Том I. Подконтрольный импульс.

      Просыпаться, открывать глаза и видеть этот мир не было никакого желания. Парень надеялся сгинуть во сне. Как говорят порой о счастливом почившем: «Он умер во сне. Остановилось дыхание. Лёг спать и больше не проснулся». Но такое обычно происходит лишь со стариками. А Джон, к сожалению, был для этого слишком молод. Он долго лежал на кровати и смотрел в потолок, не имея сил подняться. Он так хотел себя убедить, что всё произошедшее вчера было ночным кошмаром. Но верить в это не получалось. Наоборот, казалось, всё что происходило до — было выдумкой. Что он когда-то был свободным, был просто человеком, с мнением которого считались, которым интересовались; что у него были друзья и родные; что он мог самостоятельно распоряжаться своей жизнью, имел желания, планы. Всего этого будто бы никогда не было, и такую жизнь он себе придумал. На самом деле всегда существовала только эта реальность. Ему дали немного времени на передышку, но скоро снова ворвутся, чтобы истязать.       У Джона не было сил даже на ненависть и злость. Он чувствовал только моральную боль, ужасное смирение со своей беспомощностью, ничтожностью, физическое и психологическое бессилие. Один день будто бы перевернул всё — его сознание, его жизнь, разбил его самого и слепил обратно из осколков, да неровно, неправильно, поменяв фрагменты местами, иные и вовсе потеряв. Ужасно хотелось вернуться на два дня назад, и хотя бы немного пожить в том времени, пока всего этого не случилось. Ведь больше жизнь никогда не станет прежней. И эта необратимость навалилась тяжким бременем, удушающим камнем на грудь.       Боль скрутила спазмом. Джон свернулся в клубок на кровати, тихо, но навзрыд рыдая. Если он к кому и испытывал ненависть, так это к себе. Потому что он предал себя. Не оправдал своих же ожиданий. Ведь он всегда считал, что всё выстоит, что никогда не покорится, не сдастся. А по итогу стоял на коленях и согласно кивал головой, готовый на всё, только бы эта боль прекратилась. Проявил непростительную слабость и немощность. Ему стало мерзко быть собой, существовать в своём теле. Его тело стало игрушкой в чужих руках, и он это позволил.       В голове проносились их взгляды, которые смотрели на него, как на падаль, ухмылки, слова Уэйна: «Он всего лишь туловище для слива спермы. Так почему бы нам не воспользоваться его основной функцией? В этом суть его существования. Посмотри на него. Беззащитный, податливый. Мы хорошо развлечёмся».       Но что ещё больнее вспоминать, так это себя — готового их ублажать, боявшегося сделать что-то не так в силу неопытности и того, что после воздействия на чип он едва ли мог контролировать своё тело. Он боялся сделать больно этим уродам, когда должен был желать этого, желать разорвать их из последних сил. Но он оказался слабее и трусливее, чем всегда о себе думал.       «Как я дальше буду жить с собой, если я оказался таким ничтожеством?» — задавал себе вопрос Джон. — «Как? Если каждый, кто захочет меня сломать, с лёгкостью сделает это, и я сам ему это позволю».       Время пролетело незаметно, несмотря на то, что Джон ничем не занимался весь день. Как только Беллами вернулся в блок после работы, первым делом спросил парня о самочувствии и попросил поставить градусник. Температура была повышена незначительно. Ему было даже жаль, что он выздоровел, ведь теперь моральная боль казалась невыносимой, от неё ничего не отвлекало. Но к вечеру Джона совсем немного подотпустило, слёзы иссохли, как и его способность к проявлению эмоций.       Убедившись, что парень идёт на поправку, Беллами спросил: — Ты ел сегодня?       Джон на это отрицательно покачал головой. — Тебе нужно поесть, даже если не хочется. Хотя бы немного. Хорошо? — Попробую, — ответил он слабым голосом.       Беллами пошёл на кухню разогреть суп, который принёс из столовой. День у него был тяжёлый. Приходилось сдерживать свои эмоции и казаться непринуждённым. Отчего, придя в блок, он выдохнул и ощутил ужасную усталость. Но здесь его настиг новый страх. Того, что Джон закроется от него ещё сильнее, будет больше бояться. Ведь это Беллами вчера зажимал кнопку на пульте. Пусть даже по приказу, оспорить который он не мог. Но понимает ли это Джон? Что если, как только тот окончательно придёт в себя, будет вести себя с ним так же, как с Доганом, которого он до ужаса боялся. И больше даже огрызаться не будет, станет бояться и слово против сказать, смотреть так же, как на тех солдат. Беллами предпочёл бы, чтобы тот как и раньше не скрывал свою злость, чем становился безропотным и послушным с ним.       Оставалось только надеяться из последних сил, что Джон поймёт. Блейк сам себя ненавидел за то, что сделал. Пусть даже выбора у него не было, но он не мог этим оправдать себя перед самим же собой. Как тогда он может ждать понимания от Джона? Презрение, что Беллами испытывал к себе, было тяжелее, чем ненависть, направленная на Уэйна, Люка и Догана. Ведь чем он лучше них? Он причинил Джону немыслимую боль потому, что ему приказали. И теперь ненавидел себя за свою беспрекословность.       Подогрев суп, Беллами позвал Джона на кухню, а сам принялся заваривать чай. Он двигался неспешно, через силу, зависая в собственных мыслях. Вчерашний вечер проносился перед глазами. И надо было научиться как-то с этим жить. Со всем, что допустил, и что не смог предотвратить.       Джон тихо вошёл на кухню, остановился возле солдата и позвал его: — Беллами.       Блейк обернулся к нему, посмотрев ему в глаза. Джон стоял совсем рядом, не выдерживая дистанцию, выглядел вымученным, но пытался сохранять лицо, и произнёс негромко, но достаточно уверенно: — Прости меня. Я был не прав на твой счет. Ты хороший человек.       Протянув ему пульт от чипа и складной нож в руках, парень продолжил: — Забери. Мне это не нужно.       Беллами принял вещи, которые когда-то сам отдал ему. От этих слов нахлынуло долгожданное облегчение. Словно с его плеч сняли хоть один неподъемный груз, от чего к его горлу даже подступили слёзы, которые он не смел показать, а только лишь выдохнул: — Спасибо за доверие.       Джон ничего больше не сказал, отвёл взгляд, посмотрел на еду без аппетита. Видеть его таким — ко всему равнодушным, безэмоциональным, без прежнего блеска в глазах — было непривычно и жутко. Беллами читал его боль, словно видел его насквозь. Боль, которая не отпускала, измучила и продолжает мучить. И Блейк не мог просто закрыть на это глаза. Отложив пульт и нож на стол, капитан участливо и убедительно заговорил с парнем: — Послушай, кто бы что ни говорил, как бы к тебе ни относились, не вздумай слушать их и верить им. Даже если окружающие считают тебя всего лишь телом для утех, ты сам в это не верь. Ты — личность. Ты стоишь уважения, равного к себе отношения, заботы и понимания. — Это очень сложно, — произнёс Джон дрогнувшим голосом. — Когда кругом все относятся ко мне как к телу, какой толк в том, что я там сам о себе думаю? — Я не отношусь к тебе так. Верь мне, а не им. Какая разница, что там думают эти долбанные окружающие, когда здесь, в этом крохотном мире, ты Человек, мысли и чувства которого имеют значение? Кому ты предпочтёшь верить?       Мёрфи недолго помолчал, обдумывая его слова, а после тихо ответил: — Тебе. — Правильно. А значит, не станешь допускать мысли, что ты ничтожен. Ты значим, ты важен, ты точно не хуже кого-либо. А в те моменты, когда ты это не чувствуешь, я буду рядом. Помни, что ты не один. Я готов поддержать тебя. Только не стыдись попросить о помощи, когда ты нуждаешься в ней.       Его слова проникали в самое сердце. Джон едва ли сдерживался, чтобы не заплакать. Он не знал, как вернуть прежнего себя. Того себя, каким он всегда был. Не такой изломанный, испуганный и уничтоженный. Ему очень нужна была поддержка извне. И то, что её давал хотя бы Беллами было для него бесценно. Проглотив свою боль, Джон искренне поблагодарил его за это: — Спасибо.       «Я бы мог часами говорить о том, какой ты замечательный», — мысленно произнёс Беллами, глядя на него. — «Но боюсь, что ты не хотел бы это слышать от меня».       Но Беллами понимал, что только он может помочь Джону. Больше некому. Он будет светить ему, как маяк, чтобы Джон шёл на этот свет в кромешной темноте. Он не оставит парня одного. Отдаст всё своё внимание и участие, всего себя.

