Тени в золоте

Лунный свет струился по водной глади, дробясь на тысячи серебряных бликов. Они сидели на краю каменного бортика пруда — Боян, развалившись с непринужденностью человека, привыкшего к походной жизни, его колени были широко расставлены, а локти покоились на них. Совсем иначе сидел Цзиньань — его поза напоминала изысканную статую: прямая спина, плечи, опущенные ровно настолько, чтобы не выглядеть напряженными, руки, сложенные на коленях с кажущейся непринужденностью, которую выдавала лишь легкая дрожь в кончиках пальцев. Боян украдкой наблюдал за ним через полуприкрытые веки. Его взгляд скользил от уток, мирно дремлющих на противоположном берегу, к профилю наследника, вырезанному лунным светом. И вдруг заметил странное движение — изящные пальцы Цзиньаня вновь и вновь возвращались к одному месту на внутренней стороне левой ладони. Ноготь указательного пальца методично царапал небольшой участок кожи, будто пытаясь стереть невидимую метку, а взгляд был устремлен сквозь пруд — в никуда. Движение пальца было почти незаметным, но невероятно настойчивым — раз, два, снова и снова, пока на бледной коже не проступила легкая краснота. Чесотка? Признаков на коже нет. Нервная привычка? Или он сознательно причиняет себе эту боль, чтобы заглушить что-то более важное? Боян задержал взгляд на чужом ногте, который скользил туда-сюда. Он видел подобное у старых воинов — когда они, не замечая того сами, терли давно зажившие шрамы в моменты напряжения. Но что могло беспокоить наследника в эту тихую ночь? Айсулу? Проблемы во дворце? Разговор с императором этим утром? Или что-то более глубокое, то, что сидело в нем годами? Боян невольно сглотнул, чувствуя странное желание перехватить эту руку, остановить разрушительный ритуал, спросить... Но он лишь глубже вжался в свои плечи, позволяя тени скрыть выражение своего лица. Вместо того, чтобы без конца задаваться разными вопросами, он поднял голову к небу, делая вид, что рассматривает звезды, пока краем глаза продолжал следить за этим странным, гипнотически повторяющимся движением. Боян осторожно посмотрел обратно на Цзиньаня, уверенный, что тот не заметит этого очередного украдкой брошенного взгляда. Но едва его глаза остановились на профиле наследника, как тот глубоко вздохнул и плавно развернулся к нему лицом. Сердце Бояна екнуло — его поймали на месте. Он инстинктивно хотел отвести взгляд, но что-то заставило его остаться. Вместо этого он лишь слегка прикусил губу, чувствуя, как по щеки предательски покалывают в горячке. В лунном свете он, должно быть, выглядел как пойманный на шалости маленький щенок. Цзиньань смотрел на него из полуоткрытых глаз без обычной сдержанности. Его темный взгляд казался слишком глубоким в этом свете, но в нем не было ничего другого, кроме как легкой усталости. — Прости... на приеме, — тихо произнес он, и его голос звучал неожиданно мягко. — Не следовало... — он слегка замолчал, будто подбирая слова. — Не следовало так явно проявлять интерес. Я, возможно, доставил тебе неприятности. Боян почувствовал, как его брови сами собой поползли вверх. Это было настолько неожиданно, что он на секунду забыл про смущение. Наследник императорского трона... извиняется перед ним? За то, что проявил интерес? Он открыл рот, чтобы что-то сказать — что именно, он и сам еще не знал, но Цзиньань уже отводил взгляд, его пальцы снова потянулись к тому месту на ладони, но остановились на полпути, будто он сам поймал себя на этой странной, казалось бы, привычке. Тишина между ними стала почти осязаемой, наполненной невысказанными вопросами. Боян вдруг осознал, что дышит слишком громко, и постарался сделать вдох тише. Цзиньань неожиданно подтянул колени к груди, обхватив их руками — жест такой нехарактерный для его безупречного статуса. Он опустил голову на скрещенные руки, отвернув лицо так, что Боян мог видеть только тень его профиля, скрывавшегося в тени деревьев. — Я просто... — голос наследника прозвучал приглушенно, будто он говорил не только Бояну, но и себе, — не видел еще такого человека. Хотелось рассмотреть тебя... Уголки губ Бояна сами собой дрогнули в улыбке. Он наклонил