мне такое наказание — любопытство размером с императорский дворец?», — подумал он, постукивая кончиками пальцев по столу. От боли в голове пришлось на пару секунд зажмуриться, и внезапно перед внутренним взором всплыли слегка прищуренные глаза Цзиньаня, изучающие его с тем самым холодным интересом. Те же пальцы, сначала ледяные, но постепенно согревающиеся в ладони Бояна. И темные волосы, желание поправить которые он в какой-то момент перестал сдерживать. Боян резко открыл глаза. Чернила на столе так и не высохли. Как и мысли в голове. Он и представить не мог, что все в его голове когда-нибудь запутается настолько сильно. Может, стоит попросить Яна все же покинуть империю? Приехать просто в следующий раз? Не нужно ставить безопасность княжича под угрозу. Но почему тогда сердце так же болезненно сжималось и при мысли о том, что с Цзиньанем тоже может произойти что-то плохое? Он не понимал. Не понимал, почему этот человек — вспыльчивый, капризный, несносный — вдруг стал казаться ему родным. Появился вопрос, от которого перехватило дыхание: «Когда именно я начал бояться его меньше, чем бояться его потерять?» И больше всего он не понимал… Почему это так страшно осознавать. Дыхание стало тяжелым и прерывистым, словно кто-то насыпал песка в легкие. Голова раскалывалась на части, пульсирующая боль затуманивала сознание. Тревога медленно заползала в грудь, как ядовитая змея. Мелкая дрожь пробежала по телу, сначала едва заметная, потом все сильнее, пока его не начало трясти, как в лихорадке. Он согнулся за столом, уткнувшись лбом в холодное дерево. Боян вцепился в живот, словно пытаясь удержать то, что разрывалось внутри. Ногти прочертили на коже тонкие дуги даже через ткань одежды. Сначала это было просто неприятное ощущение, будто проглотил кусок льда, и он застрял где-то под ребрами. Потом лед начал таять, заполняя желудок ледяной водой. Боян сглотнул, но во рту вдруг стало слишком много слюны — густой, противной. Горло сжалось спазмом. «Не сейчас… Только не сейчас.» Он судорожно вдохнул через нос, но воздух не шел — будто грудь перетянули тугим ремнем. Сердце колотилось где-то в горле, с каждым ударом подбрасывая новую волну тошноты. Пальцы впились в край стола до побеления костяшек, отодвигая мебель с тихим скрипом. Горький привкус заполнил рот. Живот скрутило так резко, что он едва успел добраться до таза для умывания. Рвота ударила в горло кислотным пожаром. Глаза тут же залились слезами. Он давился, кашлял, но тело выворачивало снова и снова — будто пыталось избавиться не только от кислотной жидкости, но и от душевной гнили, что разъедала его изнутри. Когда наконец стало легче, Боян обмяк на полу, прислонившись лбом к стене. Каждую секунду тело била проклятая дрожь в каждой мышце — мелкая, неконтролируемая, раздражающая. Он шмыгнул носом, вытирая рот рукавом. Вот оно. Самая натуральная паника, которая снимается только выворачиванием всего желудка наружу. Не страх смерти в бою — там все просто. А вот это… Этот ужас перед правдой, что поднималась из глубин сознания, как утопленник из темной воды. Боян сжал веки. Капли пота скатились по вискам, смешавшись со слезами. «Прекрати думать…» Но руки все еще тряслись, когда он через силу поднялся на ноги и потянулся за кувшином воды. Чернильное пятно на столе так и не высохло, напоминающее о том, что некоторые вещи, однажды пролившись, уже не стираются. Боян даже не заметил, как сомкнулись веки. Он всего лишь хотел присесть на край кровати на минуту — просто чтобы перевести дух, чтобы мир перестал плыть перед глазами. Но едва голова коснулась подушки, сознание растворилось в тяжелом, беспросветном сне. И вот теперь — резкий свет в лицо, и знакомый голос, пробивающийся сквозь туман в голове: — Ты должен был встать первым, а просыпаешься, наверное, последним во всем дворце. Боян застонал, прикрывая глаза ладонью. Голова гудела, будто в ней всю ночь колотили в барабан. Сквозь пальцы он увидел Яна — тот стоял над кроватью, залитый утренним солнцем, с той самой ухмылкой, которая всегда появлялась, когда он ловил своего телохранителя на лени. — Ян, сгинь… — прохрипел Боян, натягивая одеяло на голову. Но княжич только рассмеялся и дернул ткань на себя: — Никаких «сгинь». Вставай. Ты уже пропустил один прием. Второй будет вечером, и на этот раз ты должен пойти со мной. — Какой прием? — Боян