Нулевая точка

      Несколько дней я провела запертой в квартире, будто в аквариуме без рыб. Без собраний, без толпы, без этого вибрирующего гула молодой силы, наступавшего отовсюду, стало... пусто. Не тихо — именно пусто. Я с удивлением осознала, что неосознанно привязалась к этому шуму, к бешеному стуку сердца перед выходом на площадку, к едкому запаху сигарет, бензина и дешёвого парфюма с чёрных курток. Без всего этого мир будто выцвел, став плоским и предсказуемым. И, как ни парадоксально, скучным.       Я сидела на краю стола, барабаня каблуком по ножке, и листая Булгакова. Книга, которая с каждым возрастом открывалась новой гранью. Было даже немного трогательно обнаружить, что на главах о Понтии Пилате переплёт был почти не тронут, а страницы — идеально ровными. Видимо, философские терзания прокуратора были не по зубам шестнадцатилетней Касикоми. Я усмехнулась этой милой, человеческой слабости.       Эти дни я методично, как следователь, изучала следы прошлой себя. Яркие тетради в замысловатых обложках, исписанные аккуратным, старательным почерком, лежали в идеальном порядке в ящике стола. Вся её обувь — дорогая, брендовая — стояла в шкафу «под линеечку», будто на витрине. В то время как обувь Майки — пара потрёпанных кроссовок, шлёпанцы и грубые ботинки — валялась у порога живыми, хаотичными баррикадами. Его вещи жили здесь. Её — хранились.       Но самый красноречивый парадокс открылся в телефоне. Весь её гардероб кричал о деньгах и статусе, но на сотнях фотографий она почти всегда была в его просторных худи, в его футболках с надписями групп, в его чёрной куртке, утопая в ткани, как в коконе. Она носила не одежду, а его запах, его тепло, его защиту. И это было искреннее, чем любой бренд.       Я закусила губу, чувствуя, как в горле встаёт странный, тёплый и горький ком. Тут я была чужой. Настоящей хозяйкой этой квартиры, этой жизни была та девчонка с фотографий — та, что добровольно променяла шёлк на хлопок, а тишину особняка — на рёв мотоцикла.       Мне стоило просто радоваться, что меня терпят, — сурово напомнила я себе, глядя в окно на серое небо. Стоило радоваться, что он всё ещё смотрит на меня так, будто за моими глазами может скрываться она. Но радость была холодной и плоской, как фотография. Она не грела изнутри. Она лишь подчёркивала ту самую зияющую пустоту, которую не мог заполнить даже грохот сотни парней, присягающих на верность.       Я очень быстро поняла: он знает. Знал, наверное, с самого первого дня, но сдержал обещание и не задавал вопросов. Он ждал. Ждал, когда я сама сознаюсь, что застряла в его мире добровольно-принудительно, застряла в теле его девушки. Но была ли я готова к такому признанию? Нет. Ещё не время.       Я не могла разрушить этот хрупкий, хрустальный мир, который мы выдули из пепла моей амнезии и его страха. Признать, что я — чужая, значило отпустить его руку. Окончательно похоронить надежду, что его Каси — та, что смеялась с фотографий и носила его худи, — где-то здесь, просто спит. А это значило признать, что его девушки больше нет. И что она, возможно, не вернётся никогда.       Размышления прервал телефонный звонок. Это было необычно. Ребята из Томана, да и вообще все в этом возрасте, боялись звонков как огня — писали сообщения, короткие и с ошибками. Я уже собиралась усмехнуться этой мысли, но взгляд упал на дисплей.       Улыбка застыла и сползла с губ, словно подтаявший лёд. Сердце, секунду назад бившееся ровно, вдруг сорвалось в частую, глухую дробь. Её имя. Я хотела проигнорировать. Хотела, чтобы экран потемнел. Но палец, предав разум, сам двинулся и нажал на зелёную иконку.       Я медленно поднесла трубку к уху, будто поднимая тяжесть. — Добрый день, мама, — выдохнула я, выпуская из лёгких весь воздух, весь запас храбрости. — София, ты там не загостилась? — голос на другом конце был чёток, холоден и деловит, как всегда. В нём не было вопроса — было требование отчёта. — Ты собираешься домой? — Что-то случилось? — спросила я, пытаясь отыграть время, найти опору в этой внезапной атаке.       Женщина тихо засмеялась — короткий, сухой звук, который проложил между нами невидимую, но непреодолимую черту. — Ты мой ребёнок, разве этого недостаточно? — Да, конечно, — прошептала я, бессознательно впиваясь ногтями в дерево стола, оставляя на нём тонкие, нервные царапины. — Я просто… хотела… — Не важно, — её голос, резкий и безразличный, перебил меня, словно отсекая ненужные детали. — Я жду тебя в воскресенье на ужин. Шесть вечера. Без опозданий.       Сердце ещё долго глухо колотилось где-то в основании горла, выстукивая тревожный, незнакомый ритм. От напряжения ладони стали влажными и холодными. Никто — ни в прошлой, ни в нынешней жизни — не вызывал во мне такого первобытного, всепоглощающего страха. И самое ужасное было то, что этот страх был иррациональным. Он шёл не от разума, не от сознания. Он поднимался из самых глубин — из её памяти, из её мышечной ткани. Это её тело сжималось в комок при звуке этого голоса. Она, прошлая Каси, всё ещё была где-то здесь, внутри, и даже теперь, из небытия, продолжала бояться свою мать как огня.       