голову, пытаясь поймать взгляд Цзиньаня. — Какого... такого? — осторожно переспросил он. Цзиньань слегка повернулся, и в его глазах — впервые за этот вечер — мелькнуло что-то, похожее на смущение. — Такого... — он запнулся, его пальцы сжались чуть крепче на свободных рукавах. — Неважно, — он вновь отвернулся. Боян опустил взгляд, наблюдая, как его собственные пальцы бессознательно перебирают складки одежды. Он хорошо понимал людей — это «неважно» прозвучало слишком уж обрывисто, слишком болезненно. Как будто за этим словом скрывалось что-то, о чем Цзиньань не мог или не хотел говорить вслух. Закрытый, как броня. И, кажется, даже самому себе не признается в том, что там, под ней... Едва заметная улыбка снова показалась на губах гостя из чужой страны — не в насмешке, а скорее... узнавании. Он ведь и сам был таким, пока не подружился со своим светлым княжичем, который научил его жить, а не выживать. — Ты не доставил никаких проблем, — наконец тихо сказал он, поднимая глаза. — Все в порядке. И, словно этих простых слов было достаточно, плечи Цзиньаня слегка расслабились — почти незаметно, но Боян это увидел. Наследник слегка почесал кончик своего носа, задумчиво опустив взгляд, словно собираясь продолжить разговор. Когда он поднял глаза на Бояна и открыл рот, чтобы что-то сказать, тот вдруг растерялся, и неожиданно выпалил первое, что пришло в голову: — У тебя... такая же родинка, как у моей сестры. Он даже сам замер от собственных слов. Смущенно улыбнувшись, Боян попытался убежать от своей же растерянности. — Вот... вот здесь... — неуверенно протянул он, указывая на свой подбородок, затем резко замолчал, осознав, что только что перебил самого наследного принца. Щеки его снова вспыхнули, глаза опустились и хаотично забегали. Цзиньань же замер, нахмурив брови. На секунду воцарилась тишина, а потом... Потом он лишь рассмеялся. Сдержанно и тихо, но по-настоящему — так, что его глаза сузились от искренней, неожиданной улыбки. — Это... — он попытался говорить, но смех снова перебил его дыхание. — Это, наверное, самое неожиданное, что мне говорили за последние десять лет. Боян сначала застыл, затем, сам не зная почему, но тоже рассмеялся. Его пальцы потянулись к собственному подбородку, будто пытаясь нащупать там невидимую отметину — ту самую, что украшала смеющийся рот младшей сестренки. В этом жесте не было расчета, только мгновенная, будто детская искренность. Он бессознательно перенес крупицу домашнего тепла на чужую землю, медленно привыкая к ней. Смех наследника постепенно стих, но легкая улыбка все еще играла на губах. Взгляд на мгновение стал расфокусированным, будто он увидел что-то далекое сквозь лунный свет. «Семья, которая ждет его возвращения...» Такая мысль пронзила его неожиданно остро. Он представил — совсем ненадолго, всего на миг — дом, где тебя встречают не поклонами, а смехом. Где можно забыть о титулах. Где кто-то может сказать тебе такую же глупость, как о замеченной родинке на лице, просто потому, что она показалась забавной. Где-то глубоко внутри, в том месте, которое он давно запер, что-то вздрогнуло. Наверное, все это хорошо... Но тут же, привычно, как отработанное движение мечом, включился разум. Он — наследник. У него нет права на такие мысли. Цзиньань резко вдохнул, словно выныривая из воды, и его пальцы снова потянулись к тому месту на ладони, но снова же остановились на полпути. Вместо этого он лишь провел рукой по щеке, будто стирая с себя мимолетную слабость. Хотелось расспросить, поговорить, но слова не давались. Потому что не знал, как описать то, чего у него никогда не было. Цзиньань замолчал, переводя взгляд на руки Бояна. Эти руки лежали на коленях, будто бессознательно подставленные под лунный свет. Они были другими. Не такими, как у придворных. Слегка шершавые от рукояти меча, с выступающими костяшками, которые не раз, наверное, крошили чьи-то зубы в пылу драк. На смуглой коже выступали тонкие белые шрамы: один через сустав указательного пальца, другой — поперек тыльной стороны ладони. Даже сейчас, в покое, они сохраняли легкую готовность — в любой момент могли схватить кого-то за воротник, подхватить