приподнялся на локтях, щурясь от света. — День мира. — Что? — Ты серьезно? — Ян скрестил руки, не отпуская одеяло, из-за чего оно окончательно съехало с кровати. — В честь окончания войн между тремя странами и заключения перемирия, каждый год Чундоу, Кэйсю и Жуйан обмениваются дарами. Чтобы нам не было скучно, Цзиньань пригласил нас на оба приема. Первый ты уже умудрился пропустить. Боян с трудом оторвал себя от кровати. Медленно, с неохотой, он поднялся, протирая глаза, и уставился на Яна мутным, невыспавшимся взглядом. — В порядке ли уже Цзиньань? — хрипло спросил он голосом еще склеенный сном. — Если он может ходить на такие приемы… Ян, уже собранный и бодрый, ответил ему с улыбкой: — Да брось, он уже как новенький. Бумаги без проблем подписывает, а чай пьет с таким видом, будто его вообще ничего не беспокоит, — он махнул рукой. — Переживать незачем. Боян молча кивнул, но в голове тут же пронеслось: «Как новенький» — это как? Тот ли это холодный, бесстрастный Цзиньань, каким он всегда был на людях? Или же тот, другой — тот, что вчера обнимал его так, будто боялся, что Боян исчезнет, если отпустит? Ян, не замечая его задумчивости, откинул одеяло на кровать и направился к двери: — Расскажу всем, как наш Бояша спит в грязной одежде, перепачканный в чернилах. Это ты матери вчера писал прямо на подушке? А теперь давай, приводи себя в порядок. Через два часа прием, и если ты явишься в таком виде, — он окинул Бояна насмешливым взглядом, — то Цзиньань лично вышвырнет тебя за дверь. Боян тут же потрогал щеку и почувствовал под пальцами засохшие следы чернил. И правда. Он даже не умылся перед сном… Дверь за Яном закрылась, а Боян так и остался сидеть на краю кровати, впившись взглядом в одну точку на полу. «Что я вообще творил вчера ночью?..» Голова все еще раскалывалась, и в памяти всплыла фраза Яна: «Это ты матери вчера писал прямо на подушке?» Он так и не написал ей. И тот цветок, который хотел сорвать для нее в саду принца, тоже не достался ей. «Почему на душе все так же тревожно?..» После смерти отца, когда болезнь забрала его слишком быстро, Боян закрылся в себе. А потом, в один из тех серых дней, его впервые накрыло такой волной тревоги, что все закончилось рвотой и дрожью в углу комнаты. Мать, уже беременная, с трудом опустилась перед ним на колени. Ее руки, теплые и неуверенные, вытирали его лицо от слез и слюны. А она сама улыбалась ему. Сквозь собственную боль, сквозь усталость нашла в себе силы улыбаться. Может, стоит попробовать быть как она? Держать все в себе. Улыбаться. Не показывать, как на самом деле тяжело. Боян провел ладонями по лицу, чувствуя, как в груди повисает знакомая тяжесть. Он слишком много думает. Слишком близко принимает все к сердцу. Но разве может быть иначе, когда вокруг столько неразрешенных вопросов, столько невысказанных слов? Боян глубоко вдохнул, поднялся с кровати и потянулся к полотенцу. Улыбаться, значит. Он попробует. Хотя бы сегодня. Боян наконец нашел в себе силы добрести до купальни. Теплый пар окутал его, смывая остатки вчерашнего смятения. Он окунулся в воду, чувствуя, как горячая вода растворяет напряжение в мышцах. Руки сами текли по телу, смывая пот и следы чернил. Голова была странно пустой — все вчерашние мысли смылись с него, как и вся грязь. Теперь он стоял перед полированным медным зеркалом, рассматривая рассыпанные по плечам и груди веснушки. Пальцы потянулись к одной из них — маленькой, коричневатой, почти незаметной у ключицы. Цзиньань вчера был так близко к нему. Слишком близко… Его тонкие пальцы тогда замерли в воздухе, будто действительно собирались прикоснуться к лицу Бояна, пересчитывая каждую отметину на коже. «Захотелось проверить, не рисуешь ли ты их каждое утро перед выходом в свет», — сказал наследник в тот момент. Рука опустилась ниже, скользнув по груди, где веснушки сливались в едва заметные созвездия. Боян нахмурился, продолжая изучать свое отражение. «Вот сейчас, например, я могу без затруднений пересчитать все твои веснушки». Сейчас, глядя на свои плечи, он невольно улыбнулся: «Точно не пересчитает. Особенно те, что прячутся под одеждой…» Мысль заставила его резко выпрямиться и покраснеть, то ли от сильного жара в купальне, то ли от своих же мыслей. А если бы он действительно попробовал? Если бы эти длинные, изящные пальцы скользили по коже, считая каждую веснушку? Губы