Когда в дверь раздались резкие, нетерпеливые удары, я вздрогнула и подскочила на месте, будто пойманная на месте преступления. Сознание на секунду отказало. Я растерянно огляделась, потерявшись в пространстве двух комнат, и первым импульсом шагнула не к входной двери, а на кухню — как будто ища спасения или просто следуя глупому, автоматическому сценарию. Лишь спустя мгновение, отдышавшись, я развернулась и пошла открывать, всё ещё ощущая на коже холодный след от только что услышанного ультиматума.       Посмотрев в глазок, я увидела, как Кейске снова заносит руку для удара, но Юко грубо толкает его в плечо. — Ты хочешь, чтоб соседи ментов на нас вызвали?! Хватит долбить! — зашипела она. — Ну а вдруг она спит, чё ты разоралась? — огрызнулся Кейске, всё же убрав руку.       Я закатила глаза и открыла дверь. — Наконец-то! Мы думали, ты сдохла, — фыркнул Кейске, а Юко, ловко проскальзывая мимо меня в прихожую, прошла на кухню с видом полноправной хозяйки. Я отступила, пропуская внутрь Кейске и нехотя плетущегося за ним Чифую.       Почесав затылок, я закрыла дверь на замок и проследовала за ними. Юко уже вовсю хозяйничала, грея чайник. Парни расселись вокруг стола, заполнив комнату своим неуёмным присутствием. — Мы приехали погулять, — объявил Чифую, как будто это был гениальный стратегический план. Кейске лишь вздохнул, развалившись на стуле.       Юко, ловко обойдя меня, расставила кружки перед парнями, а потом взяла меня за руку — её взгляд стал внимательным и оценивающим. — Но ты выглядишь бледной. Всё в порядке? Может, ещё не отошла после драки? — Нет, я… просто не выспалась, — я устало провела рукой по лицу и опустилась на свободный стул.       Юко кивнула, поставила оставшиеся две кружки — для нас — и села рядом с Кейске. Я заметила, как она неосознанно, но неизменно тянется к нему, сокращая расстояние. Между ними витало что-то невысказанное, какая-то глупая, подростковая симпатия, которую они сами, возможно, ещё не осознали. — Майки же отстранил меня от собраний и патрулей, — напомнила я без особой надежды.       Кейске злобно хмыкнул. — Но не под домашний арест же. Ты большая девочка, Каси. Можешь пойти с нами гулять. Мы тут не на собрании. — И тем более не в рейде, — с хитрой усмешкой добавила Юко, подмигивая мне. Её взгляд говорил: правила созданы, чтобы их нарушать, когда никто не видит. — Хорошо, я переоденусь, — поднялась я со стула, наконец-то сдаваясь под их напором. Это была не капитуляция, а вход в игру. — А я чисто по-дружески пороюсь в холодильнике, — Кейске с видом заговорщика потёр руки и направился к холодильнику.       Я ничего не сказала — в этом доме его право на бутерброд было негласным и нерушимым законом.       На этот раз я выбрала просторные, выгоревшие на солнце шорты, явно принадлежавшие Майки, и футболку с логотипом группы, которая, кажется, распадалась раз пять. Это был сознательный выбор. «На мотоцикле в платье не покатаешься», — мысленно оправдалась я, собирая волосы в практичный хвост. Но это была лишь половина правды. Вторая половина заключалась в том, чтобы снова почувствовать ткань, пропитанную его запахом, стать чуть ближе к той Каси, что смотрела с фотографий.       Когда я вернулась, картина была на редкость мирной и завершённой. Кейске, уминая бутерброд, выглядел как довольный кот. Юко мыла посуду с сосредоточенным видом хозяйки, а Чифую старательно вытирал стол, будто пытался стереть следы своего вторжения. Я невольно улыбнулась. Они выглядели как странная, но гармоничная семья, где у каждого была своя роль, а самому буйному члену стаи прощалось всё, пока он оставался в пределах общей кухни.       Когда все были готовы, мы покинули квартиру. Я набрала Майки короткое сообщение: «Уехала с Юко». Ответ пришёл почти мгновенно — одинокий смайлик. Ни вопросов, ни предупреждений. Лишь цифровое подобие улыбки, которое можно было прочитать и как «хорошо», и как «ладно», и как «я занят, поговорим позже». Это была его форма доверия — минималистичная, почти невидимая, но именно поэтому безусловная.       Мы разбились по парам. Юко направилась к Кейске; заметив это, я лишь усмехнулась. — А чё ты так ухмыляешься? — проворчала Юко, ловко взбираясь на мотоцикл позади него. — Так, ничего, — я лишь улыбнулась ещё шире и покачала головой, принимая шлем из рук Чифую. Пусть сама догадается.       Устроившись позади него, я положила руки ему на плечи скорее для равновесия, чем для надёжности. Он легко оттолкнулся от асфальта ногой, и два мотоцикла, почти синхронно, влились в нескончаемый, шумный поток машин.       Поездка была сном наяву.       