Тени в золоте

Боян заметил, как Цзиньань понемногу начал закрываться в себе: его плечи напряглись, взгляд, обычно такой острый, теперь избегал встречи, словно ища опору в полу. Говоря все это, он казался одновременно и отстраненным, и болезненно сосредоточенным, будто каждое слово давалось ему с усилием. Не решаясь прервать, Боян опустил глаза на свои руки, лежащие на коленях Цзиньаня. Пальцы потянулись к напряженным мускулам, слегка поглаживая их — робко, почти неуверенно. Может, это глупо. Может, он сейчас взорвется в своем характере. Ян же сказал, возможно, из-за таких событий он принимает все слишком близко к сердцу. Но Цзиньань не оттолкнул его и не сказал ни слова против: его руки опустились на край кровати, нервно сжимая простыни. Кукла так и осталась возле него, тихо слушая рассказ вместе с Бояном. Тогда Боян лишь поджал губы, сдерживая вздох, и продолжил ждать — потому что иногда молчаливая поддержка значила больше, чем любые правильные фразы. — …Раньше во дворце жила госпожа Си Тянь. Она была наложницей. Если говорить в под… — он замолчал, будто наткнулся на стену в памяти. — Подроб… — В подробностях, — тихо подметил собеседник. — Да, я… забыл слово. Боян позволил себе легкую улыбку. Он точно запомнит, что Цзиньань иногда путается в словах и может что-то забывать. Вспомнилось то забавное «лу́на» вместо «руна» — тогда это его особенно развеселило. И все же принц был невероятно умен. Знать такой сложный иностранный язык, когда твой родной настолько далек от славянского — для Бояна это казалось почти невозможным. Он и сам бы, наверное, сдался, если бы вдруг начал учить маньчжурский. — Если говорить в подробностях, умерла она от отравления, — продолжил Цзиньань. — Я тогда был ребенком и ничего не понимал. Я лишь обрадовался, когда во дворце устроили пир в честь ее беременности. Просто… Понимаешь, чем больше детей у императора, тем больше шансов на то, что престол не будет пустовать. Или же… Жуйан сможет заключить политические союзы, если все же родится ребенок женского пола. Боян не совсем понимал всего этого. Наложницы, множество детей… Значит, здесь все еще существует гарем? В его княжестве от подобного отказались два столетия назад. Князь Вилен любил лишь свою жену, и даже мысль о других женщинах при дворе считалась теперь непристойной. В княжеской семье было лишь трое: князь, княгиня и Ян. Им хватало одного наследника — зачем больше? Любовь, власть, преданность — все это не дробилось между десятками людей, а принадлежало тем, кто был действительно дорог. А здесь… Чем больше, тем лучше. Боян едва сдержал содрогание. Сколько смертей породит такая традиция? Если каждый ребенок захочет власти, если каждый начнет бороться… Он видел, чем заканчиваются династические войны в исторических трактатах: яды в кубках, кинжалы в спину, братья, задушенные тугими веревками. Это же ужасно. Его пальцы непроизвольно сжались на коленях Цзиньаня — не поглаживая, а скорее цепляясь, будто он пытался удержать того от падения в пропасть. Может, наследник и правда чувствовал то же самое? Может, именно поэтому он сжимался в себе, как будто готовясь к удару? Нет… Он же обрадовался. Рассказать полностью о своих мыслях Боян не решился. Вместо этого он разжал руки, сделал вдох и тихо проговорил: — Получается, ты и тогда был единственным ребенком в императорской семье? — Да, первый и пока единственный, к сожалению. «К сожалению…». Боян слегка нахмурился от таких слов. Что он хотел этим сказать? Разве быть единственным наследником — не получить трон без преград? Цзиньань переместился выше — взобрался на постель, подхватив подушку на руки. Он перевел взгляд на Бояна, который так и сидел на корточках возле кровати, как щенок около пустой миски. — Иди ко мне, — позвал его наследник, похлопав ладонью по месту рядом с собой. И все бы ничего, но залез он аж на середину кровати. Боян уже мысленно закопал себя. Это… слегка переступало границы дозволенного. Забираться на постель наследника Жуйан? Да он даже к Яну не всегда так запросто лез на кровать — разве что в день Ивана Купала, когда оба перепили до беспамятства и уснули в обнимку, смешав ворох конечностей и проклятий наутро. Но то — Ян. Свой. А Цзиньань… Цзиньань — будущий император. На каком расстоянии от него можно расположиться? А если случайно коснуться? А если не коснуться, не сочтет ли он это за неуважение? Он же, вроде бы, не против того, чтобы его касались. А если все же… — Ты собираешься замереть там навечно? — Цзиньань приподнял бровь, и Боян понял, что промедление уже само по себе провинность. Сжав зубы, он вскарабкался на кровать, неловко, одну руку опирая о матрас, другую — бестолково прижимая к груди, будто его могло что-то защитить, и уселся ровно на краешке, готовый в любой момент сорваться вниз. — Боян, — Голос Цзиньаня звучал плоским, но в уголке рта дрогнуло. — Ты действительно собираешься сидеть там, как служанка, ожидающая приказа? Боян молча стянул с себя сапоги — слишком резко, так что один чуть не отлетел под стол, и взобрался на постель, явно смутившись такому разрешению. Он устроился напротив Цзиньаня, скрестив ноги, но