падающего или же нежно прикоснуться к чьей-то щеке, если потребуется. Руки человека, который никогда не задумывался, как их должны видеть другие. Цзиньань вдруг осознал, что смотрит на его пальцы слишком долго. Он изучал то, что сам никогда не позволит себе иметь — такую же свободу. Его собственные руки, спрятанные в складках шелкового халата, казались ему чужими — слишком гладкими и просто пустыми. Единственный шрам — тонкая белая черта на внутренней стороне запястья. Был сделан специально, ритуально, в день совершеннолетия. Идеальный разрез, идеально заживший. Даже боль в его жизни была запланированной. На мгновение все вокруг упало в туман, но Цзиньань лишь мотнул на это головой. Усталость явно сказались на нем за сегодняшний день. Он вдруг представил, каково это — иметь отметины, которые можно потрогать и вспомнить. Не «когда первый раз держал церемониальный меч», а «когда упал с яблони». Простые истории. Человеческие. Боян, заметив чужой взгляд на своих руках, медленно протянул к нему свои ладони, словно предлагая рассмотреть. Его пальцы бессознательно слегка поджались от странного напряжения между ними. — Вот, — он провел указательным пальцем по ожогу, — до сих пор иногда чешется, когда погода меняется. В его голосе звучала теплая ирония, будто он рассказывал не о боли, а о забавном приключении. Цзиньань заметил, как его собственная рука непроизвольно тянется вперед, пальцы дрожат в сантиметре от ладони Бояна. Он замер, осознавая всю нелепость ситуации. Наследник империи, завороженный шрамами простого охранника... Принц резко отдернул руку, словно обжегшись, и снова скрестил ладони на коленях, принимая привычную безупречную позу. Его пальцы сжались так плотно, что суставы едва слышно хрустнули, а лицо стало невозмутимым. Прежняя маска снова была на месте. Боян понял это мгновенное отступление. Он не стал настаивать, не пытался сократить расстояние снова. Вместо этого он лишь слегка наклонил голову, давая наследнику пространство. Тишина между ними стала не неловкой, а скорее бережной. Боян понимал, что тот не привык в такой открытости от других людей, поэтому не стал настаивать. Через несколько спокойных вдохов он наконец нарушил молчание, но уже совсем о другом: — Я... хотел попросить у тебя разрешения, — Боян осторожно подбирал слова, — взять один цветок из твоего сада. Тот алый, что у каменной ограды. Для моей матери. Он не стал объяснять, почему именно этот, не рассказывал, как похож он на те, что росли у них дома. Просто ждал, наблюдая, как тень от ресниц Цзиньаня дрогнула, когда тот наконец поднял на него взгляд. — Она... — Боян неожиданно смутился, — собирает засушенные цветы в книгу. И в этих простых словах было больше искренности, чем в сотне придворных комплиментов. Цзиньань кивнул, едва заметно, но прежде чем подняться, его тело вдруг дрогнуло. Он попытался встать, но ноги неожиданно подкосились — и в тот же миг Боян был уже рядом. Его руки обхватили наследника под локти, не давая упасть. Сквозь тонкий шелк одежд тело Цзиньаня горело, будто изнутри его пожирал невидимый огонь. Щеки его, обычно бледные, сейчас пылали неестественным румянцем, веки слегка прикрывались от явного недомогания. Даже дыхание его было чуть учащенным, прерывистым, будто каждое движение давалось с усилием. — Все... нормально, – прошептал Цзиньань, слегка отстраняясь, но его голос звучал глухо, словно сквозь туман. Боян разжал руки, но не отошел. Что-то было не так. Он хотел спросить, не болен ли тот, не нужно ли помочь, но Цзиньань уже выпрямлялся, собирая остатки сил. Принц замер на мгновение, его взгляд снова стал отсутствующим, будто сознание на секунду уплыло куда-то далеко. Затем он резко моргнул, словно возвращаясь в реальность, и вдруг вспомнил о просьбе Бояна. Последовал слабый, почти незаметный жест рукой — просьба идти за ним. Он двинулся вперед, но шаги его были неестественно медленными, будто каждое движение давалось с усилием. Боян сразу же подстроился под его ритм, держась на расстоянии вытянутой руки — достаточно близко, чтобы успеть поддержать, но не настолько, чтобы смущать. — Спасибо, что разрешил... — начал Боян, но тут же