Первые полчаса мы просто резали город, не зная и не выбирая дороги. Ветер, густой и тёплый, бил в лицо, срывая с губ все ненужные мысли. Мы ныряли в потоки машин на широких проспектах, где стекло и неон слепили глаза, и тут же выныривали в узкие переулки, где пахло жареной лапшой и старым деревом. Чифую и Кейске будто играли в немую игру, то подгоняя друг друга, то растворяясь в потоке, чтобы через пару поворотов снова оказаться бок о бок. Это был чистый, бездумный полёт. Единственной целью было само движение, рёв двигателей и мелькание огней в сумерках.       Потом Чифую свернул на набережную. Мы остановились у низкого парапета, за которым уже стелилась чёрная, тяжёлая гладь залива, подёрнутая золотыми дорожками от фонарей. Достали запасённый Юко чай в термосе и какой-то странный, но безумно вкусный пирог, который она купила в первой попавшейся пекарне. Сидели на холодном бетоне, болтали ни о чём — о тупых учителях, о сломанной гитаре Кейске, о том, как Чифую вечно проигрывает все свои деньги в игровых автоматах. Я молчала, слушала и чувствовала, как внутри тает тот каменный ком, что оставил после себя звонок матери. Здесь, у воды, под их глупый смех, я была просто Каси. Никем другим.       Но беззаботность кончилась, когда мы, уже в полной темноте, свернули в спальные районы, чтобы срезать путь. Здесь улицы сужались, фонари горели через один, и пахло пылью и сыростью. Мы ехали медленно, петляя между гаражами и спящими пятиэтажками.       Именно во дворе заброшенной школы мы их увидели.       Кучка подростков, человек десять, столпилась в кольце. В центре, под жёлтым светом единственного работающего фонаря, двое парней, не старше четырнадцати, молча и без всякой злобы били друг друга. Удары были вялые, неумелые, полные стыда и страха. Они не дрались — они отрабатывали повинность.       А по краям круга, прислонившись к стенам и качелям, стояли они. Парни в чёрных куртках с нашивками в виде перекорёженной свастики — Токийская свастика, второй отряд. Они курили, сплёвывали на асфальт и изредка покрикивали на дерущихся: «Сильнее, сопляки! Что, мамочкины сынки?».       Воздух вокруг нашего мотоцикла моментально наэлектризовался. Я почувствовала, как спина Чифую напряглась под моими ладонями. Кейске, ехавший впереди, притормозил так резко, что Юко вскрикнула и сильнее вцепилась в него.       Все четверо мы замерли в тени, за углом дома. Рёв наших двигателей стих — остался лишь тихий, зловещий треск на холостых ходах. Никто не сказал ни слова. Но в этой тишине, в том, как медленно и синхронно Кейске и Чифую заглушили моторы, было яснее любых криков: игра закончилась.       Теперь это был рейд.       Я сняла шлем, передала его Чифую. Мы с Юко почти синхронно спрыгнули на землю, и в этом движении была уже не прогулочная расслабленность, а чёткость. Сейчас мы были капитанами и заместителями без опознавательных знаков — но от этого наша осанка, наш взгляд, наша молчаливая синхронность были лишь страшнее. Формы не было, а значит, не было и условностей. Осталась только голая сила и право сильного.       Мы вошли на школьный двор не поодиночке, а единым фронтом, ступая в унисон. Стая. Присутствующие заметили нас мгновенно. Мальчишки, которых заставляли драться, подняли головы, и в их глазах вспыхнула немая, отчаянная надежда. Мой взгляд скользнул по оставшимся в строю, выискивая знакомые черты.       И нашёлся.       Ханагаки. Он поднял на меня залитое кровью и грязью лицо, и в его взгляде было не просто облегчение — было падение последней внутренней крепости. — Госпожа Итто! — выкрикнул он, и голос его сорвался на хрип.       Словно по команде, парни в свастиках на куртках напряглись, синхронно туша окурки о грубый бетон стены. Раздался ропот — низкий и злой: — Кто это? — Чё эта стерва тут забыла? — Еблан совсем, а? Это сестра главы и его сучка.       Они закатывали рукава, обнажая предплечья, покрытые татуировками и шрамами. Двор наполнился тихим, агрессивным гулом. — Перед вами, — голос Кейске прозвучал громко, чётко и с ледяной насмешкой, — капитаны первого и шестого отрядов Токийской Свастики со своими заместителями. Объясняйтесь перед старшими. Сейчас.       Он уже собирал свои чёрные волосы в тугой боевой хвост. Жест был красноречивее любых слов: переговоры окончены. Драка началась.       Я же, игнорируя нарастающую бурю, медленно направилась к Ханагаки. Мне нужно было поднять его, встряхнуть и понять одно: что, чёрт возьми, он здесь делает и как его появление вписывается в пазл надвигающейся войны.       Подав ему руку, я почувствовала, как его пальцы впиваются в моё запястье с силой утопающего, хватающегося за спасательный круг. — Как я рад вас видеть! — выдохнул он, и в его голосе смешались хрип, слёзы и истерическое облегчение. — Я думал, я умру. Думал, больше никогда... — Хватит, — резко оборвала я, помогая ему подняться. Его ноги подкашивались. — Соберись. Объясни, что здесь происходит. Сейчас. — Я искал вас, — затараторил он, косясь на разворачивающийся рядом хаос. — Всё это время. Спрашивал у парней в чёрных куртках, где найти капитанов. Они... они просто ржали. Сказали, что такие шишки, как вы, с такими, как я, не возятся. А потом... потом затолкали всех нас сюда.       