так, чтобы их колени не соприкасались — ровно на расстоянии, которое считалось приличным между наследником и… кем он тут вообще был? Гостем? Случайным спасителем наследника? Неудобной мыслью, застрявшей в голове у придворных? Кровать, мягкая и просторная, теперь казалась ему размером с ладонь. Каждый вдох казался нарушением какого-то негласного правила. — Расслабься, — Цзиньань провел пальцем по узору на подушке, не глядя на него. — Ты сидишь, словно меч проглотил. Боян попытался безуспешно разжать плечи и выдавил из себя: — Просто… у нас не принято… — Что не принято? — наконец принц поднял на него глаза, и в его взгляде мелькнула острота — любопытство и вызов. — Забираться на постель к малознакомым людям, — честно выпалил Боян и тут же пожалел, потому что Цзиньань замер, а потом рассмеялся — сдавленно, и почему-то этот смех совсем не обрадовал уши. — …Малознакомым, — повторил тот тихо, нарочито медленно. Боян почувствовал, как жар растекается от шеи к ушам. Когда он станет хоть немного увереннее в этой проклятой стране? — Боян, — обратился Цзиньань еще тише. — Почему ты так реагируешь на меня?.. — Я… Я только с княжичем настолько близок, поэтому мне неловко. Все же, ты намного выше меня по статусу… — пробормотал он себе под нос, растирая икры ладонями. Как убежать отсюда?.. Боян ловил себя на этом раз за разом: только в моменты реальной опасности он мог забыть, что перед ним наследный принц. Когда нужно было тащить бессознательного Цзиньаня из сада… Или же когда он сам того просил. Не считать его наследником, когда они вместе. И все будто было просто, но сейчас… Цзиньань позволил ему быть расслабленным. Разрешил не сыпать титулами, когда они одни. Даже иногда капризничал, как мальчишка с улицы. И все же Боян терялся между тем, что чувствовал, и тем, что знал о правилах. Он поднял глаза, и дыхание застряло в горле. Цзиньань сидел, сгорбившись над подушкой, взгляд рассеянно блуждал по вышитому журавлю. Пальцы медленно теребили золотые нити, будто пытались распустить весь этот роскошный узор нить за нитью. Он выглядел не просто задумчивым. Не холодно-отстраненным, как во время накатывающего чувства обиды. Он был грустным. И это было хуже всего. Боян тут же почувствовал, как что-то болезненно сжалось у него внутри. Он снова, совершенно ненамеренно, задел какую-то потаенную струну. Но какую? Разве для наследника его скованность могла что-то значить? Прежде чем осознал свои действия, Боян уже протянул руку, мягко остановив беспокойные пальцы Цзиньаня. Тот резко поднял голову. — Прости, — прошептал Боян, внезапно осознав, как близко они сидят. — Я не это имел в виду… Цзиньань лишь легким движением откинул его руку в сторону, вновь вцепившись пальцами в подушку. — Не так и важно, — его голос звучал неестественно ровно, но глаза выдавали совсем другое. — Нет, важно. Ты ведь наследный принц этой империи, а я здесь — никто. К тому же мы знакомы всего пару дней… — Пару дней тебе не хватило, чтобы понять, как мне тяжело? — перебил он громче, теперь уже сжимая подушку. — Не доходит, что я ненавижу иметь такой статус? Голос Цзиньаня повышался с каждым словом, как фитиль горящей бомбы, и Боян понял, что его собственное дыхание стало слишком прерывистым. Наследник ожидал ответ, упрек, возражение, но Боян в моменте лишь молча отвернулся от него. Только сейчас Цзиньань осознал, что его голос звучал слишком громко, слишком резко. Пальцы непроизвольно сжали шелк. Он повысил голос… На Бояна. На того, кто спас ему жизнь. На того, кто рассказывал ему истории, чтоб он не скучал в одиночестве. Стыд накатил волной — жгучий, удушающий. Он, наследный принц, который годами оттачивал ледяное самообладание, сорвался на том, что Боян слишком много думает. Несколько долгих секунд — ни звука. И только потом, сдержанно, почти шепотом послышалось от Бояна: — Прости. Я понял. Прежняя скованность растворилась в мгновение ока. Он перебрался ближе, их колени теперь соприкасались — даже не задумался, просто двигался, повинуясь какому-то внутреннему импульсу. Мягко, но настойчиво вытащил подушку из сжатых пальцев принца, переложив ее за свою спину — подальше от разрушительного касания. Золотой журавль был уже наполовину распорот, нити торчали беспорядочно, будто раны. — Прости… — Боян наклонился чуть ближе, голос его звучал приглушенно. — Я не хотел снова тебя расстроить. Руки принца, лишенные подушки, беспомощно сжались в воздухе, а затем упали на колени. Он опустил взгляд, и в этом жесте было что-то по-детски потерянное. Цзиньань и сам не понимал, что делать с этой яростью, с этим отчаянием, которое вдруг вырвалось наружу. Боян видел, как дрожит его нижняя губа. Видел, как напряжены плечи под тканью легкого халата. И тогда он сделал то, за что, возможно, потом ему придется отвечать — обнял его. Не как того, кто выше его по статусу. А просто как Цзиньаня. Как тому и хотелось. Если он так говорит, значит, нужно привыкнуть смотреть на него без статуса. Общаться так же свободно, как и с Яном. Но… можно ли вправду себе такое позволить? — Я хочу иметь кого-то, на кого можно было бы перекинуть весь свой