***

      После ужина они оба перебрались на кровать, включили телевизор, чтобы было на что отвлечься. Джон чувствовал себя гораздо лучше. Помогало само присутствие другого человека, даже если они молчали. А еще помог горячий суп: он будто согрел не только желудок, но и сердце. Джон вспомнил, как мама варила ему суп, когда он приболел, и говорила, что суп сделает его сильным и здоровым, он сможет снова бегать и прыгать — даже лучше, чем прежде. И ребёнок верил. Верил так сильно, что еда и правда исцеляла, вытягивая болезнь и возвращая силы.       Он часто вспоминал детство за сегодня, и даже маму, о которой вспоминать никогда не хотел. Всё потому, что хотелось снова стать маленьким. Ведь в детстве есть вера, что родители могут защитить тебя от всего мира, что никто не сделает тебе ничего дурного, и ты в полной безопасности. В его тринадцать лет мать уничтожила эту веру в нём. И с тех пор Джон отчаянно скучал по этому ощущению. Особенно в те моменты, когда он не в силах сам себя защитить.       То, что происходило после второго воздействия на чип, Джон помнил очень смутно. Слышал голоса на фоне, но не мог разобрать, что они говорили, и не пытался, ему было не до этого. Слышал, как Беллами просил прощения, ведь его голос звучал совсем рядом. После приходил Джексон, и Джон не помнил, о чём они говорили с Беллами. Ещё вспомнил ванну, после которой ему стало немного лучше, и он смог уснуть.       «Ой, Беллами меня раздевал», — осознал Мёрфи и смутился. Тут же себя успокоил: «Да чем я его там удивить могу? Что такого-то произошло? Парень увидел голого парня. Что я, девчонка что ли, чтобы стесняться?»       Но эти убеждения как-то не работали. Джон по-прежнему ощущал неловкость. Почему-то. «Правда, этот парень спит с другими парнями. И он говорил, что со мной был бы тоже не против переспать. К тому же, он не просто смотрел, он меня раздевал, потом полотенцем обтирал. Такого близкого контакта с мужчинами в моей жизни ещё не было. Может, это и естественно, что меня это смущает. Но в то же время, вряд ли ему было в кайф меня там рассматривать и оценивать, когда я в полуобморочном состоянии валялся. Ситуация не совсем располагала к развратным мыслишкам».       Беллами и впрямь такого внимания этому не уделял. В тот момент эмоции, боль за парня, желание ему помочь перекрывали всё. Беллами и не задумывался о его теле, хоть и всегда мечтал его увидеть, но в тот момент совсем было не до того. И само действие почти не запомнилось, ведь он был слишком сосредоточен на том, чтобы следить за самочувствием Джона, а не разглядывать его или ловить какие-то ощущения от прикосновений.       Мёрфи же вспоминал о их недавнем конфликте, о том, как не доверял Беллами, опасался. Что же теперь? Он всё так же сидит запертый в блоке с мужчиной, с военным, который сильнее, который с лёгкостью подавит любое сопротивление при надобности. Но Джон сказал ему, что доверяет, отдал ему нож и пульт от чипа. Просто в моменте изменил своё решение. Но казалось, что он доверяет только от безысходности. Потому что иначе просто свихнётся в такой ситуации. А на сравнении с теми уродами, что издевались над ним, осознал, как Беллами от них всех отличается. Осознал, как чувствует себя с ним спокойнее и безопаснее, чем с другими.       «Мне показалось, он искренне переживает», — задумался Джон. — «И его забота тому подтверждение. Не знаю, как там на самом деле, хрен что разберёшь в этой жизни. Но я больше не хочу видеть в нём врага. У меня никого нет кроме него. Если не от него искать защиты, то больше не от кого. А я один ничего не могу. Есть у него скрытые мотивы или нет, уже неважно. Если захочет со мной переспать, то пусть. Пусть лучше он. Хотя я думаю, что он не станет меня вынуждать. Скорее всего, я очень зря на него гнал».       Время близилось к ночи. Когда Беллами поднялся с кровати, Джон отреагировал странно. Он будто испугался, что его оставят одного, и с честным, неприкрытым испугом резко произнёс: — Не уходи.       Блейка остановила такая реакция. Он на секунду замер, глядя на Джона, а после объяснился: — Я не ухожу. Просто хочу в душ сходить. Скоро спать. — Можно с тобой? — бездумно спросил Джон. — Со мной в душ? — с недоумением уточнил Беллами.       Мёрфи только осознал свою просьбу, неловко опустил взгляд и произнёс: — Нет. Извини.       Выдержав на парне внимательный взгляд, Беллами сказал: — Ты можешь пойти со мной, если хочешь, я не против. — Нет, это дикость какая-то. Мне же не пять лет, — вымученно ответил Мёрфи, мысленно ругая себя за своё поведение. — Бояться не постыдно. Взрослые тоже могут испытывать страх и потребность в чувстве защищённости, — попытался переубедить его Беллами мягким, успокаивающим тоном. — Дверь всегда открыта. Ты сможешь войти в любой момент, если захочешь. Ты не принесёшь мне никакого неудобства.       Джон закивал головой, давая понять, что услышал его, но из-за смущения промолчал. Беллами ушёл в ванную комнату. Вскоре оттуда послышался шум от потока воды. Джон не понимал своего состояния. Ещё днём он был в блоке один и не испытывал страха. Он вообще не мог ничего чувствовать, эмоции были будто парализованы. А сейчас даже в комнате оставаться боялся, несмотря на то, что Беллами буквально находится в соседней комнате, в одном блоке с ним, просто за стенкой. Джон опасливо косился на входную дверь, ему всё казалось, она сейчас вот-вот откроется и кто-то зайдёт. И понимание того, что этого не может произойти, не спасало.       «Успокойся, чёрт возьми! Он же в соседней комнате. Не могу же я всюду хвостом за ним ходить. У него должно быть личное пространство. Он в туалет тоже со мной за руку ходить должен?»       А тревога только набирала обороты. Джон ничего не мог делать, кроме как сидеть и смотреть на дверь, в нервном ожидании, когда уже Беллами вернётся. И казалось, что время течёт очень медленно. Он каждую секунду ощущал, зависшую, словно шарик в воронке. А страх будто стекал по капле в переполненный сосуд. И когда последняя капля перелилась через край, Джон, не раздумывая, поднялся и пошел в ванную.       Дверь была даже слегка приоткрыта. Беллами не захлопывал её полностью, как знак приглашения войти, чтобы Джону было не так неловко. В душевой зоне за матовым стеклом виднелись очертания силуэта. Его смуглая кожа делала силуэт отчётливым, но детали за стеклом разобрать было нельзя. На пару секунд Джон завис, а после смущённо опустил глаза, выругав себя: «Чего ты пялишься? Мало того что припёрся, ещё и глазеешь».       Стоя посреди комнаты, он подумал о том, как сейчас выглядит глупо. Неужто он будет просто здесь стоять и ждать Беллами? И хоть Блейк дал своё согласие, понимание, Джон своё поведение оправдать не мог. Но ему нужно было выбирать с чем бороться: со смущением или со страхом? Страх было побороть сложнее. Заметив зеркало, он решил, что может пока почистить зубы. Это будет не так странно, чем просто стоять в ванной и ждать, пока Беллами вылезет голым из душа, а потом неловко прятать глаза. Джон снова поймал себя на мысли, что никогда раньше не стеснялся при виде голых парней, но почему-то с Беллами было иначе.       Парень не спешил, чистил зубы неторопливо, чтобы не закончить раньше Блейка. Ведь иного занятия в ванной в присутствии Беллами он придумать не мог. Зеркало не запотевало, так как пар быстро рассеивался из-за того, что Беллами принимал контрастный душ. Потому как только парень вышел из душа, Джон заметил его фигуру в отражении зеркала, случайно зацепившись взглядом. На его спине чуть ниже лопаток красовался заметный давний шрам, что с его работой не удивительно. Джон понял, что рана была большая, и швов накладывали вероятно много. Рядом с большим шрамом были рядом поменьше, как будто от осколков.       «Почти у позвоночника. Ну и работёнка у тебя. За малым инвалидом не остался», — сочувственно пронеслось в голове Мёрфи. После он отвёл взгляд, чтобы его внимание осталось незамеченным.       Беллами на присутствии парня внимания не акцентировал, словно в ванной никого нет. Всё по той же причине, чтобы не доставлять Джону лишнего дискомфорта. Он вытерся полотенцем, надел домашнюю одежду, которую всё ещё использует вместо пижамы из-за Джона. После чего присоединился к нему, достав свою зубную щётку. Он хотел отвлечь Джона от мрачных мыслей на что-то приятное. Чтобы тот перед сном думал о том, что его не ранит. По этой причине Беллами его попросил: — Расскажешь мне что-нибудь о Тэллосе? — Что именно? — Какое-нибудь самое приятной воспоминание о доме.       Джон зарылся в свою память, выискивая оттуда что-то подходящее под разряд приятных воспоминаний: — Мне нравились уроки вождения с папой. Он был очень спокойным человеком, никогда не кричал ни на меня, ни на маму, поэтому учиться водить машину с ним было здорово. — А мама была спокойной? — поинтересовался Блейк, поддерживая разговор. — Не. Мама ругалась часто. С папой-то конфликты быстро улаживались, он не давал реакции. А вот со мной было иначе. — Ты давал реакцию? — Ну так! — воскликнул Джон, показывая, что это что-то само собой разумеющиеся, иначе и быть не могло. — Меня сложно заткнуть. Это её злило ещё сильнее. Я без хамства, но будто принцип был, чтобы моё слово было последним. Но она в итоге сдавалась и перекидывала моё воспитание на отца. Говорила: «Твой сын — вот и разбирайся». Но отца я правда лучше слушал. У него получалось как-то со мной договориться. И своего добивался, и меня под себя не подгибал.       Беллами слегка улыбнулся, ловя приятные ощущения от того, что смог узнать хоть маленькую деталь о его прошлом. Ещё и от того, что видел, что это немного помогло Джону расслабиться, он стал выглядеть менее напряжённым. — Хорошо водишь машину? — продолжил Беллами вести непринуждённый диалог. — Так себе. Практики было не очень много. После того как папа умер, мама продала машину.       После они продолжили разговор в кровати. Джон заметно успокоился, и будто даже немного оттаял. Беллами со спокойной совестью лёг спать, и Джон следом. Несмотря на усталость, сон почти не одолевал. До сих пор неприятные впечатления не отпускали до конца. Беллами понимал, им нужно жить дальше. Им обоим. Как-то перешагнуть этот этап. Забыть его совсем не выйдет, так что нужно научиться с этим жить. Как с любыми трудными этапами. Хотя Беллами не мог вспомнить ничего более ужасающего в своей жизни, чем тот момент, когда нажимал кнопку пульта, когда не мог ничем помочь, защитить.       Джон, казалось, уже уснул, и Беллами тоже стал проваливаться в сон. Только в скором времени он был резко выдернут из наплывающего состояния покоя вскриком парня. Джон испуганно подскочил и стал озираться по сторонам, будто что-то увидел или услышал. Блейк от его резкого движения окончательно проснулся и сел на кровати. — Что случилось? — Не уходи. Пожалуйста, не уходи, — до ужаса встревоженно взмолился парень и весь дрожал.       Беллами не понимал, что парня сейчас так напугало. Он и не собирался уходить, даже не двигался, он вообще засыпал уже. С чего Джон решил, что он куда-то уйдёт? — Я не ухожу. Джон, всё хорошо. Ты в безопасности, — успокоил его Беллами мягким тоном. — Там кто-то есть? — Где? — За дверью. Там кто-то стоит, — говорил Джон так убеждённо. Взгляд у него был почти обезумевший, который он приколотил к входной двери и не сводил его, нервно выжидая, когда что-то произойдёт. — Там никого нет, — попытался убедить его Блейк. — Я слышу… — Джон уже задыхался от тревоги. — Как они дышат.       И в этот момент парень сорвался на слёзы, горькие, сдавливающие грудь, от чего ему приходилось громко всхлипывать, чтобы набрать воздух в лёгкие. Беллами не сдержался и прикоснулся к нему, мягко притянул к себе, чтобы обнять. Он понимал, что слова не помогут. Но не делать ничего он не мог. И хоть он никогда бы себе не позволил коснуться Джона, пока тот этого не захочет. Поставил сам себе этот блок, но сейчас он перешагнул через него, ведь делал это не для собственного удовольствия, а для того, чтобы помочь, успокоить. А Джон и не думал о том, что сейчас происходит, он вцепился в Беллами так крепко, его пальцы до боли впивались в плечи военного, но на эту боль Беллами не обращал никакого внимания. — За дверью никого нет. И сюда никто не войдёт, — говорил ему Блейк, продолжая держать его в руках с нежностью и теплом. — Ты в безопасности. Я никому не позволю причинить тебе вред. Всё будет хорошо, Джон. Дыши, глубже дыши.       «Ему бы на воздух», — подумал Беллами, но всё что он мог сделать, так это дотянуться до телефона и включить через приложение кондиционер, выбрав функцию притока кислорода с улицы. В то же время он не отпускал Джона. Парня сильно трясло, а его сердце билось так сильно, что даже Беллами это ощущал.       «Так не пойдёт. Ему нужно принять те успокоительные, что мне рекомендовал Джексон». — Давай я схожу на кухню и вернусь. Подождёшь минуту? — Не уходи. Пожалуйста, — умоляюще запротестовал Джон и вцепился в него ещё крепче. — Я не уйду. Обещаю тебе. Я просто схожу за водой и за успокоительным. — Не надо. — Джон, милый. Тебе нужно принять успокоительное. Иначе ты не уснёшь.       Беллами сейчас и не задумался над тем, как ласково только что обратился к парню. Джон тоже этого не осознал. — Не оставляй меня. Прошу тебя. — Пошли со мной, ладно?       Джон согласился. Они даже до кухни добирались почти вплотную. Джон не мог отойти от него и на шаг. И Беллами это только беспокоило, а не радовало. Радовался бы он лишь в том случае, если бы Джон это делал не из страха. Джон принял из его рук таблетку и стакан воды, быстро проглотил лекарство и осушил стакан до дна. Беллами стоял над ним и обнимал его за плечи, чтобы Джон ощущал, что он не один. Спустя несколько минут Джон перестал дрожать. Препарат быстро помог ему, как Джексон и обещал, но советовал слишком не увлекаться.       Когда парни вернулись в постель, Джон попросил: — Давай оставим свет? — Хорошо. Я приглушу?       Парень кивнул. Тогда Беллами оставил подсветку, сделал её тусклее. Они вновь легли спать, и, к счастью, Джон уснул. А вот Беллами уже не мог. Много мыслей рылось в голове. Громче всего было беспокойство, что он не сможет его защитить от невидимых врагов. Ведь даже от тех, кто из крови и плоти, не смог. Ему тоже стало страшно. Страшно оттого, что непонятно, чем это всё может закончится.

***

      Ранним утром, когда Беллами стал собираться на работу, Джон проснулся от шороха. Его сон чутким назвать нельзя, и обычно по утрам парень не слышал, как Беллами покидает блок, но не в этот раз. Он чувствовал себя уставшим и невыспавшимся, но снова уснуть не получалось. Он сел, привалившись спиной к стене, и наблюдал за сборами Беллами. Тот закрепил наручные часы, убедился, что они заряжены и работают без сбоев, и тогда уже был готов выходить. — Пока, — тихо произнёс Джон. Он не смог скрыть грусти. Мысль о том, что придется остаться одному на весь день, давила на него.       Беллами задержал на парне взгляд, уловив его настроение и понимая, что того тревожит. — Сюда никто не может зайти. Эту дверь невозможно взломать. В ней нет замочной скважины. — Зато без электричества она открывается на ура, — ответил Джон. — У нас не бывает регулярных сбоев. В тот раз просто перезагрузили генераторы. Это единичный случай. — Я понимаю. Никто караулить возле двери и ждать случая, что электричество погаснет, не будет.       Мысленно Джон дополнил: «Но у моей тревоги нет логики».       Беллами видел по его взгляду, что парень просто пытается себя успокаивать, но у него не выходило. Блейк продолжил приводить аргументы: — В случае, если кто-то откроет дверь, мне приходит уведомление, и я это увижу. — Зачем нужна эта функция, если никто не может зайти? — с подозрением уточнил Джон. — Например, как тогда, когда тебя отводили к стоматологу. Они могли зайти только потому, что я удалённо активировал ключ. Или же я мог бы дать долгосрочный доступ в блок кому-нибудь из друзей. И если они зайдут, я тут же это увижу. Но я никому не давал доступ. Друзьям тоже.       Мысленно Блейк был в растерянности: «Не знаю, лучше ли я делаю, когда говорю ему об этом или наоборот? Но я не знаю, как его успокаивать. И не имею представления, как мне правильно действовать. Я не могу никуда не выходить, а он панически боится оставаться один. Что в такой ситуации можно сделать?» — Просто знай, даже если меня нет рядом, я всё равно слежу за твоей безопасностью, — дополнил Беллами.       Теперь уже Джон попытался его успокоить: — Хорошо. Всё в порядке. Сейчас я чувствую себя лучше, чем ночью. — Если снова накроет, пиши мне, ладно? Я приду, как только смогу. — Угу.       Беллами вышел из блока, почти силком заставив себя сдвинуться с места. Дверь за ним захлопнулась, и Джон остался в тишине и полумраке комнаты, ведь ещё даже не начало светать, а яркость освещения Беллами не прибавлял, предполагая, что Джон ещё будет спать в это время. Парень не чувствовал себя легко, и очень не хотел бы оставаться в одиночестве, но в этот раз его тревога была контролируема. Он вспомнил то, что произошло вчера, и сам себе удивлялся.       «Как же меня накрыло. И не думал, что со мной такое может случиться. Надеюсь, не повторится. Я просто как псих какой-то. И контролировать это не мог. Ещё и Беллами столько дискомфорта доставляю. Он наверняка вообще не выспался, а ему ещё и работать. Какой же он терпеливый человек».       Сил подняться с постели не было. Джон ещё долго провалялся в кровати. Спал урывками. То засыпал на несколько минут, то просыпался и смотрел по сторонам, чтобы убедиться, что никого постороннего в комнате нет. Встать он смог только после десяти часов дня. Он приготовил себе кофе и завтрак, похожий больше на лёгкий перекус, так как аппетит так и не появился. Включил музыку на колонках, чтобы чем-то заполнить гнетущую тишину. Так ему ещё нужно продержаться до вечера.