Он глотнул воздух, содрогнувшись. — Они делают ставки. На наших драках. Как на собачьих боях.       Я проследила за его взглядом. На другом конце двора Кейске и Юко уже вовсю «работали». Движения их были жёсткими, отработанными, почти беззлобными — как садовник, подстригающий буйные сорняки. Это была не драка, а профилактическая чистка. А в стороне, прислонившись к стене, Чифую снимал всё на телефон; его лицо освещала довольная ухмылка. Заметив мой взгляд, он деловито помахал мне свободной рукой, словно режиссёр, довольный удачным дублем, и тут же вернул всё внимание к своему экрану, ловя самые сочные кадры неравной, но эффектной разборки.       Двор взорвался движением — но не хаосом. Это была вспышка контролируемой, хищной ярости.       Трое парней, почуяв угрозу своей власти, кинулись на нарушителей спокойствия первыми. Самый крупный, с бритым виском, рванул на Кейске, размахивая цепью. Кейске даже не сдвинулся с места. Вместо уклонения он шагнул навстречу, входя так близко под замах, что цепь с глухим лязгом обвилась вокруг его собственного предплечья. Он даже не поморщился. Его свободная рука — кулак, собранный в камень, — просвистела снизу вверх и приземлилась ровно под солнечное сплетение агрессора. Тот сложился пополам с булькающим хрипом, и Кейске, не выпуская его цепи, резко дёрнул на себя, отправив того в нокдаун об асфальт. Вся схватка заняла три секунды. Эффективно, грубо, без изящества.       Пока это происходило, двое других, поумнее, решили взять «девчонку». Они разошлись, пытаясь зажать Юко с двух сторон. Один занёс руку, чтобы схватить её за волосы. Это была его последняя ошибка.       Юко не стала уворачиваться. Она взвизгнула — не от страха, а от дикой, ликующей ярости — и рванулась навстречу. Её движение было не прямым ударом, а спиралью: она присела, пропуская жалкий захват над головой, и, выпрямляясь, всадила локтем в ребро первого. Хруст был слышен даже через общий гам. Парень завыл, а она, используя его же тело как точку опоры, нанесла молниеносный апперкот второму, целясь не в челюсть, а в основание носа. Тот захлебнулся кровью, отлетая назад.       Они не дрались как спортсмены. Они чистили территорию. Каждый их удар был сообщением: «Вы — мусор. Мы — власть».       Кейске, наступив ногой на запястье ещё кряхтевшего первого парня, вырвал у того цепь, осмотрел её с видом знатока и швырнул в угол двора со скучающим фырканьем. Юко, тем временем, одним точным ударом пятки добила того, кто хватал её за волосы, прижав его голову к земле.       Тишина не наступила. Её заполнило их тяжёлое, ровное дыхание — не от усталости, а от адреналина. Они стояли спиной к спине, даже не удостоив поверженных врагов второго взгляда. Их позы кричали об одном: «Желающие?»       Это была не драка. Это был акт устрашения — быстрый и демонстративный, как удар хлыста. И он сработал: оставшиеся на ногах члены «Свастики» замерли, понимая, что имеют дело не с залётными гопниками, а с оружием, которое только что было приведено в боевую готовность.       Чифую подошёл ближе, не отрываясь от экрана; его пальцы порхали по клавиатуре. Наконец он усмехнулся — коротко, по-деловому. — Написал Муто и Санзу. Должны прислать подкрепление. Минут через десять будут тут. — Влетит нам по первое число, — констатировала Юко, одёргивая мятый рукав и сгоняя пыль с джинсов. Её тон был ровным, без тени сожаления. — Опять от рейдов отстранят, блядь, — протянул Кейске, закладывая руки за голову. Он подошёл к нашей маленькой группе, и его взгляд — острый, оценивающий — упал на Такимичи, который всё ещё цеплялся за мою руку. — А это кто? — Мой знакомый, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Знакомый? — Кейске изогнул бровь с преувеличенным удивлением. — Я думал, у тебя, кроме нас, друзей-то и нет.       За это не самое тактичное замечание Юко без лишних слов ударила его в плечо — не игриво, а с ощутимой силой. Кейске скривился и зашипел. — Ай! Извини, извини, не хотел задеть, — буркнул он, потирая ушибленное место, но в его глазах мелькнуло не раскаяние, а скорее досада на собственную бестактность. — Ничего, — махнула я рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Ты, по сути, прав. Мы с ним познакомились недавно. Как раз когда ту шпану в парке разгоняли.       Я сказала это легко, почти небрежно, но внутри всё сжалось. Каждая такая полуправда — ещё один кирпичик в стену между мной и ими. И ещё одна ниточка, связывающая меня с Такимичи — с этим живым напоминанием о временном разломе, в который мы оба провалились. — Так... и кто же это? — Юко явно старалась скрыть нервозность в голосе, но не справлялась. Она недовольно пилила Ханагаки взглядом, будто он был грязным пятном на её чистом, отлаженном мирке. — Я... я... я... — тот запинался, переступая с ноги на ногу, и я не выдержала. — Это Такимичи Ханагаки. Он хочет вступить в Томан.       Повисло тяжёлое, почти физически ощутимое молчание. Затем Кейске медленно, с нескрываемой издёвкой, изогнул бровь. — Вступить? — К нам? — точь-в-точь с таким же выражением лица, полным немого «ты-чего-курила», парировал Чифую.       