сами собой растянулись в улыбке — нервной, неловкой. «Совсем уже спятил…» Боян резко отвернулся от зеркала, схватив полотенце. Но, даже когда он вытирался с преувеличенной силой, образ в мыслях не исчезал. Пусть лучше будет это, чем все остальное во дворце. Лучше — смущение от касаний и взглядов принца, которые еще не до конца укладывались в голове, чем пророчества и убийства. Так было легче. Прошел всего час с тех пор, как Боян привел себя в порядок. Вернувшись в комнату с легким завтраком — теплыми лепешками с мясом, прихваченными по дороге с кухни — он наконец сел за стол и потянулся к чистому листу бумаги. Перо замерло в воздухе. Сколько дней он откладывал это письмо? Сколько раз хотелось написать, но находились причины пока не делать этого? Как описать то, что творилось у него на душе? Как рассказать о Цзиньане, не выдав свои порочные мысли о наследнике? О тревоге, что гложила его по ночам? О том, что происходило во дворце? Пророс едкий страх, что мать увидит между строк то, что он так тщательно скрывал даже от самого себя. Боян поджал губы и склонился над пожелтевшим листом бумаги. Маленькая чернильная клякса упала на край, расплываясь, как его собственные мысли. «Дорогая матушка, Прости, что так долго не писал. Во дворце все хорошо. Ян стал удивительно серьезным, хотя по-прежнему не может прожить и дня без своих глупых шуток. Наследный принц… Не поверишь, но кукла Власты, которая была у Яна, теперь у него в покоях. Матушка, я никогда не думал, что наследник престола может так оживиться при виде простой тряпичной куклы. Он рассматривал ее с таким интересом, будто это драгоценная реликвия. Обязательно скажи об этом Власте, она очень обрадуется! Цзиньань (прости, я имею в виду наследного принца) оказался совсем не таким, каким я его представлял. Да, он бывает холоден и резок, но иногда смотрит на меня так, будто видит все мои глупые мысли о нем. В такие моменты я действительно теряюсь. Мне иногда не по себе, когда он бывает со мной мягок, может пошутить или дотронуться так, будто между нами нет ни титулов, ни чего-то другого. Все же, матушка, лишь с Яном я настолько близок. Я о том, что имею статус в обществе намного ниже их, но с Яном это не чувствуется, а с Цзиньанем иногда совсем себя понять не могу. То мне спокойно с ним, то внутри будто гул поднимается. Он же императорский сын, как ни крути… Но, несмотря на это, мне очень интересно проводить с ним свободное время. Он очень умный! Даже разговаривает со мной на славянском. Представляешь это? Бывает, что он путается в словах, и это очень забавно звучит. Цзиньань однажды назвал мою татуировку не «руна», а «луна». Я тогда еле как сдержался, чтобы не рассмеяться. Я не знаю, почему он вызывает во мне столько противоречий. Иногда мне кажется, что я просто боюсь. Не его, конечно, а то, как он заставляет меня меняться рядом с ним. Впрочем, неважно. Главное, что мы все живы-здоровы. Я слышал, дороги стали безопаснее, и через три месяца уже смогу вернуться домой. Прости, что задерживаюсь настолько. Обязательно привезу чего-нибудь красивого и вкусненького. Император сейчас в отъезде, поэтому и пришлось остаться здесь. Князь подробнее об этом расскажет, как вышлет тебе мое жалованье за четыре месяца. Очень скучаю по тебе, люблю и целую. Потрепай от меня Власту по голове и скажи старому коту, что его портрет я все-таки выцарапал на стене своей комнаты (шучу, конечно). Твой любящий сын, Бояша ♡ » Боян перечитал написанное и вдруг поморщился. «Слишком слащаво», — подумал он, проводя пальцем по строчкам, где неожиданно много места занял наследный принц. То ли чернила сами собой складывались в хвалебные слова, то ли он, сам того не замечая, действительно так часто вспоминал Цзиньаня… Он сжал письмо в руке. Выбросить? Сжечь? Но уголки его губ застыли в легкой улыбке. Вспомнилась глупая язвительность принца, то, как он злился на него, а потом обмяк в объятиях, и бумага снова легла на стол. «Ладно…» Раз уж Цзиньань теперь в порядке, можно и цветок для матери сорвать. Тот самый, что рос в саду наследника — нежный, с красноватыми лепестками, который точно ей понравится. Может, тогда письмо не покажется таким… сентиментальным. Или хотя бы чуть менее одиноким. Боян поднялся, прихватил с собой паровую булочку и шагнул к двери, оставив письмо дожидаться его возвращения до самого конца дня. Он