замолчал, не зная, как дальше вести разговор. Цзиньань лишь слегка повернул голову, бросая на него усталый взгляд. В его глазах читалось что-то вроде благодарности за то, что тот не задает лишних вопросов. За то, что просто идет рядом. Они двигались к каменной ограде, где рос тот самый алый цветок. Каждый шаг Цзиньаня казался Бояну слишком осторожным, слишком осознанным. Казалось, он боялся, что ноги подкосятся в любой момент. Боян продолжал идти рядом, и с каждым шагом тревога в его груди сжималась все туже. Он замечал все мельчайшие детали, которые выдавали состояние Цзиньаня с пугающей ясностью: Дрожь — легкая, почти незаметная, но постоянная. Она шла от кончиков пальцев, пробегала по рукам, пряталась в плечах. Тело наследника билось в мелкой, неконтролируемой судороге. Его шаги — сначала просто медленные, потом все более неуверенные. Ноги вязли в невидимой трясине, каждый подъем стопы давался с усилием. И этот взгляд — Цзиньань то и дело опускал глаза на свои руки, будто проверяя, слушаются ли они его. Его веки тяжело смыкались на долю секунды дольше, чем нужно, словно ему приходилось сознательно заставлять себя контролировать моргание. Боян сжимал и разжимал кулаки, чувствуя себя беспомощным. Что делать? Схватить его и усадить? Позвать помощь? Но Цзиньань явно не хотел, чтобы кто-то видел его в таком уязвимом состоянии. Тогда же ноги Цзиньаня и подкосились. Резко, без предупреждения. Тело наследника пошатнулось, колени подогнулись, и он начал падать, как подкошенное дерево, медленно, почти изящно. Боян не думал. Его тело среагировало само — он рванулся вперед, руки вытянулись, ловя Цзиньаня за плечи. Тот рухнул всем весом на него, безвольный, горячий. — Цзиньань?.. Ни ответа, ни стона. Только тяжелое, прерывистое дыхание. Чувство настороженности и нарастающей тревоги связались в груди, как змеиный клубок. Легким, почти незаметным движением, он убрал влажную прядь волос Цзиньаня, которая спадала на лоб, и прикоснулся к его коже. Это был маленький жест, но в нем было что-то большее — желание защитить. Так, как когда-то Ян сделал это с ним, когда спас его от маленьких хулиганов. Кожа наследного принца под его пальцами горела, как раскаленные угли. Лихорадка. Сильная и опасная. Сердце Бояна бешено заколотилось, когда тело Цзиньаня остаточно обмякло у него в руках. На мгновение его сознание заполнила слепая паника. В висках стучало, в ушах звенело, все вокруг разлилось в ледяной ужас. Но уже через секунду воинская выучка взяла верх. — Дышит, – проговорил он себе под нос, намертво впиваясь пальцами в дрожащие плечи. Без лишних раздумий Боян резко подхватил наследника — одна рука под сгибами колен, другая крепко обхватила спину. Тело в его руках оказалось удивительно легким, почти невесомым, но все так же обжигающе горячим. Идеальная ткань на теле принца промокла от пота, прилипая к доведенной до красного каления коже. На секунду в его голове мелькнула бессвязная мысль, когда он рванул к дворцу. Цзиньань выглядел нормально всего полчаса назад, что же случилось с ним сейчас? С тех пор, как пришлось въехать в этот двор, начала происходить полная бесовщина. «Прошло же только почти два дня!..» Тени на стенах, печальные звуки, а теперь тело наследника в обморочном состоянии у него в руках — все это пугало, но заставляло держать его крепче и не останавливаться бежать. Даже если не ради славы, не ради непрошеной благодарности. Только бы сейчас спасти его. Ноги сами несли его по знакомой тропинке, в то время как ум лихорадочно работал: Не споткнись. Держи крепче. Беги быстрее. Боян мчался по садовым тропинкам, словно преследуемый самой смертью. Его тело двигалось на чистом адреналине, обходя препятствия с ловкостью дикого зверя. Его ступни скользили по неровностям, будто чувствуя их заранее. Один неверный шаг — и он резко переносил вес, огибая выступающий камень, не сбавляя скорости. Тонкие ветки хлестали по лицу, оставляя на щеках красные полосы. Широкие кусты преодолевались почти прыжком, прижимая Цзиньаня к груди, чтобы защитить от всего. Он лишь на секунду метнул свой взгляд, в котором кипел страх, на комок беспамятства в своих