Парни, в общем-то, были правы. Глядя на Такимичи — трясущегося, перепачканного, с глазами, полными больше страха, чем решимости, — было очевидно: прямое направление в никуда. В нём не читалось ни капли той звериной силы, как у Кейске, ни холодной расчётливости Чифую, ни бешеной ярости Юко. Он был... обычным. А в их мире «обычный» было синонимом «мёртвый груз» или «мишень». — В любом случае, решать не нам, — отрезала Юко, резким движением подняв руку и ткнув Кейске локтем в бок, чтобы тот заткнулся. — Такие вопросы решает глава и его заместитель. Значит, тащи свою тушку к Майки. — Она бросила на Такимичи последний взгляд, в котором не было ни любопытства, ни насмешки — только ледяное предупреждение. — Ты — проблема. И с проблемами у нас разговор короткий.       Такимичи нерешительно попятился, будто вся его воля испарилась под напором этой недетской, сконцентрированной агрессии. Он столкнулся не с бандитами из комиксов, а с рабочим механизмом насилия, и механизм этот смотрел на него без интереса — только с ленивым вопросом: «Мешаешь?»       Я схватила его за шиворот и оттащила в сторону, за спины ребят. — Прекрати! — прошипела я, встряхивая его так, чтобы затряслись зубы. — Ты должен попасть к нам, если хочешь спасти свою девушку! Это не игра! — Но меня... меня же не возьмут! — выдохнул он, и в его голосе было отчаяние твари, загнанной в угол. — Да какая разница, возьмут или нет! Ты обязан! — я встряхнула его сильнее, чувствуя, как гнев подкатывает к горлу. — Ты вломился в мою жизнь, перевернул всё с ног на голову! Ты теперь будешь пятиться? Соберись, тряпка!       Я резко швырнула его в сторону остальных — не к ним, а просто прочь от себя, чтобы не видеть этого потерянного лица. Ребята даже бровью не повели. Кейске лишь лениво наблюдал, Юко скрестила руки, а Чифую продолжил что-то листать в телефоне. Для них он был уже не человеком, а неудобным грузом, который притащила их заместитель. Объектом для оценки — и не более того.       Я сама сложила руки на груди, пытаясь заглушить внезапное, едкое жжение в желудке. Это была не ярость. Это была стыдная, унизительная досада. Досада на него, на себя, на эту абсурдную ситуацию, где мне приходилось встряхивать какого-то мальчишку, чтобы он не сломался раньше, чем мы успеем что-то изменить. И где мои новые друзья смотрели на это как на очередной странный каприз «девчонки босса». — Боже, только этого идиотизма не хватало... — я закрыла лицо ладонью, чувствуя, как головная боль нарастает вместе с рёвом приближающихся мотоциклов.       Минуты через три к нам, рассекая вечернюю мглу, подкатил Санзу с небольшой, но плотной группой бойцов пятого отряда. Он даже не удивился, увидев нашу разношёрстную компанию среди разгромленного двора. Подойдя, он встал по стойке «смирно» — не для нас, а по привычке, — и сложил руки за спиной. — Опять нарушаете протокол, — констатировал он, и в его голосе не было вопроса, только усталая констатация факта. — Боже, хоть ты не начинай, — Кейске громко, с преувеличенным раздражением, цыкнул. — И вообще, ловить эту шантрапу — твоя работа. Так что передаём сдачи. — Он насмешливо, с преувеличенным пафосом, поклонился.       Санзу в ответ лишь закатил глаза, но в этом жесте не было настоящей злобы. Скорее — давнее, заученное раздражение. По их обмену взглядами было ясно: они знакомы сто лет, слишком хорошо знают друг друга, и между ними когда-то лёгла трещина, которую так и не залатали. «Интересно, почему? Разность характеров? Или ценностей?» — мелькнуло у меня в голове, но я тут же отогнала мысль лёгким движением губ, будто сдувая пылинку. — Санзу, ты не знаешь, где сейчас глава? — спросила я, переводя тему.       Он удивлённо изогнул бровь, и его взгляд ясно говорил: «У тебя руки отсохли, чтобы написать?» — С Дракеном. В кафе у храма, — коротко бросил он, уже разворачиваясь, чтобы отдать приказы своим людям насчёт задержанных. — Спасибо, — кивнула я и потянула за собой Такимичи, который казался ещё более жалким на фоне дисциплинированной группы Санзу.       Но Харучиё сделал быстрый шаг в сторону, снова преградив мне путь. Его ледяной взгляд упал на моего спутника. — А это что ещё за партнёрская болонка у тебя на поводке? — Простите, господин Санзу, что забыла спросить вашего разрешения на выбор своей свиты, — парировала я, вставая в позу. Весь мой вид кричал: «Моя личная жизнь — не ваш оперативный отдел». Санзу лишь изогнул бровь, презрительно фыркнул и наконец отступил, расчищая путь.       Я потянула за собой Ханагаки, как чемодан без ручки. Следом за мной почти бегом бросилась Юко. — Я поеду с тобой! — она настигла меня и схватила за руку, заставив развернуться. — Зачем? — устало выдохнула я, краем глаза отмечая, как парни у мотоциклов притихли, наблюдая за нашей мелодрамой. — Если ты хочешь, чтобы его взяли, лучше, если кто-то отвлечёт Кена, — прошептала она, наклоняясь ко мне так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. — Майки и так... не обрадуется, что ты притащила чужого. А Кен подольёт масла в и так полыхающий огонь. Я займу его.       