вышел во двор, не зная зачем. Ноги сами несли его по вытоптанным дорожкам, мимо скучающих стражников, мимо кухонного крыльца, откуда тянуло дымом и жареным кунжутом. В голове — ни мыслей, ни тревог. Просто гулял, потому что в комнате было душно. Потому что письмо матери так и осталось на столе без цветка. Сад встретил его тенью. Здесь было прохладно, даже слишком — будто за зеленой ширмой из слив и туй скрывался совсем другой мир. Боян переступил порог сада, и тут же под ноги ему шустро выкатилась белая уточка, торопливо перебирая лапками. За ней, громко и неистово крякая, бросилась в погоню вторая — видимо, решив, что первая утащила что-то важное. Они нырнули в куст поблизости, зашуршали листьями, потом выкатились обратно, и вторая утка, отчаянно махая крыльями, умудрилась запрыгнуть первой прямо на спину. Боян фыркнул. Потом, неожиданно для самого себя, рассмеялся, смотря на них. В груди что-то потеплело. Может, мир не такой уж и сложный, раз в нем есть вот такие глупые утки, бестолково гоняющиеся друг за другом. И наследный принц, который вечно капризничает. И письмо для матушки, которое не надо переписывать. Он наклонился, сорвал травинку и сунул ее в сторону уток. Та, что сверху, тут же схватила ее клювом и с торжествующим кряком рванула прочь, а вторая — за ней, отчаянно вопя. «Ну и глупенькие», — подумал он, и улыбка не сходила с его лица. — Решил прогуляться? — послышался теплый вопрос за спиной. Боян слегка вздрогнул, но тут же расслабился, узнав этот голос. Он непроизвольно улыбнулся, когда обернулся, все еще придерживаясь полуприседа. Цзиньань стоял перед ним, освещенный мягким светом, пробивающимся сквозь листву. Его темно-синие одежды лежали безупречно, меч на поясе — привычно, как часть его самого. Брошь в виде цветка на груди поблескивала, как и в их первую встречу. Но главное — его лицо. Не бледное от усталости, не искаженное болью. Ясный взгляд, легкий румянец на скулах, даже едва заметная улыбка в уголках губ. — Решил, — ответил он, поднимаясь во весь рост и отряхивая ладони о бедра. — А ты что здесь делаешь? Небось, сбежал от надоедливых придворных? Цзиньань молча перевел взгляд на уток, которые мотались за спиной у Бояна. Улыбка почему-то пропала, но теплота в глазах — нет. Наследник недолго помолчал и тихо проговорил: — Тебя искал… После таких слов мысли в голове Бояна остаточно развеялись, и наконец все встало на место. Сад, солнце, этот человек перед ним — все вдруг обрело четкость, словно до этого он смотрел на мир сквозь мутное стекло. Боян сделал шаг ближе. Цзиньань стоял, задумчиво наблюдая за утками, намеренно избегая его взгляда — слишком уж старательно изучал пернатых, слишком неестественно прятал выражение лица. Он наклонился чуть вперед, нарушая эту дистанцию, и кончиками пальцев поправил брошь на его груди — чуть сдвинувшуюся, видимо, от резких движений. — Точно хорошо себя чувствуешь? — спросил он тихо, почти вполголоса, так, чтобы только Цзиньань услышал. Не так и важно, что они здесь одни. Главное не слишком напугать его своим внезапным порывом ответственности за наследника чужой страны. Тот наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то теплое, почти беззащитное, но лишь на мгновение. — А то что? Боишься, я опять рухну где-нибудь? — фыркнул он с усмешкой, но голос звучал мягче, чем обычно. Боян не отводил руку, задержав ее на украшении чуть дольше, чем нужно. Глаза поднялись к лицу принца, приметив на себе заинтересованный взгляд. — Боюсь, — ответил еще тише и уже без улыбки. — Я очень тогда испугался. Давай без крайностей в этот раз. Боян улыбнулся — чуть криво, чуть растерянно, когда наследник так и не ответил, а лишь опустил взгляд на его пальцы, все еще прикасающиеся к броши. Он уже собрался убрать руку, смущенно отступив, но Цзиньань перехватил его ладонь своими пальцами. Легко, почти невесомо, но так, чтобы Боян не смог просто так вырваться. — Раз уж ты так близко пристроился… — голос наследника звучал тише обычного, с едва уловимой дрожью, но в нем не было ни капли насмешки, — …дай я рассмотрю тебя уже внимательно. И Боян замер на месте, совсем не понимая того, как не послушаться сейчас его. Цзиньань медленно поднял глаза — темные, глубокие, будто вода в садовом пруду ночью. Он изучал его лицо так внимательно, будто пытался запомнить каждую черточку: тень от ресниц, легкую