Так зачем я воевал?

Деревья по дороге все начинают и начинают вырубаться, если ты смельчак и готов идти дальше своего сознания и оглянуть все новые места, вырубая плоды своих соображений и сажая их снова и снова, под некий ритм таинственности, что как барабан гудит в тебе. Солнце спряталось — то ли от высоких домов, стоящих на пути его теплых, приветствующих тебя лучей, то ли от того, что посмотрев на часы, ты увидишь что-то между ночью и вечером, когда уже приличные люди ложатся на бока — спят. Ты начинаешь видеть черные тени, думая, что они все принадлежат тебе, но их так много, что твоя фантазия начинает сомневаться в этом и вскоре ты сам начинаешь понимать, что это не твои галлюцинации, а люди. Если посмотреть на них, то лица их совсем одинаковые и безразличные, проще говоря — спокойные. Куда-то направляются то ли растерянные, то ли очень серьёзные офицеры с трехцветными наградами. Что уж там! Направляются они в ту организацию, которая делится тайным знанием и где можно замыслить такие радикальные планы на будущее своей страны, что даже монархам судьба сладкой не покажется! Робкий, и в то же время сильный, тихий человек, был не исключением. По устоям и порядкам ради Франции он должен отдать свою.. Родину? Да кто же это составлял? Отдать Францию ради Франции? Бред полнейший, конечно. Доходя до своего пункта назначения, он увидел неприметный полудом полузамок, куда скитались все революционеры, а может быть и якобинцы здесь имеются. Постучав в дверь, его запросили сказать пароль, а видимо он бывал настолько часто в этом месте, что без запинок произнес его, зайдя и смотря на открывающуюся дверь. Потер он свои сапожки об ковер, чувствуя белый свет люстр над головой своей — что же за день такой обычный, неприметный? Потолки были огромные, сюда бы слон даже поместился, если распинываться кратко. Рассматривая висящие над собою источники света, он дошел до своего места в самом последнем правом углу, отодвинул стул и сел. Зал пополнялся. Туда всё скитались люди по какому-то поводу... Что же там происходит? С наступлением полной темноты на улице, помещение изменилось до неузнаваемости. Столько много людей, но столько мало, смотря на всю бело-сине-красную Францию! Рядом с тихим русым героем сел брюнет, о чем то размышляя. Наш застенчивый парень, увидя его, достал из потайного кармашка мунидра бумагу, взял первую попавшуюся ручку, которую все расписывались на каких-то «важных » документах и начал сочинять на своем листке что-то, думая и вспоминая, как же правильно подойти к таким, по его мнению, странным и личным расспросам. Через минут двадцать он кончил писать, и, вздохнув, аккуратно передал свою писанину справа от себя: тому самому брюнету, сложив листок пополам 4 раза. Брюнет в недоумении посмотрел на листок, он бессознательно сначала решил: «Опять же что-то важное, с точки зрения этих «мастеров», что сидят в этой комнате! Опять дают всем какие-то соглашения на войны, мертвечину и настоящий мрак, ещё же и расписаться надо! Ужас! ужас!» Но он все таки решил взять себя в руки, вспомнить про самоконтроль, ведь он еще же может, как качество характера, ему пригодиться в жизни. Он развернул листок и был приятно удивлён: там было написано что-то непохожее на официальный документ! « Здравствуй, уважаемый Наполеон Буонапарте! Как же счастлива моя душа, когда видит тебя! Но если я скажу очень серьёзно, то я желаю уединиться с тобою, вдали от всех этих людей, вдали от наших обычных планов и всех этих нелюбимых мною мастеров. Даже если мы будем говорить на другом языке и в другой, отдалившееся от этого главного помещения, в другой комнате, кто-то же всё равно навострит свои уши [Наполеон, когда прочитал такое, подумал: «А вот я считаю, что никто не интересуется нашими разговорами!»] и решит так смело и так безнаказанно слушать то, что мы на самом деле думаем об этой организации! Если вы меня опять не осудите за мою приверженность к этим существам, то мы вполне можем найти какой-то другой выход и в том, и в том смысле. Я очень надеюсь на ваш ответ, будущий генерал (пытался сделать комплимент, а все пошло как обычно. Вы сами чрез какое место) и полководец. Можете сказать прямо, а можете написать на обратной стороне, ибо на этой все занято моей скучной писаниной и непонятным почерком.» Наполеон посмотрел на своего лучшего друга, которого он ласково называл «Леоро». Леоро отвернулся, не желая даже поворачиваться к столь такому великому человеку, но пока неизвестному в таком широком плане. Через одну минуту он все таки повернулся к французу, вопросительно на него смотря. Их взгляд пробежался друг по другу секунд двадцать, пока Наполеон не догадался ожидания на свой ответ. Он утвердительно кивнул. Они встали из-за стола и направились к выходу. — И куда вы пошли? — спросил на французском вдруг полный и самый скучный человек в этой компании, сующий свой нос во все дела и полностью осуждавший секреты людей в тайных организациях. — Сейчас будет заседание! Возвращайтесь, проклятые! Будто не прогуляться, а планы наши рассказать своей Франции, Варвары! Его снова начали успокаивать вышепоставленные мастеры, снова говоря, что они скоро вернутся и что ему не стоит так горячиться на них. Снова опять пришли добрые и честные люди, налили ему стакан воды, а какой-то смелый человек даже кричал ему в лицо на чистом русском «Успокойся, накалённый!» — Что-то атмосфера здесь начинает накаляться! Не так ли? ) — чуть крича, насмехался над дядей Наполеон, полностью предаваясь своим чувствам. — Ах! Как же это смешно видеть! Надеюсь, что вы придете в себя, сиир! А мы просвежить свои мозги, проклятые, на улице как раз такая погода! Ой, а что же я стою? — и вдруг, с силой открыв дверь, вышел Наполеон со своим другом, предварительно хлопнув дверью и попрощавшись практически со всем, кто там был, кринув: «Удачи, вам бы быть рабами!».