Я кивнула, уже набирая номер такси на телефоне. Логика в её словах была. — Ну, тогда мы поехали! Пока-пока, девчонки! — Кейске и Чифую похлопали нас по плечам с преувеличенной бравадой и направились к своим мотоциклам, оставляя нас разбираться с последствиями.       Но тут, как по команде, завёл свою пластинку Такимичи. — А что... что мне ему сказать? — его голос дрожал.       Я раздражённо закатила глаза, чувствуя, как терпение лопается, как мыльный пузырь. — Всё что угодно! Что хочешь стать сильным! Что хочешь защитить свою девушку! Или что мечтаешь учиться у лучших! — я яростно всплеснула руками, словно пытаясь выбить из него здравый смысл. — Боже, просто... включи голову! Хоть на пять минут!       До кафе мы добирались в гробовом молчании, которое гудело в ушах громче любого рёва мотоцикла. Я вышла из такси, сделала глубокий, неспокойный вдох и подняла взгляд на освещённые окна. За одним из них, заваленный бумагами, сидел Майки. Напротив него — Кен; его лицо было напряжённой маской концентрации. Листы, испещрённые именами и схемами, лежали в беспорядке, как карты перед генералами накануне сражения.       Всё. Отступать некуда.       Я выдохнула, расправила плечи и твёрдым, чётким шагом направилась к двери. О нашем вторжении в их штаб возвестил лишь тихий, насмешливый звон колокольчика на двери.       Майки поднял голову. Не удивился. Не нахмурился. Он ждал. Его взгляд скользнул по моему лицу, затем — по фигуре Такимичи за моей спиной, и в его глазах не было вопроса — только усталое, холодное понимание. «Какой же ты быстрый и настырный, Санзу», — прошипел внутренний голос, но метаться было поздно. Я стиснула руки в кулаках, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и подошла к столу. Мои пальцы обхватили холодный пластик столешницы с такой силой, что костяшки побелели.       Юко, не теряя ни секунды, вписалась в брешь. Она подскочила к Кену, без церемоний хлопнула его по плечу. — Пойдём, — бросила она, не оставляя места для возражений. — Отойдём. — Но… — начал Кен; его взгляд метался между Майки и бумагами. — Пойдём, — повторила Юко, и в её голосе зазвенела сталь. Она грубо потянула его за рукав, заставляя выпустить из пальцев исписанные листы, которые медленно поплыли на пол.       Майки лишь тихо вздохнул — звук, полный не раздражения, а глубокой, хронической усталости от всего этого бардака. Он отложил свою стопку документов, аккуратно сложил руки перед собой на столе и поднял на нас взгляд.       Тишина в кафе стала плотной, как смола. — Я тебя слушаю, — произнёс он. Его голос был ровным, но в нём не было ни капли тепла. Взгляд, холодный и вымотанный, перешёл с меня на жалкую, перемазанную фигуру Такимичи, будто оценивая масштаб новой проблемы, которую я только что вкатила в его и без того перегруженную реальность. — Это... — начала я, но была резко перебита. Его голос прозвучал как удар ножом — быстрый, точный и не оставляющий сомнений. — Нет, Касикоми. Я говорю тебе — нет. — Что? Почему? — я сильнее впилась пальцами в край стола, понимая, что если отпущу, то дрожь в руках выдаст весь мой гнев и страх. — Касикоми... — Майки вздохнул, проводя рукой по лицу, и в этом жесте была неподдельная усталость. — Ты не думаешь, что наша система сейчас шатается так, что любое новое лицо — это не солдат, а лишняя дыра в обшивке? — Но я его знаю, — возразила я и тут же пожалела. Майки поднял на меня долгий, изучающий взгляд, в котором читались не гнев, а мучительное недоумение. — Как давно, Касикоми? Почему тогда я о нём ничего не знаю? — он сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе, а затем повернулся к Такимичи. Его тон сменился на вежливо-холодный, смертельный для любого постороннего. — Ты не мог бы нас ненадолго оставить? Мне нужно поговорить с моей девушкой. Наедине.       На последнем слове он сделал намеренный, тяжёлый акцент. Такимичи лишь кивнул, как заводная кукла, и побрёл к стойке, спасаясь бегством под предлогом заказа.       Я опустилась на стул напротив, ощущая, как стул подо мной стал единственной опорой в этом рушащемся мире. — Майки... прошу тебя. Он мне нужен, — выдохнула я, протягивая руку через стол, пытаясь дотянуться до его.       Он отстранился. Не резко. Не грубо. Предельно чётко. Как от нежелательного прикосновения. — Касикоми. Зачем? Для чего? — его вопросы были тихими, но в них звучала сталь. — Я не могу сказать... — прошептала я, и мои слова повисли в воздухе беспомощным, жалким эхом.       Майки резко взмахнул руками, словно отмахиваясь от этой нелепой тайны. — «Не могу сказать»? А когда сможешь, Касикоми? Ты не думаешь, что уже пора этот узел разрубить, а не затягивать до удушья?       Я лишь закусила губу, глядя ему прямо в глаза, и медленно, с болью, покачала головой. — Я не могу. Если бы могла — рассказала бы всё. С первого дня. — Тогда ответь мне честно, — его голос упал до опасного шёпота, а уголки губ дёрнулись в безрадостной, почти злой усмешке. — Он знает? Знает то, чего не знаю я?       