груз… — смягчился Цзиньань. — Я это понял спустя несколько лет после смерти госпожи Си Тянь. В прошлом мне хотелось быть близким с кем-то, сейчас же — хочу быть свободным. «Он хочет сбежать от темы?» Сбежать от того, что сорвался. От стыда. От этой висящей между ними неловкости. Ведь так? Ну, ничего страшного… И Бояну ничего не оставалось, кроме как продолжать его слушать. Пальцы Цзиньаня неуверенно поднялись, едва касаясь спины Бояна — словно боялись поверить, что это разрешено. Его щека опустилась на плечо, тяжелая и теплая, а взгляд переместился в окно. Теперь Боян наконец понял, что Цзиньань имел в виду, когда говорил, что «к сожалению, единственный наследник». Это было желание иметь кого-то близкого, которое со временем превратилось в чувство безысходности. — Я эгоист… — прошептал Цзиньань, и голос его звучал так жалобно, что у Бояна сердце перевернулось. Он перевел на него взгляд, но видел лишь затылок — гладкие, чуть запутанные волосы. Щека по-прежнему прижималась к его плечу. Наследник будто боялся, что если оторвется — все рассыплется. Боян медленно поднял руку, осторожно положил ладонь на его голову. Пальцы утонули в мягких прядях, слегка поглаживая их. — Ты совсем не такой, — сказал он тихо. Цзиньань не ответил. Его пальцы на спине Бояна сжали ткань рубахи, крепко-крепко, будто он и правда боялся, что его сейчас оттолкнут. — Ты просто… устал, — добавил Боян, и это прозвучало как: «я здесь». Цзиньань вдруг сильнее вцепился в него, и Бояну стало неловко: ну вот, теперь наследник Жуйан буквально висел на нем, как опьяневшая знать на плечах у слуг после пира. — Если бы не голод, все было бы в порядке, — пробормотал Цзиньань приглушенным голосом, но уже без дрожи. Боян слегка нахмурился, не переставая механически поглаживать его по голове. Что за чертовщина? То он кричит о статусе, то нежится, как избалованный кот, то резко перескакивает на голод… Он что, голоден? — М-м? — осторожно промычал он, чувствуя, как пальцы Цзиньаня впиваются ему в спину. — Голод, — повторил тот упрямо, будто это объясняло абсолютно все. — Тогда во дворец был вызван человек, который видит будущее. Дрянь полная. Боян улыбнулся. Он что, и такие слова на славянском знает? А если еще и ругаться начнет, то его осторожно остановить или послушать? Если он собьется в таких словах — Боян боялся, что не сдержится в смехе. — Император вызвал его, чтобы он решил проблему с голодом в стране и предсказал судьбу империи, — наконец Цзиньань расслабил руки и отстранился от Бояна, задев затылком его щеку. Тот лишь рассеянно моргнул, выпуская его из рук. Вот уж действительно — принц мазнулся, как кот, которого приласкали. — А этот забулдыга наговорил лишь чепухи полной: «Ползет змея с двумя головами. Одна из них — любимая женщина, вторая — смерть твоего рода», — он перевел взгляд на Бояна, явно готовясь размахивать руками от ярости. «Забулдыга»… Нет, ну это… Боян и слова не успел вставить, как Цзиньань сразу же начал лепетать по новой: — Придурок полный. Именно из-за него император посчитал дитя в утробе наказанием для империи. Боян замер, переваривая слова Цзиньаня. Император решил, что «нерожденный ребенок — это и есть проблема»? Это звучало настолько абсурдно, что даже сквозь остатки растерянности в груди защекотало нервным смехом. Особенно с учетом того, что ругательства, пусть и такие безобидные; исходили от наследного принца, да еще и в такой ситуации: с растрепанными волосами и слегка покрасневшими щеками от сдерживаемых эмоций. Боян почувствовал, как в уголках губ предательски дрогнуло. Можно ли тут вообще улыбаться? Он быстро поджал губы, опустив взгляд на их колени — соприкасающиеся, но уже без прежней неловкости. — Извини, но император… — начал он осторожно, подбирая слова, которые не взорвут хрупкое перемирие, — …видимо, очень оригинально мыслит. Цзиньань фыркнул — то ли от возмущения, то ли от неожиданного облегчения. — Оригинально? — переспросил он, и в голосе зазвучали знакомые нотки язвительности. — Он назвал это «проклятием небес за недостаточное усердие в молении». Боян невольно поднял глаза и тут же пожалел. Цзиньань смотрел на него в упор, и в этом взгляде читался немой вызов: «Попробуй только засмеяться». Пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки. Ну, теперь ему точно конец. — Было бы смешно, если бы он не решил забрать жизнь госпожи Си Тянь, — и это прозвучало так резко, что весь смех пропал в одно мгновение. Боян теперь смотрел на него в немом вопросе и уже с полной серьезностью в глазах. — Си Жань… это сестра госпожи Си Тянь. Она узнала об этом, и я… не знаю почему, но отравила ее. Убила первой. — Значит… это просто недоразумение? — спросил Боян, не понимая всей ситуации в целом. Все это казалось странным. Зачем убивать родную сестру? Неужели вместе сбежать из дворца было сложнее, чем пойти на убийство? — Голод прекратился через месяц, когда исполнили приказ императора. Си Жань казнили. «Три жизни одним махом…» Мысли в голове Бояна крутились, как осенние листья в вихре: беспорядочно и неумолимо. Если две головы змеи — это те самые госпожи… Засуха действительно прекратилась, когда