усталость в уголках губ, россыпь веснушек. Боян чувствовал каждое касание. Пальцы Цзиньаня, обвившие его руку, были теплыми, удивительно мягкими. По-видимому, наследник боялся сжать сильнее, словно держал что-то хрупкое. А его дыхание… ровное, но глубже обычного, будто он тоже изо всех сил старался не выдать чего-то. И глаза. Темные, сосредоточенные, не отрывающиеся ни на секунду. Боян видел в них свое отражение — смущенное, растерянное, но почему-то не пытающееся убежать. В груди стало тесно. Губы слегка пересохли. Он чувствовал себя как загнанный зверь — сердце колотилось где-то в горле, мышцы напряглись, но бежать не хотелось. Словно эта «клетка» из взгляда, дыхания и прикосновений была единственным местом, где ему сейчас стоило быть. — Цзиньань… — прошептал он, сам не зная, что хочет сказать дальше. Но наследник, кажется, и не ждал слов. Он чуть крепче сжал пальцы Бояна — осторожно, но уже без той прежней нерешительности. — …Ну что, — прошептал Боян, пытаясь шуткой скрыть внезапное напряжение, — нашел что-то интересное? Цзиньань не ответил сразу. Он лишь слегка наклонился ближе, так что Бояну стало казаться, будто весь мир сузился до этого мгновения, до тепла их сплетенных пальцев, до биения собственного сердца, вдруг участившегося в груди. — Тебе очень идут веснушки, — наконец сказал наследник, и в его голосе прозвучало что-то новое, незнакомое. Что-то, от чего у Бояна перехватило дыхание. Где-то вдали снова закрякали утки, но сейчас они казались такими далекими… Боян смотрел на Цзиньаня, и губы его сами собой искривились в нервной, смущенной улыбке — неуверенной, почти детской. Но принц, казалось, не собирался отпускать его так легко. Его пальцы скользнули вверх: сначала легкое прикосновение к переносице, едва заметное, проверяющее реальность. Потом — медленное движение вдоль щеки, по едва заметным веснушкам, которым обычно никто не придавал значения. Боян замер, чувствуя, как по коже бегут мурашки, как дыхание становится чуть прерывистым. Пальцы в нервном импульсе сжали ладонь наследника, и стало еще тяжелее — деваться действительно некуда. Кончики пальцев Цзиньаня коснулись чувствительной кожи у линии челюсти, спускаясь к шее, и Боян непроизвольно вздрогнул. Наследник лишь слегка привстал на носках туфель, склоняясь еще ближе. В его глазах читалось что-то такое, от чего внутри все переворачивалось каждую секунду. Цзиньань слегка отогнул воротник Бояна, обнажив участок кожи у ключицы. Его взгляд скользнул по новым веснушкам — мелким, едва заметным, рассыпанным там, где редко попадало солнце. — И тут? — прошептал он, и голос его звучал одновременно удивленно и восхищенно. Боян почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он хотел шуткой сбить это странное напряжение, но слова застряли в горле, когда Цзиньань поднял на него свои глаза. Тот смотрел на него так, будто разгадывал какую-то тайну: пристально, не отрываясь, и в то же время с какой-то непривычной мягкостью. — И там, — спустя пару секунд тишины произнес Боян вполголоса. Цзиньань внезапно улыбнулся ему, прикрывая на миг глаза, и опустился на пятки, вновь став ниже. Стало легче дышать. Пространство между ними перестало быть таким напряженным, но в то же время что-то щемяще-горькое заныло в груди. Пальцы Цзиньаня аккуратно поправили воротник, возвращая все на место — ткань скользнула по коже, запечатывая этот миг. Когда он отстранился, Боян поймал себя на мысли, что бессознательно задержал дыхание. Стало ли легче? Да. Хотелось ли, чтобы эти руки вернулись, чтобы это расстояние снова исчезло? … Боян резко кашлянул в кулак, отводя глаза. «Глупости…», — пронеслось в мыслях сразу же. Цзиньань все так же не отводил взгляда, но улыбка с его лица исчезла, осталась лишь легкая напряженность в сжатых губах, словно он что-то обдумывал, но не решался высказать. Прежде чем Боян успел что-то сказать, наследник резко двинулся вперед быстрым, решительным шагом. На ходу он слегка хлопнул ладонью по его груди, нежно, но с оттенком команды: «следуй за мной». И пошел вглубь сада, не оглядываясь, точно зная, что Боян обязательно последует за ним. Тени листвы ложились на его спину, а между деревьями мелькали отблески солнца на темно-синем шелке одежд. Боян задержался на секунду, чувствуя, как в том месте, где ладонь Цзиньаня коснулась его, словно осталось тепло. Потом шагнул