***

      После тренировки Беллами зашёл в общую душевую. Большинство солдат уже разошлось, так как время подходило к обеду. Блейк вышел из душевой и стал вытираться полотенцем. Все последние силы он выжал на тренировке. Тело требовало отдыха. До аттестации осталось дней пять, потому полноценный отдых был просто необходим, чтобы оставаться в форме и добиться хороших результатов, но на другой чаше весов был Джон. Его состояние требовало круглосуточного внимания, на которое Беллами и тратил все ресурсы, жертвуя собственным восстановлением. Всё случилось крайне несвоевременно. И он понимал, что продвижение по службе может замедлиться по сравнению с тем, как скоро он поднимался раньше. Как он и предполагал, привязанность сбила его с цели, сделала менее продуктивным и выносливым. Правда, теперь он не хотел ничего менять, да и не смог бы. От чувств к Джону он ни за что бы не отказался.       Из соседней кабинки вышел Атом, на ходу обтираясь полотенцем. Окинув друга взглядом, стоящего у раковины, Атом заметил красные следы от ногтей на его спине и плечах. — Ох ничего себе, — присвистнул Атом. — Я чего-то не знаю о ваших отношениях? Это Джон такой страстный? — У него была паническая атака. Он впивался в меня в ужасе, а не в порыве страсти, — бесстрастно и глухо ответил Блейк. — М-да, лучше бы это была страсть, — сочувственно произнёс Атом. — Совсем всё плохо? — Не знаю. Ночью жуть, что было. Утром, показалось, получше. — После Беллами выдохнул с обречённостью, с осознанием своей беспомощности, отчего ему становилось тревожно: — Я не психиатр, и с подобным никогда не сталкивался, я не знаю, что с этим делать. — Уж ты-то точно разберёшься, — уверенно поддержал его друг. — Есть ли хоть что-то, что тебе не по плечу? — Как оказалось, это только видимость. В последние дни я всё чаще осознаю, как многого я не умею, не понимаю. Насколько я вообще не могу ни на что влиять. — Брось эти мысли и больше всякую гадость не поднимай, — беззлобно отругал его Атом. — Ты просто устал. С каждым бывает. На тебя свалилась непривычная тебе ответственность за другого человека, который сам за себя отвечать не может, ведь обстоятельства ему не позволяют. Это всё полностью легло на твои плечи, потому и тяжко. Ты привыкнешь, разберёшься и снова будешь понимать, что делать, как и всегда. — Да, ты прав. Рано руки опускать, — Беллами подавил минутную слабость и начал быстро одеваться в форму. — Вы с ним так и не поладили? — Он больше от меня не шарахается. Извинился даже, и сказал, что я хороший человек. — Осознал в сравнении, — объяснил себе Атом. — Ну хоть что-то радует. Если бы он во всей этой ситуации и тебе ещё не доверял, точно кукухой бы отъехал.       Оба оделись и покинули раздевалку. По пути Атом напомнил, что пора бы двигаться в сторону столовой. Ведь как он любит говорить, любые проблемы надо решать на сытый желудок. — Я на пару минут отлучусь и присоединюсь к вам позже, — сказал Беллами, ведь планировал заглянуть к Джексону, как появится время.       На повороте Атом придержал его за локоть и серьезно добавил: — Ты только от себя многого не требуй. А то тоже кукухой отъедешь. Ты сделал для него всё, что мог, и продолжаешь это делать.       Беллами недолго завис, обдумывая его слова, а после кивнул. Друзья разошлись в разные стороны. Направляясь в сторону медотдела, Беллами размышлял: «Атом читает меня насквозь. Да, я знаю, что сделал всё, что мог, но хотелось бы сделать больше и лучше. Ведь Атом прав, ответственность за жизнь, безопасность и спокойствие Джона лежит только на мне. Он сам не может сейчас ничего решать. Мои возможности ограничены, а у него их нет вовсе».       В кабинете у Джексона Блейк рассказал о случившемся вчерашней ночью, упоминая важные детали. Доктор внимательно слушал его, не перебивая. — Может даже, это были галлюцинации. Он говорил, что слышит, как кто-то дышит за дверью. И так боялся, будто абсолютно в этом уверен. Не осознавая, что этого не может быть. — Седативное помогло? — сухо уточнил Джексон. — Да. Но он будто всегда как на иголках. Просто ночью это состояние усилилось до безумного предела. — Мне бы зайти и поговорить с ним. Я не психотерапевт, назначать серьёзные препараты не могу. Но в универе дисциплина была, хоть малость разбираюсь. Выясню подробнее, что его беспокоит и как он это ощущает, после проконсультируюсь с хорошим приятелем из психиатрии. Он не из Корпуса, с гражданскими работает. Не буду говорить, для кого интересуюсь, а он не станет задавать лишних вопросов, но выпишет рецепт на нужный препарат. — Спасибо, — поблагодарил его Беллами, хоть немного выдохнув. — Только давай зайдёшь, как я буду в блоке? Его может напугать чужой визит, если меня не будет рядом. — Хорошо. Приду вечером. — Этого препарата, что выпишет твой знакомый, будет достаточно? — Будем наблюдать, — неопределённо ответил Джексон, сложив руки на груди. — Оказывать моральную поддержку будет уже по твоей части. — Я-то окажу, только не профессиональную. — Не всегда нужна именно профессиональная. Порой та, что даётся искренне и регулярно, приносит больше пользы, чем на сеансах. Конечно, бывают случаи, когда без помощи специалиста не обойтись, но пока что Джон сможет справиться и с твоей помощью. У него сильный дух.       Беллами слабо улыбнулся, приподняв лишь край губ, и спросил: — Как ты успел это понять? — Он стойко выдержал сутки в одиночной камере, трое суток без еды и воды, ещё умудрялся протестовать и мотать нервы Догану. И когда я пришёл колоть ему витамин вместо амбивалента, для той ситуации, в какой он оказался, он слишком нагло и смело мог сказать: «Надо — себе коли». Не каждый так бы смог.       Блейк насмешливо хмыкнул, вспомнив ту ситуацию. В то же время стало тоскливо. Хотелось вернуть ту самую наглость парня, его бесстрашность и бесшабашность. В этом весь он. А он Беллами и нужен. Тот, каким был. — Так что верь в него, — настоял доктор. — Ему хватит силы воли и упрямства всё выдержать. Особенно если ты поможешь ему.