обе женщины отправились в мир иной. Слишком удобное совпадение, чтобы быть просто игрой судьбы. А тот ребенок в утробе? Что, если бы он родился? Стал бы новой «головой»? Или жертвой следующего пророчества? Какая жуткая страна. Даже рождение ребенка во дворце может быть не благословением, а лишь отсрочкой перед следующим ударом судьбы. Боян сглотнул, внезапно вспомнив, насколько зыбкой была жизнь в этих стенах. В его родном княжестве подобные вещи считались дикостью: там верили в волю богов, но не приносили ей в угоду нерожденных младенцев. — Цзиньань… — начал он осторожно, интересуясь. — Есть ли какое-нибудь пророчество, которое предназначалось и тебе? — «Две тени следуют за ним. Только одна — его». Боян почувствовал, как в висках застучало. Две тени? Одна — его?.. — Что это значит? — спросил он, хотя по внезапной тяжести в груди уже догадывался, что ответ ему не понравится. Цзиньань лишь пожал плечами, но в этом жесте не было беззаботности. Только привычная, выстраданная безучастность. — Кто-то говорит, что меня собираются убить. Слова повисли в воздухе, острые и неумолимые, как лезвие над шеей. Боян внутренне сжался. — И… тебе не страшно? — прошептал он. — Если первое пророчество о сестрах сбылось? А покушение на тебя… Цзиньань наконец поднял на него взгляд, и Боян увидел в этих глазах не страх, а что-то куда более горькое — усталую покорность. — Страх ничего не изменит. Пророчества — как дождь: если уж начались, нам остается только ждать, когда они пройдут. Он говорил это так спокойно, будто обсуждал прогноз урожая, а не собственную возможную смерть. Боян неосознанно потянулся к его руке, сжимая ее в своих ладонях — слишком сильно, будто мог таким образом защитить его от всего. — Это… — голос его дрогнул, — никак не может быть правдой. Цзиньань слабо улыбнулся, но в этой улыбке не было ни надежды, ни веры. — Все, что отбрасывает тень, рано или поздно умирает. С этим нужно смириться. Боян склонился над рукой Цзиньаня, его пальцы без его же ведома начали поглаживать ладонь, медленно, почти задумчиво. Кожа под подушечками была теплой. Он еще живой, на данный момент… Почему ему стало так не по себе? Что, если прямо сейчас, в эту самую секунду, где-то в темном уголке дворца уже затаилась смерть, готовая наброситься на наследного принца? Боян почувствовал, как тревога сжала его сердце, если бы кто-то схватился за этот орган ледяной рукой. Цзиньань молча наблюдал за ним. Видел, как нервно дергается краешек его губ, как глаза бегают по линиям его ладони, будто Боян пытался прочесть в них ответ, разгадать судьбу, спрятанную в складках кожи. «Зря я это рассказал». Мысль пронзила Цзиньаня неожиданно остро. Он не привык, чтобы кто-то боялся за него. Не привык, чтобы чьи-то пальцы дрожали, касаясь его. — Боян, — тихо назвал он его имя, и голос звучал мягче, чем он планировал. Тот слегка вздрогнул, словно очнувшись, и поднял на него глаза — широко раскрытые, почти испуганные. — …Да? Цзиньань хотел сказать «забудь», «это неважно», «я привык» — но вместо этого его рука потянулась к лицу Бояна. Снова он так и не прикоснулся. Ладонь резко опустилась на его собственное колено. — Ничего, — проговорил он, отводя взгляд. — Просто… не думай об этом. Но Боян уже не мог не думать. Он уже знал, что сделает первым делом, когда вернется к себе. Эти пророчества и ситуация с сестрами казалась до невозможности странной. Подождите… Цзиньань хотел прикоснуться к его щеке? — У меня на лице что-то?.. — рассеянно спросил Боян, касаясь ладонью своего лица. Цзиньань фыркнул носом и толкнул того коленом — резко, но без настоящей силы. Ему что-то не понравилось. — Да. Веснушки. Захотелось проверить, не рисуешь ли ты их каждое утро перед выходом в свет. Ох, в очередной раз эта язвительность. Боян пока не умел читать его, как раскрытую книгу, но обязательно научится. Обязательно. Он улыбнулся, сам не зная почему, и сказал: — Если ты снова из-за меня расстроишься, скажи мне сразу, пожалуйста. Так я буду понимать, в чем моя вина, и непременно исправлюсь. Цзиньань смутился, и Боян это заметил. Наследник отвернулся, но было поздно: кончики его ушей порозовели, пальцы сжали край свободных одежд. Боян затаил дыхание, ожидая привычной колкости, язвительного замечания, которое вернет им безопасную дистанцию… Но вместо этого услышал лишь тихое, почти невнятное: — Постараюсь. Одно слово, которое перевернуло все. Боян почувствовал, как что-то теплое и щемящее разливается у него в груди. Это было страшнее любой угрозы, потому что такую сторону Цзиньаня он еще ранее не открывал для себя. Он неосознанно протянул руку, но остановился, вдруг осознав, что сейчас любое прикосновение может стать либо спасением, либо разрушением этого момента. Палец все же уткнулся в его плечо, и тот переместил взгляд уже на Бояна. — Проткнуть меня вздумал? — Волосы, — вдруг буркнул Боян, его пальцы потянулись вперед, подхватывая передние пряди Цзиньаня, небрежно отводя их за раскаленные уши. — Зрение испортишь… Цзиньань резко подался назад, словно от горячего пламени. — Прекрати меня вот так касаться!.. — вырвалось у него неожиданно