Я закрыла глаза на секунду, собираясь с силами, а затем кивнула. Один раз. Твёрдо. — Знает. Именно поэтому я и прошу тебя. Уступи мне в этом. Хотя бы в этом.       Майки раздражённо стиснул кулаки так, что костяшки побелели, и на миг мне показалось, что он сейчас опрокинет весь стол. Но он лишь глубоко, с присвистом, вдохнул, медленно разжал пальцы и уставился на меня. — Почему? — спросил он, и этот вопрос был не о Такимичи. Он был о нас. Он вглядывался в мои глаза, ища в них хоть крупицу правды, которую можно было бы ухватить. — Это не потому, что я тебе не доверяю или ему доверяю слишком много. Просто... так сложились обстоятельства. Это не желание, Майки. Это необходимость. — Я поднялась и перебралась на стул рядом с ним, сокращая ту пугающую дистанцию, что возникла между нами. — Я не хочу врать. Мне самой тяжело от этой ситуации. Но я не хочу, чтобы от правды стало ещё больнее. Ты же понимаешь?       Он долго молчал; его взгляд блуждал где-то за моим плечом — в прошлом или в будущем, полном проблем. Наконец он махнул рукой — жест усталой, вынужденной капитуляции. — Ладно. Окей. Зови его. Пусть скажет хоть что-нибудь умное. Может, я передумаю. — Спасибо, — прошептала я, и мои пальцы сами потянулись к его руке. Я осторожно провела подушечкой большого пальца по его запястью, по напряжённым сухожилиям — едва уловимое прикосновение, просьба о прощении и благодарность в одном жесте.             Потом поднялась и пошла к Такимичи.       Тот стоял в тени, прислонившись к стене, будто пытаясь раствориться в штукатурке. — Ну что? Есть шансы? — спросил он, и в его голосе слышалась та же вибрация страха, что и у меня внутри.       Я пожала плечами. — Думаю... если ты найдёшь правильный ключ к его сердцу — да. — Я понизила голос до шёпота, наклоняясь к нему. — Каким бы сильным он ни казался, внутри он всё ещё тот самый мальчишка, который боится всё потерять. Понимаешь? — Мне бы вашу уверенность и подвешенный язык, — буркнул он, нервно сплёвывая.       Я усмехнулась без веселья. — Нет. Подвешенный язык ему не нужен. Ему нужно открытое сердце. И искренность. Сейчас только ты сам можешь найти к нему подход. Говори то, что чувствуешь. Забудь про крутость.       Такимичи сглотнул, сжал кулаки, набирая воздуха в лёгкие, словно перед прыжком в ледяную воду. На его лицо наползла маска бравады — хлипкая, дрожащая, но всё, что у него было. И он направился к столу, к Майки, который сидел, не глядя на нас, и методично ковырял пальцем в щербинке на пластиковом столе. Каждое движение его пальца будто отмеряло тиканье невидимых часов: «Говори. Убеди. Или проваливай».       Сделав последнюю передышку у стойки, Такимичи взял два напитка — жестоко простой, но безошибочный жест. Он подошёл и поставил один из стаканчиков перед Майки, не произнося ни слова. Потом сел напротив, слегка склонив голову — не в поклоне подчинённого, а в признании тяжести момента.       Я прижалась спиной к холодной стене, прикрыв глаза, но не пропуская ни звука. Всё зависело от этих следующих минут. — Для начала... я хочу извиниться, — начал Такимичи, и его голос, хоть и тихий, не дрогнул. — За то, что так бесцеремонно врываюсь в ваш мир. Мне искренне жаль, что создаю проблемы и вам, и госпоже Итто. Но... я правда хочу вступить в Томан.       Он сжал руки в кулаки на коленях, расправил плечи и поднял голову, встречаясь со взглядом Майки, который наконец оторвался от стола. — У меня есть то, что я хочу защитить. Даже ценой собственной жизни. И я хочу учиться у лучших. Поэтому... я прошу вас. — Он наклонился вперёд в почтительном, но не рабском поклоне, насколько ему позволял узкий столик.       Майки медленно, как хищник, оценивающий дичь, наклонился в ответ. В его глазах не было ни одобрения, ни насмешки — только холодный интерес. — Защитить ценой жизни? — он повторил его слова, растягивая их, проверяя на прочность. — И что же это за сокровище? — Хината Тачибана... — имя вырвалось у Такимичи почти шёпотом, но в нём звенела сталь. — Моя девушка. И я... — он сжался, будто от боли, но заставил себя выдохнуть: — Я хочу сделать её счастливой. Чтобы она улыбалась. Всегда.       В этих простых, почти детских словах не было пафоса или бандитской романтики. Была голая, неприкрытая правда. И от этой правды на мгновение даже в напряжённом воздухе кафе стало тише.       Тишина затягивалась — густая и липкая. Майки смотрел на Такимичи так, будто пытался разглядеть что-то за его словами, прощупать слабину, найти фальшь. Его пальцы снова замерли на столе. Казалось, он уже готов был произнести короткое, убийственное «нет». Но что-то останавливало — не доверие, а чистый, холодный расчёт. — Откуда ты знаешь Касикоми? — его вопрос прозвучал резко, как удар кнута, проверяя реакцию. — Недавно... она спасла меня от кучки гопников, — ответил Такимичи без паузы, с лёгким, почти незаметным искажением истины. — Когда я заступился за младшего брата Хинаты.       