руках, как внезапный шквал поднялся будто назло, рванув навстречу. Но Боян лишь иногда следил за состоянием Цзиньаня, пригнув голову и слегка сощурившись. Он нырнул под низко свисающую ветку, резко свернул за поворот, почувствовав, как подошвы скользят по мокрой после полива земле, но равновесие не потерял. — Еще немного... потерпи, — на выдохе обратился он к наследнику, а может и к себе. С каждым вдохом в легкие врезался терпкий запах цветущих деревьев, смешанный с металлическим привкусом страха. Ветер выл в ушах, пытаясь замедлить юношу, но Боян только сильнее прижимал к себе горячее тело преемника империи — человека, чья жизнь зависела от его скорости. Цзиньань безвольно покачивался в его руках, вымокшие пряди волос прилипли к промокшей от испарины коже лица. Его дыхание было поверхностным, губы шевелились, словно пытались что-то сказать, но беззвучно. Боян прижал его ближе к груди, чувствуя, как сквозь одежду передается лихорадочный жар вместе с мелкой дрожью. Где-то на краю тревожного сознания зрело понимание, что он несет на руках будущего императора. Но сейчас перед ним был просто человек, а не его статус. Просто Цзиньань. И он медленно угасал прямо на его глазах. Дворец приближался, его золотые крыши сверкали в ночном тумане. Боян уже открывал рот, чтобы крикнуть о помощи, когда заметил едва заметно слабое движение человека в его хватке. Пальцы Цзиньаня слабо сжали ткань на его груди. Слабый, едва уловимый признак жизни, и Бояну хватило этого. — Все будет в порядке, — едва выговаривая, пообещал он тихо тому, кто уже не мог его слышать. Месяц дрожал на мокрых плитах, когда Боян, спотыкаясь, вывалился из темноты сада на освещенную факелами площадку перед дворцом. Его руки, исцарапанные ветвями, судорожно сжимали безвольное тело Цзиньаня — слишком легкое, слишком хрупкое для наследника такой великой империи. Голова того запрокинулась назад, обнажая болезненно белую шею с пульсирующей веной, а из полуоткрытого рта стекала тонкая струйка слюны, смешанной с чем-то темным. Стражники у дверей замерли как изваяния. Старший — внушающий своим внешним видом страх, мужчина с лицом, напоминающим потрескавшийся камень, первым пришел в себя. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, вдруг округлились, обнажая желтоватые белки. Он увидел, как бархатные одежды наследника прилипли к телу, обрисовывая неестественно выпирающие ребра и до безумия странные красные пятна на шее, похожие на рассыпанную киноварь. — Ваше Высочество! — вырвался крик у стражника, и его голос сорвался на последнем слоге. Боян взбежал по ступеням, его дыхание хрипело в груди. Навстречу к нему в спешном бегу следовал старший мужчина и, когда тело наследника оказалось у него в руках, он грубо и резко толкнул чужеземца в грудь. Боян пытался отдышаться и что-то объяснить, но стражник по-топорному отстранил его, прижимая Цзиньаня к себе. Тот же, не смотря ни на что, сделал большой шаг к ним навстречу, чтобы заглянуть в лицо своей паники. Мысли затуманились, и он протянул руку к лицу Цзиньаня. Попробовать еще раз. Просто прикоснуться, чтобы убедиться, что ему стало хоть немного легче. Когда Боян оказался слишком близко к двум людям, тело Цзиньаня вдруг выгнулось в страшном спазме. Из горла императорского сына вырвался хриплый стон, а затем густая черная масса, брызнувшая на позолоченные доспехи стражника и пальцы Бояна, которые так и застыли в воздухе. Жидкость пахла не просто кровью — в этом запахе чувствовалось что-то гнилое, сладковато-отвратительное, как разлагающиеся плоды. Младший стражник, мальчишка лет восемнадцати, вдруг закашлялся от этого вида, в его горло будто вцепились крепкие руки. Пальцы судорожно сжали рукоять меча, суставы побелели, но он оставался бесстрастным на вид. — Я доложу! — вскрикнул молодой стражник, отпрянув назад. Лицо юноши стало темнее тучи, когда он сорвался с места. Плащ взметнулся за ним как окровавленное знамя. Боян стоял, глядя на свои руки. Густая жидкость медленно стекала по его пальцам, оставляя на коже странные узоры — будто кто-то вывел на них тайные иероглифы. Она была теплой, почти живой, и пульсировала в такт его бешено