пискляво, и он сам тут же скривился от ужаса перед этим дурацким тоном. Он никогда так не говорил. Никогда. Боян застыл с глупой ухмылкой, руки замерли в воздухе, будто пойманные на месте преступления. — Прекрати, — передразнил он таким же писклявым голосом, но тут же получил толчок коленом. — Молчи! — принц повысил тон, но эффекта это не имело — Боян теперь вовсю трясся от смеха, легонько постукивая его по коленке. — У тебя такой голос был забавный! — смеялся Боян, прикрывая глаза от хохота. Тогда Цзиньань почувствовал это снова — странное чувство, когда смотрел, как тот заливается смехом, как глаза его блестят от веселья, а губы растянуты в беззаботной улыбке. «Почему он… Почему он такой…» Мысль оборвалась, не успев оформиться. Вместо нее в голове звенело лишь одно: «Хочу, чтобы он продолжал. Хочу, чтобы он…» Но Цзиньань так и не понял, чего именно он хотел. Он просто внезапно притих, смотря на Бояна. Его пальцы теперь неуверенно потянулись к нему, слегка встряхнув за коленку, привлекая внимание. Боян тут же успокоился, улыбка застыла на губах. — А? Что такое? Но наследник выглядел рассеянным: взгляд скользил мимо, щеки горели нездоровым румянцем, губы были слегка приоткрыты, словно ему не хватало воздуха. Улыбка Бояна исчезла мгновенно. — Тебе плохо? — он наклонился ближе, ладонь потянулась к порозовевшему лбу. — Ты красный. Цзиньань вздохнул — слишком глубоко, будто после пытаясь вдохнуть невидимую нить самообладания — и отмахнулся. Уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбки. Руки аккуратно убрали пальцы Бояна со своего лба. — Ничего. Просто… душно. — Уверен? Голова не кружится? — Что? — Голова не кружится? — переспросил Боян, уже всерьез беспокоясь. Не удержавшись, он, как и раньше, провел ладонью по его лбу, отводя пряди в сторону. Принц неловко покачал головой, но не в ответ на вопрос, а будто пытаясь рассеять туман в собственных мыслях. — Я просто не понял смысл твоих слов, — проговорил он наконец. — Что значит «голова кружится»? — Я спрашиваю, хорошо ли ты себя чувствуешь, — он намеренно замедлил речь, словно разговаривая с ребенком. — Ты выглядишь… нездоровым. — Голова кружится… — пробормотал Цзиньань, опуская взгляд. — Кружится?.. — «Голова кружится» — это значит, что она болит? — спросил внезапно он. Боян чуть не споткнулся мысленно, но быстро понял, что Цзиньань лишь запутался в словах. Он оперся рукой о кровать, не сводя с него глаз. — Что-то вроде того. Так что? — Я в порядке. Душно просто, сказал же, — он разгладил постельное около себя, медленно водя рукой в сторону и обратно, не поднимая взгляда. — Не открывай окно… — наследник сразу же понял мысли Бояна, обращаясь к нему тихо. — Ладно, — он позволил себе улыбнуться, но уже мягче, без прежней дурашливости. — Тогда, может, чаю? Или просто посидим так? Цзиньань наконец поднял глаза — они все еще были слегка влажными по краям, но уже не такими растерянными. — Посидим, — прошептал он, и в этой фразе было столько усталого облегчения, что Бояну вновь захотелось… …обнять его. Но вместо этого он лишь осторожно потянулся к забытой подушке. — Вот, — протянул ее Цзиньаню, как мирный флаг после битвы. — Ты ее почти распорол. — …А где та кукла? — спросил принц, беря подушку в руки. Боян моргнул. Игрушка от Власты? Он и правда совсем забыл о ней. — Сейчас… — он оглядел постель, но среди складок шелка ничего не было. Перегнувшись через край кровати, Боян плюхнулся на живот, свесив голову вниз. Ага — кукла лежала на полу, словно специально откатилась туда во время их возни. — Вот же ты, — прошептал он, осторожно подцепив ее за одежку. Когда он поднялся, протягивая игрушку Цзиньаню, тот смотрел на него слишком внимательно, с каким-то странным выражением, будто видел впервые. — …Что такое? — Боян неуверенно пошевелил куклой в воздухе. Цзиньань резко моргнул и принял ее, пальцы слегка дрогнули при касании к куколке. — Ничего. Просто… ты выглядел смешно, когда висел вниз головой. Но он почему-то не улыбался. Боян прищурился, всматриваясь в глаза наследника. Он лишь недавно подметил эти странности во взгляде Цзиньаня. То его глаза будто теряли фокус, становясь стеклянно-пустыми, словно он смотрел куда-то сквозь окружающий мир. То, наоборот, его взгляд превращался в настолько пристальный, что Боян чувствовал себя как насекомое, приколотое булавкой к коллекции — особенно когда принц слегка щурился, будто пытался разглядеть что-то внутри него. — Слушай… — Боян осторожно коснулся его запястья. — У тебя… со зрением все в порядке? Цзиньань медленно моргнул, будто возвращался из далекого путешествия, и перевел взгляд на свое запястье, которое согревалось под чужой ладонью. — Вижу не очень, — равнодушно ответил он. — Но не мешает. Боян нахмурился: — Как же ты тогда… — Пишу? Читаю? Держу меч в руках? Живу? — легкая усмешка скользнула по его губам. — Привык. Он вдруг наклонился вперед, сократив расстояние между их лицами до опасного минимума. — Вот сейчас, например, — его дыхание коснулось кожи Бояна, — я без затруднений могу пересчитать твои веснушки. Боян не отпрянул, лишь нервная улыбка показалась на его губах. И