Его голос был ровным, в нём не дрогнула ни одна нота. Хорошая ложь всегда имеет в себе крупицу правды, и он это понимал.       Майки усмехнулся — коротко, беззвучно. Усмешка человека, который слишком часто слышал красивые истории. — Откуда мне знать, что это правда, а не манипуляция? Что ты не хочешь навредить ей или использовать? — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки. Его взгляд стал острее. — Ты же понимаешь, её положение... особенное.       Такимичи замер. Его пальцы так сжали пластиковый стаканчик, что тот затрещал. В его глазах мелькнуло отчаяние — подлинное, животное. Он понимал, что это ловушка. Что доказать чистоту своих намерений невозможно. — Я... я не могу дать вам ответа на этот вопрос, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала беззащитность. — Никаких доказательств у меня нет. Но... — он сделал паузу, подбирая слова, которые могли бы стать его единственным оружием, — но я могу заверить вас честью. Мне не хватит духу — нет, даже мысли — выступить против авторитета госпожи Итто или против вас. Я пришёл не за силой против кого-то. Я пришёл за силой для кого-то.       Он посмотрел прямо на Майки, и в этом взгляде уже не было страха. Было отчаяние, превращённое в решимость. Он поставил на кон всё, что у него было: свою честь, свою правду и свою боль. И теперь ждал приговора.       Майки сидел, прищурившись, отбивая нервную дробь пальцами по столешнице. Казалось, он взвешивал на невидимых весах каждое слово, каждый вздох. Наконец, с тихим, усталым выдохом, он сдался. Не потому, что поверил, а потому, что не нашёл в себе сил для ещё одной битвы сегодня. — Хорошо, — слово прозвучало не как одобрение, а как приговор. — Я возьму тебя. Но запомни — ты с первого дня на чёрном счету. Я предупредил. — Он угрожающе выставил указательный палец, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — Один промах. Один.       И тем, кто размажет тебя по асфальту, буду я. Лично.       Он задержал на нём взгляд ещё на секунду, чтобы убедиться, что угроза достигла цели, а затем резким жестом подозвал меня. — Иди сюда, мелкая бунтовщица. Мне есть что сказать.       Я оттолкнулась от стены и подошла, чувствуя, как сердце замирает в груди. — Я подумаю, в какой отряд тебя поставить, — Майки кивнул в сторону Такимичи, — но в отряд к Касикоми ты не пойдёшь. Понятно?       Такимичи быстро, почти испуганно, кивнул, полностью осознавая шаткость своего нового положения. — А ты... — Майки медленно перевёл взгляд с него на меня, и я инстинктивно выпрямилась, как струна. — Месяц. — Что... месяц? — неуверенно переспросила я, уже догадываясь, но отчаянно надеясь ошибиться. — Отстранена от всех дел банды, — бросил он, не глядя на меня, собирая разбросанные бумаги в одну небрежную кипу. — Полный карантин. Ни собраний, ни патрулей, ни советов. Ты вне игры. — Что? — слово вырвалось у меня громче, чем я планировала. — Но почему опять я? Он же... — А что, поводов для отстранения нет? — он резко поднял на меня взгляд, и в его глазах бушевала смесь гнева, усталости и чего-то похожего на боль. — Хочешь, я перечислю? Начиная со вчерашнего дня? Или тебе хватит того, что ты привела сюда постороннего, не спросив, и заставила меня решать твои личные проблемы в разгар войны? — Он злобно склонил голову набок, ожидая возражений.       Я закусила губу, чувствуя, как кровь отливает от лица. Все аргументы разбивались о каменную стену его логики. В его мире она была безупречной. Я медленно, сдавленно, покачала головой. — Чудно, — процедил он, хватаясь за стопку бумаг и поднимаясь. Разговор был окончен. Приговор вынесен. Две недели отстранения превратились в месяц полной изоляции. Цена за Такимичи оказалась намного выше, чем я могла предположить.       Закусив губу до боли, я не смела больше возражать. Майки и так сделал для меня невероятную, необъяснимую уступку, купившись на призрачные обещания и смутные истории. Требовать большего значило бы перейти грань, за которой даже его терпение лопнет. Поэтому я лишь стояла, беспомощная, опустив глаза, наблюдая, как он собирает свои бумаги — этот единственный понятный ему мир цифр, планов и врагов. — Мы возвращаемся домой, — его голос прозвучал не как предложение, а как приказ. Он жестом пропустил меня вперёд, но в этом жесте не было галантности. Это было возведение невидимой, но непроходимой стены между мной и Ханагаки. Между мной и этим новым, подозрительным миром, который я притащила на порог. Каждым движением он говорил: «Моя территория. Мои правила. И я не верю никому из вас».       Я безропотно подчинилась, направившись к выходу. Не оглянулась. Не бросила Такимичи ни слова поддержки или предупреждения. Думаю, и без слов всё было кристально ясно: его судьба теперь висела на волоске, а моё влияние было сведено к нулю. На месяц я стала призраком в собственной жизни, а он — живым напоминанием о цене, которую за это придётся платить.