колотящемуся сердцу. Где-то в глубине дворца уже раздавались первые крики. Зажигались запретные фонари, их красный свет лился сквозь узорчатые решетки, превращая плиты под ногами в кровавые потоки. Топот ног сливался с голосами, а в воздухе повис тот самый запах — сладкий и гнилостный. И только теперь Боян понял страшную истину — он принес во дворец не просто тело бессознательного наследника. Он принес предвестие бури, первый кровавый лепесток, упавший с невидимого цветка. Боян же стоял как вкопанный, наблюдая, как фигура стражника с драгоценной ношей растворяется в зловещем красном свете дворцовых коридоров. Его ноги словно вросли в каменные плиты, а в ушах стоял оглушительный звон — будто кто-то ударил в гигантский колокол прямо у его виска. Мысли метались, как затравленный зверь. В памяти всплыла та самая редкая улыбка у пруда. Перед глазами вновь промелькнуло тело в беспамятстве с синеватыми губами. Как это произошло в мгновение? Его пальцы непроизвольно сжались, пытаясь удержать то, что уже ускользнуло. Воздух вокруг казался густым, как кисель. Каждый вдох обжигал легкие — возможно, от бега, либо же от странного запаха, что исходил от кровавой жидкости на его руках. Варианты действий хаотично проносились в голове. Если ворваться во дворец — значит подписать себе смертный приговор. Это было бы очень глупо. Может, развернуться и уйти?.. Перед глазами снова всплыло то, как горячая рука Цзиньаня слабо сжала его одежду в последнем усилии. Как черная кровь струилась из бледных губа. То, как веки дрожали, будто наследник пытался и не мог открыть глаза. Стараясь успокоить поток размышлений, он провел ладонью по лицу, оставляя кровавые полосы на щеках, не замечая этого. В ушах стоял звон, в груди колотилось что-то живое и бешеное, требуя действия, но ноги не слушались. Боян только сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить тот ужас, что разъедал изнутри. Где-то вдали завыли трубы — тревожный, режущий слух звук, означающий одно: во дворце что-то происходит, а главные ворота закроют. Двор опустел, даже птицы попрятались, только ветер гонял по плитам опавшие лепестки. Кровь медленно, капля за каплей, собиралась под его ногами, капая из пальцев и издавая страшный, почти нереальный звук для сознания Бояна. И он остался снаружи. С окровавленными руками, с испуганными глазами. С памятью о той последней, слабой попытке Цзиньаня уцепиться за жизнь. И с одним страшным знанием, что все произошло слишком быстро, слишком странно. Это ведь не просто болезнь? Но что тогда?.. Ответа не было. Только ночь, ветер, да далекие крики из дворца, где, возможно, в этот момент угасала та самая жизнь. Свет от фонарей дрожал на лице Бояна, выхватывая из темноты каждую каплю засохшей крови, каждую черточку ужаса в его широко раскрытых глазах. Воздух гудел в ушах, заглушая собственный прерывистый стон. Он даже не осознавал, что издает эти животные звуки, пока знакомый голос издалека не прорезал ночь: — Боян! Черт возьми, Боян! Тело не слушалось. Мышцы одеревенели, будто впервые поняв весь ужас ситуации. Он ведь никогда не бежал так — с горящим, как угли, телом в руках, с каждым вздохом наследника, отдававшимся эхом в его собственной груди. Не просто чья-то жизнь — сама судьба империи висела на его дрожащих руках. Внезапно — резкий рывок. Кто-то развернул его с силой, от которой хрустнули позвонки. Перед глазами поплыло бледное лицо Яна. Княжич держал его за плечи так крепко, что ногти впивались даже через толстую ткань. — Ты оглох? Что за адский звон? Почему ты... — голос Яна оборвался, когда его взгляд упал на окровавленные щеки. — Боже милостивый... Бояну виделось, как зрачки друга расширились, как горло сглотнуло ком. Ян потянулся, чтобы стереть кровь с его щеки, но тот рванулся назад с рычанием: — Не трогай! Тишина повисла между ними, густая, как смола. Пальцы Яна на секунду дрогнули в воздухе, опустившись назад. — Он потерял сознание, а я лишь... Потом кровь... Я не знаю, что это было... — проговорил Боян в спешке, стараясь сфокусировать взгляд на княжиче. Ян замечал, как постепенно складывается страшная картина — у его охранника бледнеют