правда, в секунду тело будто напряглось под очередным взглядом принца. Кровь запульсировала еще быстрее, а голова моментально разболелась, напоминая о недосыпании. — Стесняешься? — Цзиньань откинулся назад с видом кота, насытившегося зрелищем мышиной паники. Первый начал — первый и сдался. Впервые он подавил в себе явное смущение, прикрывая ее своей улыбкой, а не строгим тоном. — Голова болит просто… — ответил Боян, уходя взглядом. — …Кружится? — Да, — улыбнулся он в ответ. — Именно так — кружится. Цзиньань скользнул взглядом по темным кругам под глазами Бояна. — Можешь идти спать, — проговорил он, отводя глаза к окну. — Меня же просили остаться с тобой на полдня, — ответил Боян упрямо. Цзиньань сжал зубы. Глупо. Конечно, глупо. Но почему-то мысль, что Боян не спит из-за него, резала сильнее, чем должна была. — Ложись здесь. — Что? — Боян на секунду поперхнулся. — Говорю тебе, чтоб ты поспал у меня. Я никуда не денусь, а ты рядом со мной — исполнишь просьбу в любом случае. — Я же в уличной… — начал он, но Цзиньань лишь цокнул языком, как нянька перед неуступчивым ребенком, и толкнул его в плечо — несильно, ровно настолько, чтобы Боян плюхнулся на кровать. Он совсем растерялся, когда наследник так запросто повалил его. Боян ухватился за край одеяла, натянув его до подбородка, и только тогда осознал — лежит там, где обычно располагаются ноги, а его голова безнадежно обходится без подушки. Хотелось приподняться, но Цзиньань уже швырнул в его сторону подушку. Та мягко шлепнулась рядом с его головой и слегка задела ухо. — Я постараюсь не уснуть, — пробормотал наследник, утыкаясь лицом в свою подушку по другую сторону кровати. — А пока… отдыхай. Его голос звучал тихо и спокойно, но в словах сквозила теплота. Цзиньань сейчас заботился о нем?.. Боян осторожно подтянул подушку под себя, понимая, что ему становится по неизвестной причине слишком жарко. «Он… правда разрешил мне спать здесь?» Но спрашивать вслух не решился. Вместо этого лишь устроился поудобнее, стараясь дышать тише. Тишину нарушало только ровное дыхание да редкие шорохи ткани, когда кто-то из них невольно менял позу. Боян сжал веки покрепче, стараясь не шевелиться слишком часто. «Угораздило же…» — Перестань вертеться, — донесся сонный голос с другой стороны кровати. Боян тихо съежился под одеялом. — Я не… — Спи. И странное дело — через пару минут он и правда начал проваливаться в сон, убаюканный чужим дыханием где-то рядом. Прошел примерно час тихой дремоты, когда сознание Бояна тонуло во сне, а мысли Цзиньаня путались, как нити в руках нерадивой пряхи. Принц лежал неподвижно, прислушиваясь к редким шорохам — Боян ворочался во сне, бормотал что-то невнятное, вздыхал. Наконец не выдержав, он осторожно приподнялся. Перед ним лежал спящий Боян — растрепанный, одна рука беспомощно свисала с кровати. Должно быть, смешно. Но улыбнуться не получилось. Он чувствовал, как в груди в эту же минуту что-то сдавливается — то же самое, уже знакомое ему, будто кто-то невидимый стискивает сердце. «Что это?..» Цзиньань прижал ладонь к груди, пытаясь унять странное сжатие внутри. Оно было знакомым — таким же, как тогда, когда Боян впервые назвал его по имени, а не титулом. Как сегодня, когда тот смеялся до слез. Раздражение? Нет, слишком теплое для злости. Страх? Но он не боялся Бояна. …Может, это стыд? Стыд от того, что он должен быть холодным наследником, но сидит здесь и смотрит на него, не понимая собственных чувств? Или… Дыхание на миг перехватило — это что-то еще более невыносимое? Цзиньань нахмурился, не понимая, куда деться от этой непонятной слабости. Он хотел раздраженно толкнуть Бояна, чтобы тот перестал так нелепо спать. Хотел отвернуться и сделать вид, что ничего не заметил. Но вместо этого лишь осторожно поправил свисающую руку, укладывая ее обратно на кровать. Он лег обратно, уткнувшись лицом в подушку, и зажмурился. Образ спящего Бояна — беззащитного, теплого, близкого — не исчезал, даже когда он закрывал глаза. Дверь покоев бесшумно приоткрылась через несколько минут. Айсулу замерла на пороге, застыв в странной позе: одной рукой придерживая дверь, другой сжимая склянку с лекарством. Она выглядела отдохнувшей, но глаза были округлены от неожиданности. Ее взгляд скользнул к спящему Бояну, прилипшему щекой к подушке. Позже — к Цзиньаню, с лицом, на котором еще не стерлось странное, почти растерянное выражение. Молчание затянулось. Цзиньань первым опомнился: — Он… видимо, не спал всю ночь, — глупо пояснил он, приподнимаясь, словно это что-то объясняло ей. Айсулу медленно приподняла бровь. Взгляд ее ясно говорил: «И поэтому он теперь в твоей постели?» Она плавно скользнула в комнату, прикрыв за собой дверь. Ее движения были бесшумными — годами выработанная привычка не тревожить кого-либо во дворце. Она присела на край кровати рядом с Цзиньанем, так, чтобы не потревожить спящего Бояна. Склянку с лекарством поставила рядом с остывшей пиалой супа — видимо, наследник ее так и не доел. — Он не отходил от тебя ни на шаг, что уснул прямо здесь? — прошептала она, кивнув в сторону Бояна. В ее голосе не было ни укора, ни