***

      Вечером Беллами наконец-то вернулся в блок. Джон за день не давал о себе знать и ничего не писал. Потому Блейк надеялся, что у него день прошёл в спокойствии. Парень сидел с книгой в руке. Это даже напомнило Блейку о первых днях их знакомства, ведь в последнее время Джон чаще коротал время за играми или телевизором. — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался военный. — Пойдёт, — отрешённо ответил Джон. — Должен зайти Джексон. Он расспросит тебя о вчерашнем твоём состоянии. Поговори с ним, ладно? Он попытается помочь. — Угу.       Парень отвечал коротко и мало говорил, что обычно ему не свойственно. Теперь как будто ему приходится прилагать усилия для того, чтобы что-то сказать. Хоть и вчера моментами он мог полноценно общаться, например, когда рассказывал о детстве и о родителях. Но после он снова угасал, словно потратил последние силы и больше не мог выдавить ни звука. И больнее всего было наблюдать его пустой взгляд, утративший прежнюю веселость.       Джексон не заставил себя долго ждать. Беллами впустил его в блок, а сам отошёл на кухню, чтобы не стоять над душой третьим лишним. С кухни он, конечно, всё слышал, ведь дверь не закрывал, не было надобности. Но так он хотя бы не мозолил глаза и не мешал. — Здравствуй, Джон, — поприветствовал его Джексон.       Мёрфи уже отвык, что его кто-то зовёт по имени, кроме Беллами, потому внутренне как-то по-особенному отозвался на своё имя, пусть и внешне этого никак не проявил. Блейк из соседней комнаты тоже подметил это: «Джекс уже знает его имя. Вероятно, запомнил, пока был на кухне и слышал, как я обращаюсь к Джону». — Как твоё самочувствие? — спросил доктор у парня.       Джон долго молчал, не зная, как это описать, да и что ответить, ведь он и сам не понимал, как его самочувствие. Беллами, прислушавшийся из кухни, забеспокоился, что Джон снова закроется и не захочет сейчас говорить с Джексоном. Но доктор в этот момент видел, как парень обдумывает этот вопрос, потому не торопил его. — Тяжело, — через силу ответил Мёрфи. — Не знаю, как объяснить. Просто… тяжело. Будто меня в бетон вмешали, и тот застывает.       Беллами замер, не двигаясь, слушая его с навзрыд рыдающим сердцем. Ему так же стало тяжело. Точно так же, не меньше и не больше. Он прямо ощутил его боль на себе, и это не было преувеличением. — Ты то же самое ощущал после нападения или это новые ощущения? — бесстрастно уточнил Джексон. Даже если он и сочувствовал парню, он этого не показывал, сохранял профессиональную отстранённость, как и должно быть. — Поначалу я ощущал боль — физическую и моральную, потом по очереди, то одну, то другую. Потом пустоту, как будто всё внутри закончилось. И эмоции, и силы. К вечеру накатил страх. Непонятно даже перед чем. Просто было страшно… всего. А сегодня ничего нет, только эта тяжесть. Пустота и тяжесть. — Какой этап был самым тяжёлым?       Джон снова задумался над вопросом. Ему самому казалось, что ответа он не найдёт. Как на это вообще ответить можно? Но он всё равно обдумывал. — Пустота. — То есть те моменты, когда тебе было больно или ты был напуган, ощущались легче, чем когда ты ничего не чувствуешь? — Наверное. Не знаю. Просто тогда я мало что понимал. Много эмоций. И я не думал, только чувствовал. А сейчас ничего не отвлекает от мыслей: зачем я вообще живу? — А ты хочешь жить? — Нет, — честно ответил Джон, и его голос слегка дрогнул.       Беллами прикрыл глаза, не справляясь со своими чувствами. Слышать подобное ему было страшно. Ужасающе страшно. — А если представить, что у тебя может появиться возможность выбраться однажды на свободу и вернуться домой. В таком случае ты захотел бы жить? — спросил Джексон. Он задавал прямые вопросы, ведь это был не сеанс психотерапии, и он не был психотерапевтом. Он лишь пытался лучше понять состояние пациента за короткий срок, как привык делать это на своей работе.       Мёрфи снова погрузился в размышления, сам пытаясь понять себя и отыскать ответы на все вопросы доктора. Представил себя дома среди своих друзей, но не испытал той же тяги, сильного желания оказаться дома, как было это раньше. И парень растерянно ответил: — Не знаю. — Есть люди, с которыми ты бы ещё хотел встретиться в этой жизни? Увидеть, поговорить. На это Джон ответил почти сразу, не слишком задумываясь: — Да.       Беллами мысленно подмечал: «Джексон выясняет, есть ли за что ему ещё цепляться? Правда, те люди, которых Джон ещё хотел бы встретить, в Тэлоссе, и он не сможет их больше увидеть. Достаточный ли это повод цепляться за жизнь?»       Но он вдруг подумал об Октавии. Только осознал, что у них с Джоном немного схожая ситуация. Беллами тоже больше не сможет увидеть дорогого ему человека. Тогда он попытался поставить себя на место Джона. Что если бы он был один в ужасающей ситуации, когда жизнь потеряла смысл, мысль об Октавии спасла бы его? Эта мизерная, пусть даже неосуществимая возможность когда-нибудь с ней встретиться. Беллами не был в этом уверен, но всё же это был бы хоть какой-то повод держаться, пусть и очень маленький, хрупкий. — А когда Беллами рядом, ты тоже думаешь о том, что не хочешь жить? — продолжал расспрашивать доктор. — Да, но… — произнёс Джон неспешно, обдумывая, как правильно выразить. — Не так часто. — Я понял. Больше вопросов нет, — сказал Джексон, позволив себе слабую улыбку в качестве поддержки. — Можешь выдохнуть, допрос закончился.       Джон вернул взгляд в книгу, но не читал её, просто смотрел на строки, не видя их, будто смотрел сквозь, куда-то в пустоту. Джексон зашёл на кухню к Беллами прикрыл за собой дверь. — Ты что-то понял? — сразу же спросил Беллами. — Всё не так плохо, как могло бы быть. Да, он чувствует себя крайне паршиво, но это и естественно при таких обстоятельствах. Странно бы было, если бы он чувствовал себя нормально. Вот тогда бы стоило переживать. Конечно, бдительность не теряй. Поддержка ему всё равно нужна. И помощь наша тоже. Всё, что узнал, я передам своему приятелю и вернусь с рецептом. Так сразу тяжёлых препаратов ему не назначат, да и для этого психотерапевт должен лично вести беседу с пациентом, а не через третьих лиц. Ты в первое время не оставляй его одного. Понятное дело, когда не работаешь. Все дела, помимо работы, по возможности переноси на другое время. Ему чьё-то участие сейчас необходимо, ты сам слышал. Это и хорошо, что он не закрывается. Так ему будет проще помочь. — Спасибо. Ты меня сейчас так успокоил, — выдохнул Блейк с заметным облегчением. — А то я, пока слушал ваш диалог, думал, что всё очень плохо, и не ждал уже такого обнадёживающего вердикта. — Когда он сказал, что не хочет жить, он сказал это не совсем равнодушно. Его пугает это состояние, а значит, он с ним не согласен, и хочет бороться. Он чувствует себя и ведёт так, как и должен здоровый человек в подобной ситуации. Пока это так. И мы приложим усилия, чтобы его состояние не усугубилось, ведь если ничего с этим сейчас не сделать, оно может измениться. Его психика нестабильна. — А как я смогу понять, если вдруг его состояние ухудшится? — попытался заранее прояснить для себя Беллами, чтобы быть готовым и вовремя заметить. — Он закроется и будет говорить, что с ним всё в порядке.       Беллами помолчал пару секунд, обдумывая, а после ответил: — Я понял. — Так что можешь немного выдохнуть, но сильно не расслабляйся. Пусть я и ставлю утешительный прогноз, но вернуть его в норму было бы проще, если бы он был человеком свободным, а учитывая то, что он пленный, это может всё усложнить в процессе. И так как ты единственный человек, с которым он контактирует, понимаешь, всё это ляжет на твои плечи, я могу только помочь, но основная работа только на тебе. Работать над собой должен он сам, но без тебя он этого делать не будет, да и может не справиться. Иногда люди, какими бы ни были сильными, ломаются без чужого крепкого плеча. Это как раз тот случай. — Хорошо, я понял.       Джексон собрался уходить, но кое-что вспомнив, остановился и дополнил: — И ещё. Пореже спрашивай его о самочувствии. Только когда видишь, что ему совсем плохо. А так, лучше не напоминать лишний раз, веди себя непринуждённо, старайся незаметно интересоваться. По возможности, отвлекай на положительные моменты. Понимаю, в закрытом блоке это сложно осуществить. Но как сможешь.       Беллами согласно кивнул, несколько отрешённо, не оттого, что невнимательно слушал, а наоборот, задумываясь обо всём глубоко и детально. Он и впрямь не представлял, как наполнить жизнь Джона радостью в запертом блоке, тем более теперь, когда тот потерял к ней интерес. Но решил начать с малого.       Когда Джексон ушёл, Беллами взял на себя заботу о его физическом здоровье. С этим хотя бы понятно, что нужно делать. Немного погремев соковыжималкой, он принёс парню ярко оранжевый напиток в стакане. — Это тебе. — Что это? — спросил Джон, забирая протянутый ему стакан, и подозрительно косясь на содержимое. — Свежевыжатый апельсиновый сок. Здесь много витаминов. Тебе нужно восстанавливаться.       Парень слишком удивился для такой мелочи, словно держал в руках золотой слиток: — Что прям из настоящих апельсинов?       Его реакция была вполне объяснима. Цитрусовые и тропические фрукты в их климате не росли, а внешняя торговля была сведена на нет. Такие плоды выращивали лишь в специальных парниках. Это требовало огромных затрат и ограничивало урожай, из-за чего ценник на подобные товары был заоблачным. — Да, — подтвердил Беллами. — Ты целый миллион на этот сок спустил?       Блейк слабо усмехнулся: — Джон, я не бедный. — Я никогда не пробовал апельсины. В Тэллосе они стоят бешенных денег. Пробовал только воду с апельсиновым вкусом. У нас это называют апельсиновым напитком. Но там и нет настоящих апельсинов в составе. — Тогда пробуй.       Мёрфи сделал глоток даже с каким-то предвкушением, после чего не смог подобрать слов от восторга: — М-м. Это так вкусно. И кисло. Но вкусно. Так я готов оздоравливаться.       «Его очень легко удивлять. Купил апельсины — уже герой в его глазах», — мысленно усмехнулся Беллами. А после уже задумался с надеждой: — «Это уже хорошо. Если что-то хотя бы немного может его порадовать, наверное, это хороший знак? Даже если это будут апельсины. Но что ещё такого яркого, кроме этих долбанных апельсинов, я могу привнести в его будни?»       Это самое малое, что он мог сделать для парня. Но апельсинов не хватит, чтобы исправить всё, что тому пришлось пережить. Джону нужны близкие люди рядом. Люди, которых он хорошо знает, с кем чувствует себя в полной безопасности, по ком скучает. Тогда бы ему было проще со всем справиться. Но он видит лишь военного вражеской страны, которого совсем недавно так же опасался. Беллами не может представлять для него ту же значимость, что близкие и родные, не сможет никого из них заменить.       «Интересно, о ком он говорил Джексону?» — обдумывал Беллами. — «Кто этот человек, которого он бы хотел встретить? Или несколько человек. Это могут быть друзья и мать, но что, если есть кто-то ещё?»       После он вспомнил о том, когда они немного поднимали тему отношений ещё давно, и то, что Джон сказал: «Не думаю, что есть человек, которому я особо-то нужен, ну так чтобы прям сильно. Но мне на это как-то пофиг. Раз я никого не люблю, то мне и не надо, чтобы кто-то любил меня. Я хочу, чтобы всё было по-честному».       И тогда Беллами сделал очевидный вывод, что у Джона не было романтических отношений. Тот никогда и не рассказывал о ком-то, кроме друзей. Скорее всего, их он и имел в виду, отвечая Джексону на вопрос. Джон ведь ещё совсем юный, только исполнилось восемнадцать — и сразу попал в плен. Неудивительно, что крепких отношений он ни с кем не построил. Когда?       «Я и в свои двадцать пять не построил», — горько усмехнулся над собой Блейк. — «Хотя была возможность, и не раз. Но я всё упускал, не отвечал людям на их чувства, чтобы потом влюбиться в пленного парня, которому я даром не сдался».       За просмотром фильма Джон быстро уснул. Беллами не смотрел на экран, постоянно отвлекаясь на свои мысли. Сделал звук потише, но пока выключать не стал. В голове крутился диалог Джона и Джексона: ответы первого, рекомендации второго. Блейк понимал, что может хоть из кожи вон вылезти, но уберечь Джона ото всего не получится. А спасти человека от его собственной искалеченной психики — и вовсе непосильная задача. Здесь Беллами растерян. Он не знал, что делать. Совсем не знает.       А ничего не делать не мог. Просто стоять и смотреть, как страдает любимый человек, ему было невыносимо. Хотя он уже так делал, когда исполнял приказ о наказании. И тот момент всё так же навис над ним и душил, не отпуская. Тяжелее всего самому становиться мучителем, даже если не по своей воле. От этого всё равно не отмыться. Как и сказал однажды Атом: «Знали, на что шли, когда на службу поступали. Получается, что причастны. Даже если этого не хотим». И как сказал Брайан насчёт того, что Беллами однажды придётся становиться таким же, как остальные владельцы пэсов: «Не ты сам, так система тебя таким сделает. Ты самолично предоставил им такую возможность».       Этот груз всё копится и тяжелеет. От него не отмахнуться, не сбросить с уставших плеч. Беллами в любой ситуации должен стоять по стойке смирно, не проронить ни тени эмоции, ни звука против. Как бы ни было больно и тяжко — быть роботом, инструментом, оружием.       Посмотрев на спящего Джона, залюбовавшись его умиротворённым лицом, Беллами поймал себя на мысли, что в этом блоке он может быть другим. Каким, он мало с кем мог себе позволить быть, но каким хотел быть всегда, каким ему быть легче и комфортнее. Трепетно любящим, понимающим, чутким. Он может быть сердцем, заботой, опорой. Он может быть безоружным. Как же ему это было нужно всё это время. Иметь рядом человека, с которым он мог быть таким — собой. Любить, а не истязать. Любить, а не подавлять. Дарить тепло, а не источать силу и власть. Из робота превращаться в человека с горящим сердцем. Только с Джоном он чувствовал себя живым.       Собираясь тоже лечь спать, Беллами выключил телевизор, а затем свет. И стоило только свету погаснуть, как Джон вскочил с постели, словно его ударило током, перепуганный и настороженный. — Джон, спокойно. Всё хорошо. Это я. Я просто выключил свет, — успокоил его Беллами, глядя в почти безумные глаза.       Парень выдохнул, осознавая, что всё в порядке, и тихо произнёс: — Ты бы предупредил. — Извини, не подумал. Я решил, что ты уже спишь.       Беллами включил подсветку с мягким тусклым светом, и уточнил: — Оставить?       Джон кивнул и снова опустил голову на подушку. Беллами с горечью заметил, что парень стал бояться резкого выключения света. Уже можно было вести список его страхов. Хотя этот список был у Беллами в голове. Он всё подмечал и запоминал.       «Его что угодно может напугать. И не предугадаешь», — подумал Блейк. — «Вот что эти уроды сделали с этим бесстрашным, уверенным парнем».