губы, дрожит подбородок. Паника сейчас съест его заживо. — Боян... — только и смог прошептать Ян, нахмурив брови, и в этом слове был весь ужас грядущей катастрофы. Где-то совсем близко загремели доспехи, факелы метались между деревьями, бросая на стены дворца гигантские, искаженные тени стражников. Ян вдруг преобразился — плечи распрямились, глаза стали холодными и острыми. Его пальцы впились в рукав Бояна, вытягивая вперед, как на плаху. — Я не понимаю, что именно произошло... — голос княжича стал низким, металлическим, будто он отдавал серьезный приказ, — но ты говори им только правду. И что бы ни случилось, Боян, я заберу тебя. Его ногти оставляли полумесяцы на коже даже через ткань. Боян пару раз кивнул ему, будто не до конца соображая. Карие глаза, полные растерянности, ясно давали понять княжичу, что некоторые его слова проходят мимо ушей. — Не смей сейчас вот... — голос дрогнул, но тут же стал тверже. — Соберись, Боян! — и встряхнул его, будто вырывая из оцепенения. Боян вскинул руки, подняв тон: — Я спокоен! — заявил он, чуть резче, чем планировал. Потом, словно пытаясь убедить самого себя, тише повторил: — Спокоен... Но губы его все еще слегка подрагивали, а пальцы сжимались в кулаки, будто ища опору. Ян нахмурился, заметив это, и осторожно взял его за локоть — не чтобы поддержать, а скорее напомнить: я здесь. А потом из-за деревьев вышли стражи. Ян шагнул вперед, голос его зазвучал четко и властно на маньчжурском: — Приведите переводчика. Боян наконец очнулся будто после страшного сна, и не от этих слов, а от такого тона. Он не понимал его слов, но уловил суть. Или, может, догадался по выражению лица княжича. Охранники переглянулись, один из них кивнул и скрылся в темноте. Факелы продолжали метаться, тени плясали по стенам, и в этом хаосе света и тьмы Боян почувствовал, как Ян незаметно сжимает его руку под локоть — коротко, но крепко. Заберу тебя — будто напомнило это прикосновение. Но пока оставалось только ждать. Второй стражник приблизился, тяжелые сапоги глухо ступали по земле. Его легкие доспехи слегка лязгали, а взгляд, острый и оценивающий, скользнул по Бояну — с головы до пят, задерживаясь на пятнах крови. Боян почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не отводил глаз, но и не встречался взглядом с воином — смотрел сквозь него, будто вдаль, сохраняя подобие спокойствия. Только легкое напряжение в скулах выдавало, как сильно он стискивал зубы. Ян заметил этот взгляд мужчины перед ними. Его собственные глаза сузились, и он слегка сместился, заслоняя Бояна плечом. Ясно и без каких-либо слов. Стражник уловил жест. На мгновение его брови чуть приподнялись — возможно, насмешка. Но под холодным взглядом княжича он лишь хмыкнул и отвел глаза, останавливаясь рядом с ним и его телохранителем. Однако Боян видел: тот все еще наблюдает за ними краем глаза, словно пытаясь разгадать, что же именно здесь произошло. Вдали кричала сова, факелы в темноте потрескивали, и в этом тревожном затишье Боян едва слышно выдохнул: — Ян… Но княжич лишь слегка сжал его локоть — молчи. В конце цветущей, но затуманенной аллеи показалась тень переводчика — седовласый и стройный мужчина шел в сопровождении старшего стражника. Они шли по аллее, факелы бросали на их лица тревожные отсветы. Ян чувствовал, как мысли мечутся в голове, как раскаленные стрелы — одна за другой, но ни одна не попадает в цель. Боян не стал бы… Не мог… Он вспомнил, как Боян рассказывал о принце — Цзиньань потерял сознание, потом кровь. Какая кровь и откуда? Слишком просто. Слишком нелепо. Но если это правда… значит, либо во дворце будет карантин, либо был использован яд. Пальцы княжича вжались в локоть друга еще сильнее, но теперь уже не от тревоги, а от ярости. Если это яд, то кто-то во дворце все же посмел такое сотворить. Боян, почувствовав это напряжение, наконец полностью пришел в себя. Его дыхание выровнялось, а взгляд стал осознанным — он понял, что сейчас будет допрос. Возможно, пытки. Возможно, казнь. Но в глазах Яна он прочитал одно — он защитит любой ценой. Переводчик, низкорослый мужчина с узкими глазами и бесстрастным лицом, остановился перед