следом. Потому что, в конце концов, куда еще ему идти? Он шел за ним, нервно постукивая ладонями по собственным бедрам — ритмично, почти маршево — будто этим глупым движением можно было отбить назойливые мысли. «Подойти ближе? Нет. Да. Кошмар какой…» Он нарочно замедлил шаг, уставившись на цветущие кусты, на узор коры на деревьях — куда угодно, только не на спину наследника, не на его волосы, развевающиеся при ходьбе. Но память услужливо подкидывала образы: пальцы Цзиньаня на своей шее, его дыхание, теплое и ровное, эти глаза, смотревшие так, будто… Боян резко тряхнул головой. — Эй! — вдруг окликнул его Цзиньань, обернувшись на полпути. — Ты там отстаешь или специально ковыляешь, как раненый фазан? Голос звучал насмешливо, но в тоне слышалась и легкая тревожность — видимо, он тоже метался между «подождать» и «подойти». Боян фыркнул, нарочито с насмешкой: — Может, это ты слишком быстро ходишь для человека, который еще недавно… Он запнулся, не договорив «лежал без сил», но Цзиньань понял. Взгляд принца потупился под ноги. «Это… прозвучало грубо», — Боян отвел виноватый взгляд в сторону, остановившись. Возможно, действительно нужно утихомирить себя? Слишком уж многое он себе позволяет… — Тогда… буду медленнее, — сказал наследник, намеренно растягивая слова, и стал ждать его, не сходя с места. И Боян перестал стучать по своим бедрам. Потому что расстояние между ними снова сократилось — ровно настолько, чтобы в груди защемило, но уже приятно. Как и тогда. Но вот понимание, что он снова позволил себе переступить черту, не покидало его. Цзиньань снова зашагал вперед, едва тот к нему приблизился. Но теперь его шаг был намеренно медленным, давая Бояну шанс догнать его без спешки. Боян на мгновение заколебался, но тут же, слегка раздраженный собственной нерешительностью, резко ускорился. Через пару шагов он уже был рядом. И только тогда он заметил: наследник не смотрел ни на него, ни вперед. Его взгляд был упрямо устремлен вниз, что можно подумать, мол дорожка под ногами внезапно стала невероятно интересной. Принц шел, слегка поджав губы, пальцы едва заметно сжимаясь и разжимаясь у пояса — ему тоже приходилось сдерживать какую-то мысль, либо желание сбежать от такой компании. Боян хмыкнул про себя с улыбкой: «Сам ты нелепый». Он специально слегка толкнул Цзиньаня плечом — не сильно, просто чтобы тот наконец поднял глаза. — Что, не видишь ничего впереди? — допустил он колкость, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Или боишься споткнуться? Цзиньань резко повернул голову, и их взгляды столкнулись — наследник выглядел почти… пойманным. Но вместо ответа он лишь с малой силой ткнул Бояна локтем в бок, не меняя своего выражения лица. Боян остановился, внезапно серьезнея от своей же шутки. — Ты что, правда не видишь, куда идешь? — голос его стал тише, в нем зазвучала неподдельная тревога. Цзиньань задержал дыхание на мгновение, затем слегка пожал плечами: — Впереди вижу лишь очертания, свет и тень. Не более. Сердце Бояна неприятно сжалось. Он не раздумывая протянул руку — твердо, решительно, ладонью вверх. — Тогда вот. Цзиньань нахмурился: — Чего тебе снова? — Я буду твоими глазами, — Боян потряс протянутой рукой, будто предлагая что-то очевидное. — А ты моим… голосом. Веди, куда шел. Наследник замер, разглядывая его ладонь несколько секунд. В уголках его глаз задрожали смешанные эмоции — нежелание признавать слабость, легкое раздражение и… что-то еще. Что-то более теплое. — Ты… невыносим, — пробормотал он, но пальцы его уже осторожно легли на ладонь Бояна. — Зато я все прекрасно вижу, — парировал Боян, мягко сжимая его руку. И они пошли — еще медленнее, осторожнее. Боян вел его, обходя корни и неровности, а Цзиньань, стиснув зубы, тихо указывал направление: — Здесь направо. Там каменная арка. — Вижу. — Дальше — вниз по ступеням. — Хорошо. Их пальцы сплелись крепче, чем нужно. Но ни один не сделал попытки высвободиться. Потому что иногда поддержка — это не слова. Это просто рука, которая не отпускает. Они перешли через маленький каменный мостик, под которым тихо журчала вода, пробиваясь между гладких камней. Над самой серединой арки низко склонилась гибкая ветвь ивы, едва не касаясь перил. Боян, шедший чуть впереди, остановился и приподнял руку, мягко придерживая ветку, чтобы та не задела Цзиньаня. — Осторожно, — предупредил он, пропуская