***

      Пролетели дни, и за это время мало что изменилось. Надеяться на то, что всё наладится, так скоро было бы глупо, но Беллами надеялся хоть на какие-нибудь заметные улучшения. Джон мало говорил, почти не проявлял эмоций. Стал полной противоположностью себе прежнему. Ночные приступы тревоги, на удивление, больше не возвращались. Может быть, благодаря препарату, что принёс Джексон, и который Беллами хранил у себя и выдавал Джону дозировано, опасаясь того, что тот может поддаться импульсивному решению в критический момент.       Со временем обстановка стала угнетать Блейка еще сильнее. Вызывать всё больше беспокойства за парня. Казалось, что тот всё-таки закрылся. Он пытался делать вид, что у него всё в порядке. Может, просто не хотел докучать Блейку своей болью, но этим лишь закапывал себя глубже. И Беллами его замкнутость всё больше пугала. Он постоянно задавался одним и тем же вопросом изо дня в день: «Чем я могу помочь ему?», но так и не находил ответа. Выхода из этого лабиринта он не видел.       Одним из вечеров Беллами решил заняться готовкой ужина и привлек к этому Джона. Не из-за того, что ему нужна была помощь, а больше для того, чтобы чем-то занять парня, и тот не был против. Мёрфи отрешённо возился на кухне, часто зависал на месте и долго думал, к какому делу приступить. Внимание рассеивалось мгновенно, в голове даже не было никаких мыслей, но всё равно простейший алгоритм действий надолго не запоминался. Джон взял в руки нож и смотрел на него, пытаясь вспомнить, что он собирался нарезать. Но мысли понесло в другую сторону.       «Какой многофункциональный инструмент. Им можно нарезать себе салатик, выпотрошить недоброжелателя или же… себя. Как много людей задумывается над тем, чтобы прикончить себя ножом, пока шинкуют лук для рагу? Или только я об этом задумываюсь?»       Беллами пронаблюдал за парнем, заметив его продолжительное любование лезвием, после чего подошёл ближе и спокойно произнёс: — Джон, отдай мне нож.       Мёрфи будто только пробудился ото сна, его взгляд обрёл осознанность, и он беспрекословно протянул нож Беллами. Тот забрал его, но не спешил использовать, всё рассматривая Джона, пытаясь оценить его состояние. Джон недолго молчал, а после попытался объясниться: — Я хотел овощи порезать. Просто задумался.       «И я знаю, о чём», — мысленно ответил ему Беллами. — «Вот как его оставлять здесь одного? Что если однажды я вернусь в блок и меня встретит его окровавленный труп, что тогда? Как же это страшно».       Беллами уже начало казаться, что он сам скоро двинется. Ему не хотелось снова всё запирать, создавая для Джона еще более гнетущую обстановку — дискомфорта парню хватало и без того. Беллами понимал: он должен верить Джону, надеяться на его благоразумие, но с каждым разом это делать было всё тяжелее. — Можно я попрошу тебя о том же, о чём ты постоянно меня просишь? — решился спросить Блейк у парня. — О чём?       Голос Беллами просел под тяжестью произнесённым слов: — Пожалуйста, не уходи.       Джон замер, глядя Беллами в глаза, от неожиданности просьбы и пронзительной печали его голоса, взгляда, от нахлынувших чувств из-за его слов. Он не знал, что сказать, сбитый с толку, но Беллами и не требовал ответа, продолжил говорить сам: — Я, если честно, тоже чувствую себя беспомощно. Меня, как и тебя, ужас пробирает до костей. Не знаю, что с этим делать, как бороться. Я с этим страхом один на один, и пора признать, что я не сильнее. Я слаб сейчас. Мне нужна помощь. Но я готов все силы, которые у меня есть, и которых у меня нет — достать и вытащить из ниоткуда — но поддержать тебя, помочь и защитить. Это спасает и меня в данный момент. Только если ты уйдёшь, меня не спасёт ничто. Джон, мне очень нужна твоя помощь. И лучшей твоей помощью будет, если ты поможешь себе.       Джон прикрыл глаза, стараясь сдержать чувства, вызванные этим откровением. В голову закрались мысли о том, что если Беллами так важна его жизнь и его состояние, то он не имеет права сдаваться. Этот человек многое сделал для него. Джон не мог позволить отплатить ему равнодушием, потянуть его за собой ко дну. Нет, он не мог так с ним поступить. Ему нужно снять этот камень с груди, как бы ни было трудно. Снять и всплыть на поверхность, ведь там его ждут, там он кому-то нужен.       Выдержав недолгую паузу, Джон ответил: — Я постараюсь.       Покончив с ужином, Беллами решил приступить к реализации своеобразного интерактива для парня. Так как он всё время ломал голову над тем, какими положительными эмоциями наполнить жизнь Джона в этих условиях, однажды пришёл к одной идее. В то, что она сработает, уверенности не было. Возможно, она недостаточно тронет Джона, но стоило попробовать. Беллами надеялся хоть ненадолго изменить реальность парня, перезагрузить его. Главное, чтобы Джон сам этого хотел, тогда всё получится. — Я хочу тебе кое-что показать. Но сначала оденься потеплее. — Зачем? — настороженно уточнил Мёрфи и тут же испуганно запротестовал. — Я из блока никуда не пойду. Даже если там никого не будет, как в тот раз, когда мы гуляли. — Не беспокойся. Мы останемся в блоке, — заверил его Беллами. — А зачем тогда одеваться? — Просто доверься мне.       Джон был в замешательстве, но сделал так, как просил Блейк. Достал из шкафа кофту и накинул её. Вскоре он почувствовал, что в блоке заметно похолодало. — Ты температуру понизил? — Да.       Парень с недоумением покосился на военного, не зная, как на это реагировать, и бесстрастно прокомментировал: — Какие у тебя странные приколы. Или ты решил, что меня проще будет заморозить, чем снова сделать из меня нормального человека?       Блейк усмехнулся: — Почти. Только ты и есть нормальный человек, в любом своём состоянии.       После он протянул Джону очки виртуальной реальности, которые тот без вопросов надел на себя и в миг очутился на заснеженной ночной поляне. Его окружил хвойный лес, поодаль горы. В динамиках ожил чистый звук: шелест невидимых снежинок и далёкий гул холодного ветра. Куда бы он ни повернулся, повсюду простиралась бескрайняя снежная даль. Звук и холод в блоке погружали его в атмосферу настолько, что он верил своим глазам больше, чем разуму. Будто он правда телепортировался. Джон сделал короткий шаг, отчего раздался скрип снега — твёрдый, громкий, как при сильном морозе. — Хруст снега? Это как возможно? — удивился парень. — Я установил специальные настройки. Датчик улавливает твои движения, и динамик воспроизводит характерный звук, — пояснил Беллами, внимательно наблюдая за реакцией Джона. Тот не проявлял эмоций, но он был заинтересован. И Блейк решил продолжить: — Сейчас начнётся основной сюрприз, ложись на кровать. — Ой, боюсь представить, что там за сюрприз меня ждёт, если мне нужно лечь, — произнёс Джон, позволяя Блейку помочь ему улечься на кровати, ведь Джон пока не мог безопасно передвигаться по блоку в очках. — Хорошо хоть одеться попросил, а не наоборот.       «Он шутит? Ну наконец-то!» — приятно удивился Беллами. — Не бойся ничего представлять, — с улыбкой ответил Блейк. — Если фантазии просятся в голову, дай им волю, о чём бы они ни были.       Джон рассмеялся: — Ахах. Не издевайся.       Теперь Беллами точно не мог отвести от него глаз, радуясь тому, что услышал его смех. Как долго уже не слышал? — Готов? — Да боже мой! К чему?! — с нетерпением и замешательством воскликнул парень. Он не знал, чего ждать, неизвестность его будоражила и волновала, заставляя выдавать живые, бурные реакции.       Беллами пока был доволен тем, что происходит. Джон уже выдаёт живые эмоции. Это то, ради чего всё и замышлялось. Блейк перемотал время записи до момента, когда небо стало расцветать красками, и Джон увидел его — северное сияние. Небо разгорелось неоновым пламенем, движущимся как что-то огромное, живое и дышащее. Изумрудная дымка переливалась в фиолетовый по краям, будто разлитое бензиновое пятно. Оно пульсировало и дрожало, протекая по чёрному небесному холсту. У Джона перехватило дыхание, он не смог вымолвить ни слова, лишь тихо выдохнул в восхищении: — Вау.       Он уже не замечал сцепляющего холода, который пробирался под одежду. Не замечал ничего вокруг. Отвести глаз от столь грандиозного зрелища было невозможно. Внутри бушевало столько воодушевления, неописуемых эмоций, взрывающихся теми же красками. Это было так красиво, что хотелось заплакать от счастья просто наблюдать эту красоту. И ничего не говорить. Будто любые слова будут лишними, отвлекающими. А сейчас Джону ни за что не хотелось отвлекаться. Он боялся моргнуть, чтобы не пропустить момент, когда одна световая волна сменится другой. В эту минуту он чувствовал себя настоящим счастливчиком судьбы, просто потому, что имеет возможность видеть это сейчас. Ведь небо сияет персонально для него. — Я не могу поверить, что это всё не по-настоящему, — выронил Джон почти бездумно. — Это всё по-настоящему, — заверил его Беллами, с наслаждением наблюдая за парнем. — Всё, во что ты веришь, во что хочешь верить — всё настоящее. Поэтому верь в это северное сияние, в то, что оно светит над твоей головой. Оно более настоящее, чем всё остальное.       В этот момент слёзы всё же скопились в уголках глаз. Джон был так рад разделить этот момент с кем-то. Не просто с кем-то — с Беллами. С человеком, который может создать для него такое чудо. Который умеет говорить так, что сердце вздрагивает от избытка приятных эмоций. — Не представляю, как ты устроил этот морозный запах, — произнёс Джон, уловив аромат, исходящий от настенного блока ароматизации. Беллами сменил ароматическую жидкость, пока Джон был в очках и не видел этого. — Это не я, это норвежский воздух, — с улыбкой ответил Беллами, делая вид, что он не при чем. — Жаль, что ты этого не видишь, — заворожённо выдохнул парень.       «Я сейчас вижу не менее прекрасное — твои чувства», — мысленно ответил Беллами. Ничего более прекрасного для него и не могло существовать.       Спустя несколько минут сияние закончилось, но Джон не мог сразу оторваться от неба, отходя от впечатлений. Вскоре он услышал хруст снега совсем близко, будто кто-то ходит рядом с ним. Парень повернул взгляд и от неожиданности подскочил с криком: — А-а-а! Тут олень ходит! Так близко!       Сердце парня заколотилось, будто всё это происходило вживую, но для него это так почти и было. Он уже так влился в эту реальность, что не отделял её от настоящей. И эмоции лились из него через край. — Это ты сделал? — Ты меня прямо волшебником представляешь, — усмехнулся Беллами. — Боже, у меня чуть сердечный приступ не случился! Но он такой классный. И не боится меня. В жизни бы он ко мне так близко не подошёл. Да и я к нему тоже, наверное. Огромный такой.       Блейк улыбнулся и сказал: — Я думал, ты любишь риск.       Джон несколько утерял свой весёлый настрой, но уже не вернулся в то подавленное состояние. Его печаль была более здоровой. — Уже вряд ли, — ответил парень.       После они сидели за чашкой чая и отогревались, ведь в блоке со временем начался дубняк. Беллами включил обогрев комнаты, но комфортной температуры ещё предстояло дождаться. Джон обхватил чашку с горячим напитком двумя руками и делился своими впечатлениями: — Я никогда не видел ничего более прекрасного в своей жизни. И не думал, что можно испытывать столько чувств, когда наблюдаешь что-то очень красивое. И это же даже не о любви речь. Ведь так только о любви обычно говорят в фильмах. Это просто… явление природы. — Это тоже о любви. Любовь в тебе есть всегда. А кто-то или что-то лишь помогают ей в тебе пробудиться. — Я влюблён в северное сияние? — Почему нет? — улыбаясь, спросил Беллами. — Северное сияние однозначно того стоит. — Только оно недосягаемое. Безответная любовь, получается.       Задержав на парне взгляд, невольно обволакивая его нежностью, Беллами произнёс: — Она и так прекрасна. — Безответная любовь прекрасна? — с недоумением переспросил Мёрфи. — Любая, — уверенно ответил он.       Джон недолго обдумал его слова: — Говоришь так, будто испытывал подобное.       Беллами безотрывно смотрел на его лицо, его взгляд говорил о многом, пока сам он молчал. Сейчас его не беспокоило, что его взгляд окажется слишком откровенным. О чём было переживать, когда Джон до таких вещей слишком уж невнимательный? Джон когда-то утверждал, что он не очень-то кому-то нужен, но возможно это всегда было не совсем так, и он просто не замечал, что нужен, как не замечает сейчас. Только самое печальное в этом то, что он потому и не верит в свою нужность, не верит, что может быть кому-то важным и дорогим.       Недолго помолчав, задумавшись, Джон после сказал: — Я вот бы предпочёл любить северное сияние, чем людей. — Так думаешь не ты, а твой страх доверять, — уверенно ответил Беллами.       Джон снова задумался, ещё глубже погрузившись в размышления. Глупо было отрицать, что это не так. Он и сам это понимал. Беллами очень чётко подметил причину, выловил истинный смысл, прочитав между строк. Джон и не привык, чтобы люди так вникали в смысл его фраз. — А ты не боишься доверять? — спросил Мёрфи. — Больше нет. Я не хочу, чтобы страх управлял мной, чтобы заколачивал меня в рамки и диктовал мне условия, как мне жить. Когда страха нет, перед тобой множество дорог. А страх покажет только одну, и ту ты пройдёшь неуверенным, настороженным шагом. Поверь, лучше совершить ошибку, чем не совершить ничего. — Может, и так. Но с людьми всегда так сложно, — беспомощно выдохнул он. — Всё в этом мире сложно. Куда ни поверни, везде будут свои сложности. Будешь строить отношения с людьми — будут одни сложности. Останешься одиноким — будут другие. Осталось только выбрать, с какими сложностями ты хочешь иметь дело, и к какому результату прийти. — Только теперь у меня нет возможности выбирать.       Беллами повторил: — Так думаешь не ты. — А мой здравый смысл? — предположил Джон с лёгкой иронией. — Твоё занудство, — с улыбкой исправил тот.       Джон рассмеялся, а Беллами с удовольствием за этим пронаблюдал. Сегодня произошло заметное улучшение в самочувствии парня. Джон давно с такой лёгкостью не смеялся. Может быть, ещё не настолько беззаботно, как было раньше, но уже был сделан большой прорыв. Вместе с ним расцвёл весь блок. И Беллами впервые за последние недели почувствовал расслабление.