ними. — Ваше Высочество, княжич Ян Малов, — начал он на ломаном, но понятном языке, — вашего телохранителя обвиняют в покушении на наследника престола. Ян резко поднял голову. — Мой телохранитель лишь спас жизнь, — его голос прозвучал как удар стали. Боян едва заметно пошевелил губами, но промолчал. Он знал: сейчас каждое слово может быть использовано против них. Переводчик что-то быстро сказал стражам на маньчжурском. Послышался хриплый ответ, который предназначался старику. Один из стражников нахмурился, покосившись на двух гостей из чужих земель. — Они говорят, что у вас нет доказательств, — пересказал переводчик. — Но у них есть свидетели, которые видели, как ваш слуга тащил тело наследника. Боян почувствовал, как Ян напрягся. Прозвучал его ровный тон голоса: — Допрос будет проведен только в моем присутствии. Именно я отвечаю за этого человека, пока мы находимся на территории Жуйан. В этот момент из темноты раздался слабый, но четкий женский голос: — Княжич. Все обернулись. Даже страж, стоявший около княжича и Бояна, успел незаметно для всех вздрогнуть, все же сохраняя свою бдительность. Из тени деревьев вышла Айсулу. На ней было голубое платье с серебряной вышивкой, бледное в свете факелов, словно лунный свет, пробивающийся сквозь листву. Две длинные косы лежали у нее на плечах, почти не шевелясь, несмотря на тревожную беготню вокруг. На запястье поблескивал тонкий браслет с единственной бусиной — то, что она никогда не снимала. Лицо ее было спокойным, но Боян сразу заметил, что глаза ее красноваты, будто после слез, и в уголках губ тень напряжения, которое она с усилием скрывала. Ян и Боян переглянулись — что она здесь делает? Разве она не должна сейчас сидеть у постели мужа, оплакивая его? Но она шагала прямо к ним — прямая и собранная. Пару шагов, и Айсулу встала между ними, непреклонная, словно тонкий клинок, вонзенный в землю. Ее темные глаза, обычно мягкие, сейчас горели решением. — Уважаемый И Фули, допрос проведу именно я, — повторила она, нарочито медленно, чтобы каждый звук ее славянской речи был понятен. Переводчик сжал губы: — Госпожа, допросы ведут специальные люди. Это порядок, чтобы соблюдать все правила безопасности. — Порядок изменится, — Айсулу не повышала голос, но в нем зазвучала сталь. Она повернулась к ближайшему стражнику, переходя на маньчжурский: — Позовите Цзян Лэна. Немедленно. Тот колебался, бросая взгляд на господина И. Княжич вновь переглянулся с Бояном, уловив всю суть сказанного, но тот лишь моргнул, поняв одно только имя. — Он свидетель? — спросил Ян, наконец обращаясь к жене наследника. Айсулу кивнула ему, небрежно бросив бездушный взгляд на придворного переводчика. — И он видел все. Цзян Лэн — не просто страж. Он командир ночной смены. Его слово будет значить больше, чем кого-либо другого. Последние слова она произнесла с легким презрением, будто намекая, что другие свидетели могут быть подставными. Она знала гниль этого дворца лучше всех окружающих ее людей. И Фули побледнел, не переставая сверлить ее взглядом. — Госпожа, вы не имеете права… — Я — жена наследника, — перебила она. — Пока мой муж не в состоянии вести дела, его власть переходит ко мне. Разве не так? Молчание. Даже факелы, казалось, перестали трещать. Ян вдруг понял: император уже покинул дворец. Возможно, именно из-за этих перемен и было совершено покушение на наследного принца. Ситуация становилась либо хуже, либо лучше... Наконец один из стражников, не выдержав напряжения этой ночи, резко развернулся и скрылся в темноте, повинуясь приказу госпожи дворца. Айсулу повернулась к виленскому княжичу. В ее взгляде мелькнуло что-то неуловимое — предупреждение с обещанием. — Послушаем Цзян Лэна, — тихо произнесла она, уже только для них. — Вашего телохранителя выслушаем в первую очередь. В следующие минуты из-за деревьев вышел Цзян Лэн — высокий, с лицом, изборожденным мелкими шрамами, и глазами, в которых читалась лишь усталость от чужих игр. Тот самый мальчишка, ночной страж. Видно было, он уже давно успокоился от всего увиденного ранее. — Вы звали меня, госпожа? Айсулу улыбнулась — впервые за этот вечер. — Да, ты должен пойти с нами.