принца вперед. — Здесь веточка. Цзиньань кивнул, на мгновение задержавшись. Его пальцы чуть сильнее сжали руку Бояна, проверяя, тот ли еще рядом. Затем он осторожно шагнул вперед, слегка пригнувшись, и прошел под зеленым сводом, оставив ветку трепетать за спиной. — Спасибо, — пробормотал он, уже выпрямившись, и Боян уловил в его голосе ту самую теплую ноту, которую Цзиньань так тщательно скрывал. — Не за что, — он улыбнулся и снова легко направился за ним следом. Под тихие указания принца они совсем недолго добирались до другой стороны большого пруда — там, где вода становилась глубже и темнее, отражая небо, будто кусок полированного нефрита. — Здесь, — Цзиньань слегка потянул его за руку прямо к беседке. Боян кивнул, хотя тот не видел этого движения, и повел их по узкой тропинке, петляющей между кустов. Беседка оказалась маленькой и изящной: деревянные колонны, украшенные резьбой, легкая крыша с загнутыми краями, а вокруг… — Здесь столько цветов, — Боян засмеялся, оглядывая яркие пятна пионов, ирисов и нежных, похожих на звезды, соцветий, которых он даже не знал. Цзиньань лишь малость улыбнулся, отпуская его руку. — Ведешь себя, как ребенок… — Нет, — Боян тут же сменил тон на более мягкий, сжимая обратно его пальцы. — Они просто такие красивые… Боян улыбнулся и, не отпуская его руки, шагнул в беседку, где их ждала низкая скамья. — Так зачем искал меня? — спросил он у принца, присаживаясь рядом с ним. — Как раз для того, чтобы ты выбрал цветок для своей матери. Я ведь помню твою просьбу. Глаза Бояна слегка расширились от приятного удивления. — Ты правда запомнил такую мелочь? Даже после всего произошедшего?.. Он потянул его за ладонь и, не отпуская, опустил на свои колени, согревая ее без лишних движений. Наклонившись перед собой, Боян поймал взгляд принца — тот уже хотел что-то сказать, но слова застряли, когда тот зажал его руку. Цзиньань резко отвел глаза в сторону. Его пальцы слегка дрогнули в теплых ладонях Бояна. — Запомнил… — прошептал он так тихо, что слова едва долетели. Боян понимал, что не может сдержать глупую улыбку, которая так и просится заиграть на его лице. И все же… в следующий момент он осознал, насколько неуместен этот жест — держать руку наследника престола так, словно… словно они… «Что я делаю?..» Но отодвинуть руку принца в сторону не получалось. Он только выпрямился и перевел взгляд на их пальцы, аккуратно теперь поглаживая ладонь Цзиньаня, вновь чувствуя нарастающую тревогу в груди. — Почему же?.. — спросил Боян, тоже почти шепотом. «Что я спрашиваю, как дурак? Замолчи и возьми уже цветок». Тени от листвы играли на лице Цзиньаня, скрывая его задумчивое выражение. — Да потому что… — он замолчал, сжав зубы, борясь с собой. — Просто запомнил. Надоел уже. Медленно, давая время тому отстраниться, Боян поднес руку Цзиньаня к своим губам и коснулся теплой кожи на костяшках — будто пытался извиниться за все, чего не понимает в себе. «Я сейчас рассыплюсь прямо здесь. Что я делаю? Зачем?..», — но проще было просто сказать: — Спасибо… — прошептал он в эту тонкую кожу, чувствуя, как под ней резко участился пульс. Цзиньань прикусил щеку. Его пальцы судорожно сжались, но… не отдернулись. Тишина. Принц лишь немного насупил брови, чувствуя на своей руке чужие губы, которые с такой осторожностью и нежностью касались его. Несколько мгновений, и он вырвал руку так резко, что Боян едва не потерял равновесие. Когда он поднял голову, принц уже стоял у выхода из беседки, спиной к нему, с неестественно прямыми плечами. — Выбирай быстрее. Скоро второй прием, — бросил он через плечо обычным холодноватым тоном. Боян поджал губы, внезапно осознав всю тяжесть своего поступка. Сердце бешено колотилось, а в висках пульсировала смутная тревога. Он поспешно поднялся и выскользнул из беседки, стараясь не задеть Цзиньаня, спасаясь бегством от такого нервного момента. Перед глазами все еще стоял образ принца: его отведенный взгляд, дрожащие ресницы, легкий румянец на обычно бледных щеках… «Что я наделал?» — пронеслось в голове, и Бояну стало не по себе. Чтобы отвлечься, он резко направился к небольшому кусту у края беседки, где росли те самые алые цветы — маленькие, скромные, но удивительно яркие. Те самые, что встречали их при входе в сад. Те самые, что он сразу решил сорвать для матери. Боян наклонился, аккуратно выбирая самый