***

      Спустя ещё пару недель на улице уже расцветал апрель. Солнечных дней становилось всё больше, а воздух теплее. Атмосфера в блоке тоже потеплела. Весна добралась и до их комнаты. Ну почти. Только без романтических настроений. Хотя такие настроения посещали только Беллами, и те оставались нераскрытыми. Зато во время завтрака в столовой он выглядел как человек, несколько переусердствовавшим с романтическим настроением, и это сразу бросилось в глаза друзьям. — Вот это у тебя маникюрчик гламурный, — подметил Атом с лёгким недоумением.       Беллами взглянул на свои розовые ногти и объяснился с ухмылкой: — Джону нравится надо мной издеваться. Я проиграл ему в карты.       Друзья облегчённо выдохнули, радуясь тому, что Беллами не сошёл с ума, а Атом даже расхохотался: — Ты как будто ребёнка завёл. — Так и есть.       Пальцы Блейка то и дело притягивали взгляды солдат, проходящих мимо с подносами. Те прятали усмешки и перешептывались, но Беллами сохранял абсолютную невозмутимость, будто вовсе не замечал повышенного внимания к своей персоне. — Ты собираешься с этим генералу показаться? — спросил Миллер. — Нет. Этот лак смывается тёплой водой. Я смою после завтрака. Джон ведь не проверит, ходил я с ним весь день или нет. — А как ты объяснишь отсутствие розовых ноготочков вечером? — Придумаю что-нибудь.       Нейт улыбнулся и покачал головой, а после поинтересовался: — Вы с ним, смотрю, уже неплохо поладили? Карты на желания играете. — А когда он проигрывает, что ты у него просишь? — задал хлёсткий вопрос Брайан. — Не переживай за него, Брайан. Он больше своей властью надо мной пользуется, чем я, — ответил Беллами и показал свою руку, продемонстрировав накрашенные ногти. — Что ты в принципе с ним делаешь? — Мы разговариваем, играем в приставку, смотрим кино. — Тебе друзей для этого не хватало? — А что же ты ко мне тогда жить не переехал, чтобы мне не было так одиноко? — спокойно парировал Блейк. — Потому, что человек, с которым ты спишь в одной постели — не твой друг. — Даже если я к этому человеку и пальцем не прикасаюсь? — Я просто не понимаю, почему мы все веселье изображаем, когда человека держат взаперти? — со сдержанным возмущением высказал Брайан. Было заметно, что он пытается звучать менее резко, но его истинное настроение легко угадывалось. — Думаешь, я хочу держать его взаперти? — Хочешь или нет, но именно ты это делаешь. — А если бы это делал не я, а кто-то другой, то ему было бы лучше? — Ему в любом случае лучше не будет. Меня больше заботит, что ты в этом участвуешь. Лично ты держишь его в заточении в своих четырёх стенах. Если бы это делал кто-то другой, меня бы это так остро не касалось. Но когда это делает мой друг, и я вынужден делать вид, что всё нормально, что так и должно быть… — он пытался подобрать слова, но в итоге оборвал самого себя и резко констатировал: — Не должно так быть. — Он однажды оказался за пределами моих четырёх стен. И как ты думаешь, что с ним произошло? — без малейшего раздражения, пугающе спокойно произнёс Беллами. — Два ублюдка воздействовали на его чип третьим, запрещённым уровнем заряда, просто для того, чтобы поиздеваться над ним и заставить его их ублажать. Ты хоть имеешь представление, что такое третья степень? При длительном воздействии чип сжигает внутренние органы, и человек умирает самой мучительной смертью, какая только существует. Это всё равно что быть сожжённым заживо изнутри. И Джон испытал эту боль. Он испытал все эти ощущения на себе. Он после этого с ужасом по ночам вскакивал, его долго мучил параноидальный страх. Поэтому я не жалею о том, что он со мной. Потому что со мной он в безопасности от подобных ублюдков.       Брайан воздержался от ответа, опустив взгляд в свой кофе и показывая, что продолжать диалог не станет. Атом решил тоже высказаться: — Правда, Брайан. Уже вроде нет смысла поднимать эту тему. Пацан с ноября с ним живёт, наверняка, и привык уже, притёрся к обстановке и к Беллами. — Уже и впрямь обсуждать это не имеет смысла. Но последствия ещё дадут о себе знать, вот тогда вы и поймёте, о чём я говорю.       Между друзьями повисло молчание, которое не каждый осмелился нарушить. Но Атом, как и всегда, попытался разрядить обстановку. Вновь зацепившись взглядом за пальцы Беллами, произнёс: — А тебе вообще идёт розовый. Почаще бы так наряжался. На праздники какие-нибудь.       Блейк хмыкнул и предложил: — У меня теперь целый флакон в блоке стоит, хочешь подарю? — Не, ну ты что? Я такую красоту у тебя отбирать не буду. Пусть лучше тебе останется. Тем более, что добрая часть сослуживцев уже оценила твой новый образ, всем понравилось. Взгляды от тебя так и не отлипают всё утро.

***

      Пока Беллами закончил со всеми делами, отвёз продукты Эхо, купил кое-что по списку Джона, в блок он попал довольно поздно. Парень почти вырвал у него пакет с продуктами и побежал на кухню. Пока Блейк переодевался в домашнее, оттуда доносился невообразимый шум. Он сразу пошел выяснять, что там происходит. — Джон, чем ты здесь гремишь?       Парень возился с соковыжималкой и, не отвлекаясь, ответил: — Я делаю смузи. Или фреш. Короче, хернюшку фруктовую. — Это обязательно делать в половине одиннадцатого? — Да я быстро. Ты меня подсадил на эти апельсины. Теперь я апельсиновый наркоман. Если я умру от передозировки витамина С, то знай, я был счастлив перед смертью, — с довольной улыбкой ответил Мёрфи, бросив в него взгляд.       Беллами не уставал радоваться, вновь наблюдая его таким живым. Тот снова шумный и заметный, пытается всё перевернуть вверх дном. Джон достал связку бананов, стал чистить их и разламывать мякоть на куски, отправляя в соковыжималку. Блейк усомнился в сочетаемости ингредиентов: — А ты уверен, что стоит добавлять ещё и бананы? — Да. Чем больше, тем лучше, — без сомнения ответил Джон и полез в пакет. — Что ещё тут есть? Картофель.       Вытащив один из плодов, он глянул на Беллами. И тот попытался его отговорить, округлив глаза: — Положи назад. — Думаешь, не очень будет? — Уверен в этом. — Ладно, — послушал его совета парень, вернув картофель в пакет, а сам вернулся к соковыжималке. — Смотри. Сейчас я устрою фруктовое порно.       Ещё минута жужжания измученной соковыжималки, и Джон уже оценивал результат, открыв крышку: — Ребятки, вы стёрлись в пюрешку. Какая завидная страсть. Беллами усмехнулся. Джон разлил свое творение по стаканам и один протянул ему.       «И мне тоже придётся это пить», — осмыслил неизбежное Беллами. — «Ну попробуем».       Вкус его не слишком разочаровал. Сочетание, оказалось, вполне приемлемым, пусть даже этот напиток и не стал бы у Беллами любимым. И Джона вроде тоже всё устраивало. Ну кроме чистых пальцев Блейка, которые он только заметил: — Ну и где маник? — Я его смыл. — Это нечестно, — с недовольством высказал парень. — Я был с ним на завтраке, друзья меня засмеяли. Джон, я солдат, мне нельзя ходить с розовым маникюром. Я же не против. Я согласился с ним выйти. Но генерал бы не одобрил. — И что друзья сказали? — Они сказали, что я завёл себе ребёнка. — Какие взрослые дяди, — иронично произнёс Джон. Снова отпив свой смузи, прокомментировал: — Без банана лучше. — Зато без картофеля как замечательно, — отшутился Беллами.