насмешки. Цзиньань ничего не ответил. Он лишь скосил взгляд на Бояна — на его растрепанные волосы, на руку, которая снова свисала с кровати, на беззащитно приоткрытый рот. — У него разболелась голова, — продолжил он, — поэтому я и разрешил поспать здесь. Айсулу склонила голову, но уголки ее губ дрогнули в понимании. — Мне кажется, он и правда не смыкал глаз всю ночь, — тихо согласилась она. Айсулу наблюдала, как пальцы Цзиньаня бессознательно теребят складки простыни. Его взгляд раз за разом возвращался к спящему Бояну — быстрый, крадущийся, будто боялся застукать самого себя. Она наклонилась чуть ближе, голос ее стал тише шороха шелка в комнате: — Как он тебе?.. Сошлись? «Сошлись»? Она сказала это так, словно они с Бояном были как две детали механизма, которые нужно подогнать друг к другу. — Он… — голос подвел, и, чтобы не слышать себя, он принялся мять подушку. — Не знаю… Слишком много говорит. — Да уж, — хмыкнула она, когда Боян во сне беспечно перевернулся, даже не подозревая, что за ним наблюдают. Айсулу задержала взгляд на Бояне, его ровном дыхании, расслабленных чертах. Потом снова перевела глаза на Цзиньаня. Его пальцы все сжимали ткань, пытаясь ухватиться за что-то неуловимое. — Может, дело не в том, что он много говорит, — прошептала она, — а в том, что ты выбираешь его слушать? Боян на кровати пошевелился, и оба замолчали, затаив дыхание. Но он всего лишь вздохнул во сне и уткнулся лицом в меховое одеяло. Цзиньань подперел щеки ладонями, локтями уткнувшись в колени, и посмотрел на нее точно так же, как тогда, когда ему было шестнадцать. Те же чуть расширенные глаза, тот же невысказанный вопрос: «Что мне делать, Айсулу?..» Восемь лет назад он совершенно случайно где-то потерял свой меч, который подарил ему император. Позже вещь нашлась на лужайке около уличного рынка. Служанка, отвечающая за питание во дворце, направилась тогда прикупить чего-либо для приготовления ужина. Закупив все, она свернула на маленькую лужайку, собирая травы по просьбе лекаря. В зеленой высокой траве неприметно сверкал меч на солнце, который та и заметила. Тот день она помнила до сих пор — как он метался по дворцу, бледный, с пересохшими губами, обыскивая каждый закоулок. Императорский подарок. Потерять его было равносильно предательству. — Помнишь нашу старушку? — тихо спросила Айсулу, наблюдая, как его губы бессознательно сжимаются в линию. — Нашу старушку?.. — Ту, что нашла твой меч. Вышла на рынок за едой и травами для лекаря, а вернулась с твоим клинком за пазухой. — …Да. — Она тогда чуть не умерла от страха, — Айсулу вздохнула с улыбкой и потянулась вперед — поправила его растрепавшиеся волосы, смахнула непослушную прядь со лба. Точь-в-точь как тогда, чтобы успокоить его. — И почему ты ее вспомнила? — прошептал Цзиньань с вопросом. — Ты сейчас на меня смотришь как и тогда, — она слегка отстранилась, глядя на него с заботой. — Ты не понимаешь, что тебе делать, ведь так?.. Что случилось? — …Я не хочу говорить об этом, — проговорил он себе под нос сдавленным голосом, отводя от нее взгляд на спящего Бояна. — Не сейчас. Айсулу не стала настаивать. Она лишь мягко поднялась с кровати, склонилась к нему — и губы ее, теплые и легкие, как крыло мотылька, едва коснулись его виска. Там, где пульс бился слишком часто, выдавая все, что он так тщательно пытался скрыть. — Ладно, — прошептала она, отстраняясь, но ее пальцы на мгновение задержались у него на плече. — Но помни… Она сделала паузу, поймав его взгляд — тот самый, из шестнадцати лет, из потерянных мечей, из всех тех раз, когда он не знал, как попросить о помощи. — Я всегда рядом. Даже когда тебе кажется, что говорить не о чем. Цзиньань улыбнулся, и в глазах осталась та же глубокая, знакомая ей грусть. Айсулу заметила. Конечно, заметила. Она всегда замечала, но промолчала. Она знала его слишком хорошо — если надавить сейчас, если попытаться разговорить, он тут же захлопнется, как раковина, и тогда уже никакими силами не достучаться. — Спасибо, Айсулу… Спасибо, что не спрашиваешь. Спасибо, что понимаешь. Спасибо, что ты просто… есть. Она кивнула, делая вид, что не видит, как он быстро проводит рукавом по глазам. — Ну все, — вздохнула она, резко поворачиваясь к спящему Бояну, чтобы дать ему сохранить лицо. — Его нужно разбудить. Я уж побуду с тобой до вечера, а на ночь поставлю охрану у твоих покоев. Айсулу склонилась над Бояном, легонько похлопала его по плечу. Тот недовольно заворочался, сонно буркнув: — Отстань, Цзиньань… Уголки губ Айсулу дрогнули. Она перевела взгляд на своего мужа — тот сидел, сжав пальцы на коленях, но глаза его не отрывались от Бояна. Тот приоткрыл один глаз, ожидая увидеть знакомые черты принца, но вместо этого перед ним возникло круглое личико с двумя аккуратными косами, ниспадающими на плечи. Он резко приподнялся на локтях, сон как рукой сняло. — Госпожа, простите меня… — Боян спешно стал подниматься с постели, но маленькая ладошка легла на плечо, останавливая его. — Спасибо, что посидел с ним. Я очень благодарна тебе. Боян вскинул взгляд на госпожу — в ее глазах не было видно какой-либо ярости, что он вот так просто