красивый бутон. Его пальцы слегка дрожали, но он старался не думать об этом. Просто цветы. Просто для матери. Все нормально. Не нужно думать о большем. Он глубоко вдохнул, вдыхая сладковатый аромат, и на мгновение закрыл глаза. Но даже сейчас, даже здесь, он чувствовал на себе взгляд, ведь Цзиньань не ушел. Он стоял в тени беседки, молчаливый и неподвижный, и смотрел. Спокойно ждал его. Цзиньань тихо двинулся к нему, едва слышно ступая по мягкой траве. Боян почувствовал его приближение еще до того, как услышал шаги — спина сама напряглась, а пальцы невольно сжали стебель цветка. Принц присел рядом, слегка наклонив голову, наблюдая, как Боян перебирает алые бутоны. — Если хочешь, — начал он тихо, — я могу передать тебе семена любых цветов из моего сада. Боян замолчал, не ожидая такого предложения. Он поднял глаза и встретился взглядом с Цзиньанем — тот смотрел на него спокойно, почти мягко, словно ничего необычного между ними минуту назад не произошло. Матушка будет в восторге… Мысль о том, что он сможет привезти ей не просто цветок, а редкие растения, которые не водятся в их княжестве, заставила сердце Бояна учащенно забиться уже по другому поводу. Внутренне он обрадовался, но вместе с тем смущение снова накрыло его волной, ведь это означало, что Цзиньань помнит, заботится, предлагает больше, чем просто жест вежливости… Он опустил взгляд, рассеянно улыбнувшись в ответ, и кивнул: — Спасибо. Она будет очень рада… Еще и обрадуется, когда узнает, что цветы от тебя. Цзиньань легко сорвал алый цветок и протянул его Бояну. — Тогда начинай выбирать. Пальцы перехватили маленькое растение, и хотелось приподняться, чтобы огляделся в поиске новых цветов, но мысли вырвались быстрее: — Я рассказал своей матушке о тебе. Цзиньань слегка удивился, не ожидая такого признания. — И… что именно ты написал ей? — спросил он шепотом, с едва уловимой натянутой осторожностью в голосе. Боян почувствовал, как подступает жар к щекам. Опять… Он сперва делает, потом думает. Но отступать было некуда — слова уже сорвались, и теперь оставалось лишь говорить правду, какой бы неловкой она ни была. — Что познакомился с тобой, — начал он, медленно подбирая выражения, — и что… мне очень нравится проводить с тобой время. Тишина скользила между ними, и Боян не решался поднять взгляд, боясь увидеть насмешку или, что хуже, холодное отчуждение в глазах принца. Но вместо этого он услышал слабый, едва различимый выдох — Цзиньань наконец расслабился. Принц слегка отвел взгляд, его пальцы невольно перебирали край собственного рукава. В голосе, когда он заговорил, прозвучала странная смесь смущения и теплоты: — Я понял… — он сделал небольшую паузу, словно обдумывая слова. — Ну, выбирай давай. Я подожду тебя здесь. И перевел взгляд на Бояна, который уже молча поднялся, но все так и смотрел на него сверху-вниз. Он ожидал чего-то еще?.. — Потом… пойдем на прием вместе, — добавил Цзиньань уже тише, и тот улыбнулся ему. Боян стоял перед ним, залитый золотистым светом солнца, с цветами в руках и такой открытой улыбкой, что сердце принца невольно сжалось. — Ну все, иди давай, — цокнул языком наследник. — Смотришь на меня, будто увидел впервые. Но он так и не переставал улыбаться, его глаза светились теплом, когда Боян слегка склонился к Цзиньаню и потрепал того по макушке. Принц лишь немного зажмурился под его рукой — легкий румянец сразу же выдал его растерянность. Когда Боян наконец отступил на пару шагов, чтобы оглядеть сад в поисках новых растений для матушки, в его груди все еще жило это странное, согревающее чувство. И все же… Может, и вправду не думать сейчас ни о чем, кроме этой странной теплоты в груди? Не вспоминать ту странную ситуацию с сестрами, не ломать голову над тем, кого же хотели устранить тем отравленным документом, не терзаться мыслями об императоре и его неожиданном отъезде… Только вот этот миг. Только тихий шелест листьев, аромат цветов и доброта Цзиньаня. Только предвкушение того, как обрадуется матушка, когда он привезет ей эти прекрасные, невиданные в их краях растения. Боян глубоко вдохнул свежий воздух, ловя взгляд принца, который все так же сидел рядом, молчаливый, но уже не такой отстраненный. Под кронами древних деревьев, ему вдруг показалось, что все остальное — все эти заговоры, опасности, придворные игры — все это может подождать. Хотя бы еще пару дней.