***

      В выходной день Беллами торчал в блоке, который даже ему успел надоесть, что уж говорить о Джоне? Хотелось выбраться куда-то и развеяться, но не хотелось оставлять Джона одного. Если бы только можно было взять его с собой, счастью Беллами не было бы предела. Но приходилось выбирать, и Беллами выбирал Джона. Тем более что остальные друзья работают, выбираться не с кем, ведь кроме них и двух людей, которым нельзя покидать своих четырех стен, у него никого больше не было. Пусть Беллами жаловал и одиночные прогулки, но провести время с Джоном ему теперь было куда важнее.       Впрочем, Джон скучать не давал ни себе, ни Беллами. — Джон, оставь всё как было, пожалуйста. — Здесь комоду будет лучше, — протестовал парень, упрямо толкая мебель на новое место. — Это он тебе так сказал? Или с чего ты это взял? — Из собственных соображений. — Это с точки зрения планировки неэстетично и неудобно. Он здесь мешаться будет. — Не будет он мешаться, — настаивал на своём Джон, не отвлекаясь от реализации собственных соображений. — И любая точка зрения оспорима. — Ладно-ладно, — ворчливо согласился Блейк. — Меня здесь всё равно никто не слушает. Как сложно добиться авторитета в собственном блоке. — Да не ворчи ты! — возмутился Мёрфи. — Ну постоит немного. Будет мешать — уберём. — Он мне уже мешает. — Вот ты закоренелый, ужас просто! Чего ты так не любишь перемены?       И в этот момент Беллами осенило: «Он так устал от однообразия, потому готов уже хоть мебель переставлять, чтобы хоть какое-то разнообразие привнести. А я об этом и не подумал». — Хорошо. Пусть комод стоит здесь.       «Придётся мне полюбить перемены», — мысленно выдохнул Блейк.       Довольный победой, Джон помчался на кухню ставить чайник, и стал советоваться с Беллами, какой чай ему заварить, выкрикивая с кухни: — Гранатовый улун подойдёт? — Да.       Спустя минуту голос донесся снова: — Ой, он, кажись, закончился. Есть цитрусовый базилик и клюква с персиком. А, ещё какой-то японский сенча. Что будешь? — Выбери на свой вкус. — Что ты сказал? — переспросил парень и, не дожидаясь ответа, залетел в комнату.       Он тут же с размаху врезался в угол переставленного комода и согнулся, выругавшись от боли: — Твою мать!       «Не прошло и пяти минут», — подумал Беллами со снисхождением, глядя на Джона. — Кто поставил сюда этот долбаный комод? — со страданием в голосе произнёс парень. — Кое-кто очень недальновидный, — невозмутимо парировал Беллами. — Ты прав. Его надо назад убрать. — Сильно расшиб? — Не, ничего, переживу. Но по мизинцу всегда так больно. Лучше бы башкой стукнулся, — жаловался Мёрфи. Сев на кровать, он согнул ногу в колене, поставив стопу на край кровати, взглянул на свой палец и удивился: — О, кровь? — Об угол, видимо, рассёк. Сейчас, — произнёс Беллами и достал аптечку. После он сел на пол в ногах у Джона и сказал: — Давай сюда.       Джон замялся от неожиданности, не зная как реагировать. Беллами аккуратно обхватил его стопу, стараясь не задевать рану, и принялся обрабатывать её антисептиком. Джону стало не по себе от такой участливости, в то время как Беллами выглядел полностью невозмутимым. — Может, ещё подуешь, чтобы не щипало? — усмехнулся Мёрфи, пытаясь спрятать смущение за иронией. Беллами послушно наклонил лицо чуть ближе к его ноге и подул на палец, отчего Джон вспыхнул ещё сильнее и тихо пробормотал, оправдываясь: — Да я пошутил.       Несмотря на неловкость, Джон чувствовал что-то еще. Он не привык, чтобы о нём заботились. С тринадцати лет он только сам о себе заботился, и то делал это кое-как и через раз. Поэтому сейчас внимание Беллами вгоняло его в краску. Что особенно странно наблюдать — как командир вражеской армии сосредоточенно обрабатывает ему палец на ноге. После Беллами распечатал лейкопластырь и наклеил, аккуратно приглаживая пальцем. — А ты ещё и врач? — всё оттого же смущения спросил Джон, лишь бы чем-то заполнить тишину. — Чтобы пользоваться антисептиком и лейкопластырем, медицинской квалификации не требуется. — Да? А я вот так себе умею. У меня лейкопластыри вечно отклеиваются. — Просто не нужно держать пальцами за клейкую основу. — Ну вот, а ты говоришь квалификации не требуется.       Джон подметил, что для военного у Блейка были на удивление ухоженные руки. Парень даже посмотрел на свои ногти, сравнивая и думая, что надо бы у того поучиться такой аккуратности.       «Не думаю, что за маникюром следить их тоже устав обязывает», — подумал Мёрфи. — «У Сида же тоже всегда были руки в идеальном состоянии. И причина тому была не в том, что у него батя бывший военный. Помню, как он мне говорил: прежде чем лезть в девчонку пальцами, убедись, что ногти в норме, если хочешь доставить ей кайф, а не занести заразу или оцарапать. Я ещё подумал, что Джейми с таким ответственным подходом своего парня может ни о чём ни париться. Может, и Беллами просто всегда наготове? Он же тоже… кхм… ответственный».       После он и сам спохватился: «Боже, о чём я думаю». Теперь он сам себя ещё глубже окунал в смущение, уже своими размышлениями. А прикосновения Беллами к его коже были настолько лёгкими и приятными, что думать о чём-то другом и вовсе не получалось. Закончив, Беллами поднялся на ноги и убрал аптечку на место, и произнёс: — Раз у тебя боевая рана после битвы с комодом, ложись, сделаю тебе чай, а после разберусь с противником.       За чаепитием парни вели спокойную беседу. Джон то и дело вспоминал дом, рассказывая незначительные истории из прошлого. Беллами слушал с жадным интересом. Он не знал Джона свободным человеком, так мог хотя бы послушать об этом, представить, каким тот мог бы быть за пределами Корпуса. Отчаянно хотелось увидеть эту его сторону воочию, но оставалось только представлять. И Беллами не мог упустить эти драгоценные минуты открытости Джона, пока он готов об этом говорить. Ведь сам Беллами никогда его об этом не попросит, не желая быть навязчивым или излишне любопытным в его глазах. А в тот момент, когда Джон заводит разговор о себе, Беллами мог позволить себе что-то спросить, ведь тогда это будет выглядеть как участие от благодарного слушателя, а не попытка лезть не в своё дело. — У тебя в Тэллосе остались мама и друзья, так? — Да. — Есть кто-то, по кому ты скучаешь больше всего? — Больше всего? — повторил его вопрос Джон, задумавшись. — Не знаю. По всем, кого считаю друзьями. По матери не скучаю. Даже рад, что не увижу её.       В этот раз Беллами воздержался от вопроса, опасаясь влезть во что-то слишком личное, но он всё равно раздумывал об этом: «Из-за чего у него сложились такие отношения с матерью? Об умершем отце он гораздо теплее отзывается». — Ещё у меня девушка там осталась, — дополнил Мёрфи.       Беллами вмиг забыл то, над чем ломал голову минуту назад. Внимание мертвой хваткой вцепилось в эту новость: «Девушка? Почему-то я об этом не думал. Сам-то я просто привык к одиночеству, но это же не значит, что все такие же».       Его охватила грусть — чувство, на которое он не имел права, как и не имел его на сердце Джона. Но это упрямое чувство не прислушивалось к логике. Всё-таки на свете существует человек, который имел то, о чём Беллами может только мечтать. Эта девушка держала Джона за руку, целовала его, получала его ласку и внимание. Какой он — Джон — когда влюблён? Возможно, только ей одной удалось это увидеть.       Стараясь подавить неуместную тоску, Беллами невольно задумался: «Хотелось бы мне на нее посмотреть. Увидеть ту, которую он выбрал».       В то же время Блейк подметил, что Джон впервые её упомянул за столько времени. И так, будто между прочим. Может быть, она была не настолько важна ему? Или, напротив, вспоминать о ней было слишком больно, ведь их разлучили насильно?       Вопрос сорвался с губ прежде, чем Беллами успел его обдумать: — Ты её любишь? — Ну, у нас всё только начиналось. Я не успел, — попытался объясниться Джон. — Но она мне очень нравилась. — Нравилась? А теперь? — Теперь-то что? Она далеко, и вряд ли мы когда-нибудь встретимся, — опечаленно произнёс парень.       После, будто только вспомнив, он решил раскрыть истинную картину их взаимоотношений: — Мы ещё поругались прямо перед тем, как меня поймали. И она вроде как послала меня сгоряча. Но я думал, что мы можем и помириться. Но я не вовремя угодил в плен, примирение не состоялось, а значит, правильнее будет сказать, что у меня бывшая девушка осталась в Тэллосе. — Из-за чего поругались? — поинтересовался Беллами, а после мысленно отругал себя: «Ну зачем я лезу не в своё дело? Это бестактно. Но мне хочется узнать о нём как можно больше». — Я сказал ей, что моя маман померла. А потом она встретила мою мать и всё узнала. Устроила мне скандал после этого. — Ты сказал, что твоя мама умерла? — с удивлением переспросил Беллами. — Ну что? Она гналась за мной по улице и звала, когда я был с Эмори. Я схватил Эмори за руку и дропанул от неё. Эмори сказал, что не знаю эту женщину, — оправдался Мёрфи. — Только не осуждай меня. Знаю, что поступил не очень. — Я не осуждаю. Просто интересно, почему ты её стыдишься? — Просто не хотел её знакомить со своей девушкой. — С девушкой, которая тебе нравилась. А значит, ты с ней планировал долгосрочные отношения. Раз сказал, что мать умерла, значит знакомить их вообще не собирался? Каким-то образом. — Да может пронесло бы, и маман правда бы окочурилась от какой-нибудь венерички, — ответил парень и отвёл взгляд, чтобы случайно не показаться небезразличным.       Беллами, не отрываясь, смотрел на парня, осмысливая то, что он сейчас сказал. Быстро проанализировав его ответ, построить предположение было несложно, ведь оно будто лежало на поверхности: — Она торговала собой?       Эти слова, произнесенные вслух, болезненно резанули Джона. Ему пришлось вновь окунуться в темное прошлое, которого он так долго избегал. Но почему-то именно сейчас он позволил этому секрету выйти наружу. Почему-то сказал это именно Беллами, хотя годами скрывал ото всех. Джон сам не понял, как он дошёл до такого откровения, но отнекиваться было глупо. Парень какое-то время молчал, решаясь заговорить. Начать было нелегко, но стоило разомкнуть губы, как слова сами хлынули потоком: — Пока отец был жив, у нас была крутая семья. Но после того, как он умер, денег стало не хватать. У женщин зарплаты ниже, образование получить сложнее — всё для того же, чтобы они в суррогатное материнство шли, там ведь хорошо платят. Мы с отцом были очень близки, постоянно время вместе проводили, он даже брал меня на свою работу. Мне было очень трудно пережить его смерть, и маме тоже. И несмотря на то, что из нас двоих ребёнок — я, это я пытался её как-то поддержать, а не она меня.       Рвано выдохнув, Джон сделал короткую передышку, но замолкнуть уже не мог: — Она закрылась в себе, отдалилась от меня, запила. Из-за своих частых попоек потеряла работу. Но ей платили ещё пособия на моё содержание из-за потери одного из родителей. Не великие деньги, но если устроиться даже на самую низкооплачиваемую работу, всех этих денег хватило бы на то, чтобы прожить. Экономно, конечно, не пошикуешь, но прожить можно. Но ей, видимо, на вино не хватало, или не знаю на что — на платья. Она любила наряжаться.       Беллами слушал участливо, не перебивая. Глянув ему в глаза, Джон увидел неподдельный интерес — не чрезмерное любопытство, которое могло бы оттолкнуть, и не холодное безразличие. И это придавало уверенности говорить дальше: — В итоге она начала водить мужчин прямо в наш дом. Меня просила по вечерам запираться в своей комнате и не выходить. Каждый вечер кто-то новый приходил, она приводила тех уродов в их с отцом спальню, иногда я их даже слышал. И я тогда не знал, как я должен к этому относиться, но мне было противно от всего этого. Когда она подходила, чтобы поцеловать меня, мне хотелось отвернуться от неё, но я боялся её обидеть. Я просто терпел, мне было неприятно от её поцелуев. И долгое время я винил за это себя. Типа это неправильно, знаешь: она ведь моя мама. Но потом я чуть подрос и подумал, почему это должно быть моей виной? Она делает всё для того, чтобы мне было мерзко находиться рядом с ней. Я стал показывать своё пренебрежение, чтобы она о нём знала, чтобы задумалась над этим. Но ты думаешь, хоть что-то изменилось? Ей было всё равно.       Беллами внимательно выслушал его историю, и заговорил лишь тогда, когда Джон замолчал: — Не думаю, что ей было всё равно. Просто она сломалась. Ей было очень тяжело остаться одной, без опоры. Ведь отец, как я понимаю, был основным материальным добытчиком. Она расслабилась с ним, потому без него ей стало очень тяжело. К тому же он был хорошим человеком, она наверняка любила его. В эмоциональном плане её это сильно подкосило. От безысходности она ступила на тот путь, с которого потом непросто сойти. — Она просто не захотела, — холодно отрезал Джон, не принимая никаких оправданий. — Не захотела прилагать усилия. Она не одна осталась. У неё был сын, которому было одиннадцать лет, когда он остался без отца. Но она думала лишь о себе. — Я не оправдываю её. Она совершила большую ошибку. Её ошибка в основном заключалась в том, что она делала это всё на твоих глазах. Но сложно винить её в том, что она оказалась недостаточно сильной, чтобы выдержать это испытание. Да, она оказалась слабой. Возможно, не по натуре своей, а именно в этой ситуации. У каждого человека свой лимит сил, своя болевая точка, в какую, если ударить, даже самый сильный падёт. Но я лишь хочу, чтобы ты понимал, это не значит, что она не любит тебя. Уверен, она жалеет о том, что так получилось. И теперь не знает, как это исправить. — Как же, жалеет, — со злой иронией процедил парень. — Только если себя жалеет. Это она любит. — Ты единственный её родной человек на свете. Она живёт ради тебя, какой бы неидеальной матерью она ни была, — заверил его Беллами деликатным тоном. — А мне что с этого? Она мне не нужна. Когда нужна была, я ей был не нужен. Пусть принимает ответочку. — Ты имеешь на это полное право. И это право никоим образом не подлежит осуждению. Но не думаю, что тебе так легко от этого, как ты пытаешься себя в этом убедить.       Парень заговорил ещё злее. Он злился не на Беллами, а просто не мог сдержать эмоций: — Она уничтожила моё детство. Я остался совсем один в самый тяжёлый период своей жизни. Этот период затянулся из-за неё ещё надолго. Я остался на улице и кормил себя с тринадцати лет, потому что ей было слишком тяжело. Ей — взрослой тётке с руками и ногами, но она решила зарабатывать другими частями тела. — Ты поэтому ушёл из дома? — уточнил Блейк.       Джон тяжело выдохнул. Воспоминание о том вечере стало жечь его изнутри, как будто чип внутри него активировали. Он никогда не хотел об этом рассказывать, но сейчас слова было не остановить: — Однажды я столкнулся с её клиентом на кухне, когда вышел из комнаты выпить воды. Он вышел из туалета, не помыв руки после того, как поссал. Я это увидел потому, что дверь в туалет была нараспашку, он при мне застегнул ширинку и вышел. Я просто не успел слинять до того, как он меня увидел. И я решил вести себя непринуждённо, допить воды и уйти. Он глазел на меня, мерзко улыбаясь, а потом сказал: «Может, вместо мамашки своей меня поразвлекаешь?».       