спал в постели наследника. Она совсем не злилась, что тот не послушался ее до конца, оставив того одного в сознании, а сам уснул. Он кивнул, виновато натягивая на себя улыбку. — Можешь идти к себе. Все в порядке, — руки ее разгладили воротник Бояна — перекошенного от того, что кто-то слишком часто крутился во сне. Боян посмотрел на Цзиньаня, тепло ему улыбнувшись. Тот лишь поджал губы, встречаясь с ним взглядом. Потом — резко отвернулся к окну, внезапно будто заинтересовавшись чем-то в саду. — Простите, госпожа, — Боян снова обратился к Айсулу, натягивая сапоги, — не хотел вот так… вышло неловко. Айсулу лишь махнула рукой, поправляя складки на простыне: — Ничего страшного. Иди, отдохни. Когда дверь за Бояном закрылась, в комнате повисла тишина. Цзиньань все еще сидел под меховым одеялом, разглядывая сад. — Ты слишком строг к самому себе, — мягко сказала Айсулу, присаживаясь рядом с ним и беря в руки маленькую склянку с отваром. — Ты о чем? — он наконец повернулся к ней. Она покачала головой, отвечая на вопрос одним молчанием — это окончательно вогнало Цзиньаня в состояние легкой рассеяности. Страшно, ведь даже она может догадаться о его душевном состоянии, а он сам — нет, сколько бы не пытался. Боян шел по дворцовым коридорам, ступени под ногами отдавались глухим эхом. В голове путались мысли: «Госпожа видела, как я спал… в постели наследника. В постели ее мужа…» Он резко остановился, тряхнув головой. «Стоп, при чем тут вообще, что он ее муж?..» Щеки вспыхнули, и он шлепнул себя ладонями по лицу, пытаясь прогнать навязчивые образы. Вместо этого перед глазами всплыло другое — пророчество. «Две тени следуют за ним. Только одна — его». Это ведь просто слова, которые нашептал кто-то в бреду. Разве не так? Все это — просто слова, брошенные кем-то в надежде посеять страх, заставить усомниться в себе. Разве не князь учил его, что судьбу куют своими руками, а не следуют слепо чужим предсказаниям? «Ты не доживешь до своего венчания — утонешь весной, как птицы утром защебечут. Я вижу, как вода тебя забирает, мальчик…» Старухины слова, как ледяные осколки, вонзились в память. Лето тогда стояло знойное, и даже тень от княжеских стен не спасала от жары. Маленький Боян, с деревянным мечом за поясом, сидел на корточках у самой кромки воды, пуская плоские камешки «блинчиками» по гладкой поверхности. — Опять мимо! — фыркнул Ян, скрестив руки. — Давай я покажу, как надо. Он поднял с земли камень, занес руку для броска — и вдруг оба вздрогнули. Чья-то тень упала на них со спины. Старуха. Она стояла так близко, что Боян почувствовал запах сушеных трав и старой кожи. Ее пальцы, узловатые, как корни, сжимали старый посох, а глаза — мутные, почти белесые — будто смотрели сквозь него. — Ты, — прохрипела она, указывая на Яна. Боян сразу встал между ними, деревянный меч дрожал в его руке, но так и остался опущенным. — Бабушка, что вам нужно? Старуха засмеялась — звук, как сухие листья под ногами. — И даже ты ему не поможешь. Она наклонилась ближе, и Бояну стало холодно от ее взгляда. Старая рука отодвинула дрожащего мальчика в сторону, глаза устремились на княжеского сына. — Ты не доживешь до своего венчания. Утонешь весной, как птицы утром защебечут. Я вижу, как вода тебя забирает, мальчик… Ян ахнул. Камень выскользнул из его пальцев, упав на землю. Старуха выпрямилась, довольная, как ночная сова, ухватившая мышь своими лапищами, и неторопливо заковыляла прочь. Боян стоял в шаге от княжича, не двигаясь. — Это… это ерунда, да? — прошептал Ян, но голос его дрожал. Только когда старуха скрылась за поворотом, Боян смог выдохнуть: — Да ладно… Она просто сумасшедшая. Но Ян уже не слушал. Он схватил своего друга за руку и потащил прочь от озера — слишком умоляюще и очень торопливо. — Больше сюда не ходим! Понял? Никогда! Боян хотел возразить, но увидел: у Яна стояли в глазах настоящие слезы испуганности. Так они и убежали, оставив деревянные мечи валяться на берегу. Он помнил, как Ян после этого неделями отказывался подходить к реке, бледнея даже при одном упоминании берега. Как сам Боян, в конце концов, в ярости схватил его за руку и потащил к князю — «Скажите ему, что это глупости!» Князь тогда выслушал, усмехнулся и сказал: — Знаете, сколько раз мне предрекали смерть в походах? Но я жив, а они — нет. Пророчество — это как игра: чем страшнее, тем верят охотнее. А княгиня, мягко положив ладонь на светловолосую макушку Яна, добавила: — Мальчишки, если кто-то говорит, что знает вашу судьбу — он хочет, чтобы вы отказались ее делать сами. После этого Ян снова стал ходить с ним к реке. И ни один из них больше не верил в пророчества. Боян глубоко вдохнул, расправил плечи и шагнул в солнечный свет, вырывающийся из величественной арки дверей во двор. Пророчества — определено ложь. Но клинок, направленный в спину наследного принца — был очень реальным. «Кто-то говорит, что меня собираются убить», — говорил сегодня ему Цзиньань. Кто-то действительно пытался его убить. Покушение было. Но вот это странное чувство, будто что-то не так в ситуации с сестрами… Пророчества могут быть ложью. Но опасность — настоящей.