Джон сглотнул, его голос стал суше: — Я рванул в свою комнату и заперся. Он ещё какое-то время стучал в дверь и звал меня, говорил что-то типа: «Да я пошутил. Выйди, поговорим. Не бойся». К счастью, не очень настырно и потом ушёл. Это и раньше было очень унизительно — видеть, как эти мерзкие мужики приходят к моей матери. А в этот момент стало ещё и очень страшно. Я понял, что дальше так продолжаться не может. Это уже край. В ту ночь я собрал вещи. Выкинул все школьные тетради и учебники из рюкзака, чтобы туда сложить всё самое необходимое для того, чтобы прожить первое время, и ушёл из дома. Больше я там никогда не появлялся.       Беллами потрясла эта история, пусть он и сохранил лицо: «Это случилось в тринадцать лет. У меня от одного рассказа волосы дыбом становятся, а он это пережил». — Ты виделся с матерью после? — Первое время она искала меня, просила вернуться, — ответил Джон. — Давила на жалость, плакала, потом пыталась манипулировать: говорила, что её жизнь без меня не имеет смысла и что она покончит с собой, если я не вернусь. Я сказал, что её жизнь — полное дерьмо, и чем так жить, лучше уж пусть сдохнет. Понимаю, это жёстко. Но это правда. Я и не хотел говорить мягче. Жалость к ней совсем пропала. Я потерял тогда чувство, что она моя мать. Словно она была какая-то другая, чужая мне женщина. А мать умерла вместе с отцом. Только когда отец был жив, она была мне матерью.       Джон на мгновение замолчал, глядя в пустоту, а затем сказал с кривой иронией: — Она, кстати, так и не покончила с собой. Но после моих слов перестала меня просить вернуться. Мы виделись только тогда, когда она каким-то образом находила меня. Сам я к ней не приходил. Пыталась строить из себя и дальше мамку, типа заботу проявлять, деньги пыталась давать, но я грубо отказывался от её денег. Были времена мне не было на что купить еду, но деньги её не брал.       Атмосфера в блоке становилась всё более мрачной. А Джон был серьёзным, загруженным неприятными воспоминаниями. Но и остановить поток откровения он не мог или не хотел. Всё, что он удерживал в себе годами, будто проделало брешь в плотине, и оно прорвалось бурным потоком. — Однажды, когда я уже повзрослел, — это было где-то год назад, — я собрался прийти домой, поздравить её с днём рождения. Впервые за четыре года после того, как ушёл. Нарвал ей букет цветов, купил в магазине торт, на какой хватило заработанных денег, и взял с собой нож. На случай, если встречу кого-то из её неадекватных клиентов. Потом я как вспомнил ту картину из прошлого. Это совсем отбило охоту идти туда. Я понимал, что я уже не тот тринадцатилетний перепуганный мальчик. Я столько пережил за эти годы на улице, что просто не сдержусь. Если я увижу какого-то урода, меня может понести, и я реально зарежу его. Я ясно себе это представлял, будто даже где-то в глубине души желал этого. Как-то не захотелось садиться в тюрьму из-за какого-то ублюдка, и я передумал идти.       Беллами не успел ничего произнести, как Джон после короткой паузы эмоционально выпалил, пытаясь оправдать себя, хоть его никто и не обвинял: — Чёрт, я не такой уж и дерьмовый сын! Я же просил её, чтобы она бросила эту работу. Говорил, что тогда я подумаю о том, чтобы вернуться. Она говорила, когда я вернусь, то бросит. Но я не верил, отвечал: «Сначала сделай». Но она не сделала, только обещала. Она продолжала водить мужиков в дом. Сама мне в этом признавалась, когда я спрашивал. Ей деньги или ебля были дороже сына. А заливала, что жизнь без меня не имеет смысла!       И он в итоге сорвался, прорычал с болью и ненавистью, с накатившимися на глаза слезами: — Я ненавижу её! Я пиздец как её ненавижу!!!       Беллами был молчаливым, сочувствующим свидетелем его боли, не знающим, как утешить, ведь в такой ситуации слова бессильны. Джону нужно было выплеснуть всё, что накопилось, и Беллами просто не мешал ему. Мёрфи прикрыл глаза и подавил вспышку неконтролируемой злости. Ему стало неловко от того, что он вывалил всё это на Беллами. Немного успокоившись, он произнёс совсем тихо: — Извини. — Прошу, не извиняйся. Тебе не за что извиняться, — попросил Беллами с мягкостью. — Ты говорил ей, что её клиент к тебе приставал? — Нет. Я не смог. Я никому об этом не рассказывал, как и о том, что моя мать — шлюха. Говорил всем, что просто так ушёл из дома, потому что мать на меня орала постоянно. Просто это отвратительно. Не хочу, чтобы кто-то знал. Не знаю, почему я тебе это всё рассказал.       Джон выдохнул, перед тем как пожаловаться: — Я уже столько дерьма пережил, почему оно не заканчивается? Только усугубляется с каждым разом. Теперь я сижу запертым в комнате, а кругом лишь люди, которые меня за человека не считают. — Я считаю. — Я вообще не понимаю, зачем я тебе нужен. Ты можешь продать меня в любой момент, — высказал свои опасения парень.       Он не мог остановиться быть предельно откровенным, как заведённый волчок — пока не свалится, не заткнётся. — Нет, — твёрдо возразил Блейк, пытаясь убедить его. — Нет, Джон. Я обещаю тебе: я этого никогда не сделаю.       «Что теперь моя жизнь без тебя? Я скорее умру, чем откажусь от тебя», — мысленно дополнил он, ведь таким же откровенным быть с парнем он себе позволить не мог. Беллами сходил за водой на кухню и, когда вернулся, протянул стакан Джону. Тот поблагодарил парня и выпил воду залпом. После чего Джон окончательно успокоился и тогда заметил: «Как будто легче стало. Столько лет я молчал об этом. Я и не думал, что это до сих пор меня так гложет. Думал, старое дерьмо, это уже в прошлом, мне похрен уже стало. А оказалось, нет. Иначе бы не сорвался сейчас».       Их молчание затянулось на некоторое время. После потока эмоций и настолько личного разговора, оба ушли в размышления. Обоим было о чём подумать. Спустя некоторое время Джон прервал тишину: — А как у тебя сложились отношения с матерью? — Мы всегда были в хороших отношениях, — бесстрастно ответил Блейк. — Просто, мне показалось, что ты избегаешь упоминаний о ней. О сестре ты иногда что-то рассказываешь, а о ней — ничего. — Может быть, просто не заходил разговор. — Ты не думал, что, может быть, это она сделала тебя таким? — предположил парень.       Беллами посмотрел на него непроницаемым взглядом и до скрежета сухим тоном спросил: — Каким?       Джон попытался объяснить, аккуратно интересуясь, насколько вообще умел быть деликатным: — Отчуждённым, закрытым от обычных человеческих чувств и эмоций, нацеленным только на достижение личных высот. Может быть, это всё было нужно вовсе не тебе, а… ей? — Я не обсуждаю поступки близких мне людей, — холодно отрезал Беллами.       Видя его отстранённость, Мёрфи сразу же пожалел о том, что поднял эту тему: «Зря я об этом заговорил. Она же мертва». — Извини, — произнёс он виновато. — Это ты извини. Ты открылся мне… — Это не обязывает тебя отвечать тем же, — уверенно перебил парень, не дав Блейку договорить. — Я понимаю.       Беллами был ему благодарен за понимание, пусть ничего и не ответил. А Джон открыл его для себя с новой стороны: «Какие чёткие границы. Людей поделил на «своих» и «чужих», и своих будет защищать до последнего, при любых обстоятельствах, от кого угодно, даже когда и защищать уже некого. Может быть, это и правильно. Я не знаю. Может, неправильно — это столько лет носить в себе злость на мать. Только я не могу испытывать других чувств. И не хочу».       Спустя время они вели более лёгкие разговоры, пытаясь переключиться. И у них это получилось. Джон почувствовал себя свободно рядом с Беллами после того, как раскрыл ему самую неприятную правду из своего прошлого, потому без стеснения продолжил рассказывать о своей жизни. Так их разговор зашёл о первых отношениях парня — с Хлойей. — Она мне как-то подарила фигурку из шоколада — кролика на лужайке. Очень красивый, реалистичный, ручной работы. А когда мы собирались пить чай, я ей предложил его вместе съесть. Так она сказала: «Зачем его есть? Он же красивый, я его тебе подарила, а ты хочешь его съесть?» Ну, конечно, я хочу его съесть, он же из шоколада! В смысле — мне его на полку поставить и пусть стоит? Я же ей не говорил, чтобы она духи, которые я ей подарил, поставила на полочке и ни в коем случае ими не пользовалась. Это же подарок, они закончатся и что потом — выбросить их? Ну ты че, я ещё и виноват остался!       Джон рассказывал об этом довольно экспрессивно, меняя интонации, возмущаясь для виду, чтобы собеседник проникся абсурдом, но искреннего раздражения по этому поводу уже не испытывал. Беллами слушал его и усмехался: — Забавные у вас были конфликты. — Да, может, и забавные, — безмятежно согласился Мёрфи. — Но она из любой херни скандал могла устроить. Вообще я её не понимал нихрена. Она то ласковая, как кошка — ластится, сюсюкает, а потом в одну секунду, непонятно из-за чего, могла превратиться в мегеру, готовую голову мне оторвать. — Может, гормоны. По сколько вам было лет? — По шестнадцать. И отношения у нас почти полгода продлились. Сейчас даже не понимаю, как так вышло. При том, что секс у нас был от случая к случаю. Раз в месяц, может. У неё только раз в месяц было хорошее настроение. Не, ну я, может, и утрирую. Поначалу почаще был. Короче, она была моей первой, и потому почти богиней для меня, из-за того, что вообще мне дала, — с усмешкой признался Джон. — Вот я и поклонялся. Тоже дурак, конечно.       Беллами улыбнулся краем губ, с жадным интересом поглощая истории из его жизни, желая знать о нём как можно больше. Джон на мгновение задумался и решил поделиться своими размышлениями: — Ну я, может, тоже не подарок был. Она всё хотела, чтобы я был посерьёзней. — В шестнадцать лет? — с иронией уточнил Беллами. — Вот да! — воскликнул парень, обрадовавшись пониманию. — Если хотела кого-то серьёзного, зачем вообще со мной связывалась? Я никогда и не притворялся кем-то другим. Все знали: у меня шило в одном месте. — Это то же самое, что подарить фигурку из шоколада и запрещать её есть, — размеренным тоном объяснил Блейк. — Так и здесь: вступить в отношения с весёлым и беззаботным парнем и запрещать ему быть собой. Она просто любила устанавливать запреты. У каждого свои фетиши. Ей нравилось быть чем-то или кем-то недовольной. Нравилось кого-то «исправлять». — По ходу, да, — ответил Джон, обдумав. Но потом с интересом спросил: — А у меня какие могут быть «фетиши»?       Беллами поразмыслил пару секунд и поделился предположением: — Может быть, протест? Желание всё делать наперекор.       Джона такой ответ позабавил: — Ахаха. Тогда бы из нас должна была получиться идеальная парочка. Она любила запрещать, а я — протестовать. Каждый получал то, что хотел. — Из-за чего вы расстались? — поинтересовался Беллами.       Парень утерял свой весёлый настрой, помрачнев из-за его вопроса, и Беллами это заметил: «Так это всё-таки болезненное расставание для него, как бы легко и с юмором он об этом сейчас ни говорил». — Она просто исчезла. Ничего не сказав. Заблокировала меня везде. Я долгое время парился, думал: что со мной не так, в чём я провинился? А потом случайно увидел её с другим парнем на улице. Я даже не стал подходить к ним и разбираться. Было неприятно. Но я подумал: «Ну и катись ты». Потом мне ещё и знакомые рассказали об этом. Сказали, что её новый пацан — студент престижного вуза. Мажор, короче.       Беллами это укололо, словно коснулось его лично. Просто он мог понять, какие чувства испытал Джон в тот момент. А так как парень для него много значил, хотелось его от этих чувств оградить, уберечь, пусть это и осталось в прошлом.       «Горький опыт», — подумал Беллами. — «Теперь понятно, почему он так к людям насторожен, и боится любить. Сначала предательство матери, потом первой девушки. И всё это осталось за плечами весёлого парня, который изо всех сил не позволяет себе унывать».       Джон продолжил, будто обращаясь к девушке: — Не, ну ладно, захотела ты хорошей жизни. В принципе, твоё право, как своей жизнью распоряжаться. Но что мешало расстаться со мной по-человечески? Сказать хотя бы: «Всё, не по пути нам». Что, я к батарее бы приковал и не отпустил бы? За то, что на другого пацана перепрыгнула — за это зла не держу, хоть и больно это было. Но за то, что кинула меня вот так, не сказав ни слова… За это она стоит того, чтобы назвать её сукой. — Ну тут не поспоришь, — согласился Беллами. — После я был даже рад, что мы с ней разбежались. Легче дышалось. Меня перестали душить постоянно; навязывать, каким я должен быть. Но всё же осадочек остался. Ощущение, что человек может вот так просто кинуть меня, без объяснений — паршивое, мягко говоря. Не хотелось больше вообще никем серьёзно проникаться. С Эмори вот… вроде и нравилась очень, но и довериться уже было непросто. Она другая, конечно. Она не пыталась меня переделать. Смеялась с моих шуток, с ней было легче. Но даже она в какой-то момент сказала, что мне надо повзрослеть.       Парень вновь загрузился. Вспоминая промахи, он пытался понять, что делал не так, можно ли было иначе? И мысли его сами рвались наружу: — Я как будто не от мира сего. Никому не подхожу. Что, мне и правда надо менять себя? — Мне не надо. Я от тебя этого не требую, — твердо ответил Беллами. — Но другие требуют. — А какое тебе теперь дело до их требований?       Джон печально усмехнулся: — Ну да. Я ведь теперь только с тобой живу.       Беллами не хотел оставлять разговор на такой ноте, и чтобы парень перестал искать в себе изъяны, решил высказать своё мнение на этот счёт: — Слушай, люди в основном руководствуются собственным комфортом, когда хотят кого-то поменять. Они хотят сделать тебя удобным для себя. А что тебе для этого делать или не делать, зависит уже от того, насколько ты готов быть удобным именно этому человеку. Если тебе очень дорог человек, то можно и попробовать, только это вообще не гарантирует того, что тогда тебя оценят. Ты можешь понять, что постоянно под кого-то подстраиваясь, ты теряешь себя и свой путь. В первую очередь, тебе самому должно быть комфортно с собой. Потому что ты — единственный человек, который проведёт с тобой всю жизнь от начала и до самого конца, и только это гарантировано. А люди… Знаешь, всем всё равно не угодишь. Каким бы ты ни был, люди всегда найдут за что тебя осудить. Одни захотят тебя видеть таким, вторые — другим. И что теперь, каждый раз под кого-то перестраиваться? Всё равно, что для одного человека недостаток, для другого может быть достоинством. Ты можешь однажды встретить человека, которому как раз будет не хватать кого-то вроде тебя. Кто не захочет видеть в тебе серьёзности, потому что её и так слишком много в его жизни. Он захочет смотреть на тебя и заражаться твоей лёгкостью, чтобы тоже научиться улыбаться и радоваться пустякам. — Где ж я теперь могу встретить такого человека? — с грустью отозвался парень.       Беллами ничего не сказал, не отводя от него глаз. Он несколько устал быть невидимкой на виду. Смотреть на парня и молчать о том, что: «Ты уже встретил такого человека».       Джон заметил, что тот внезапно замолк, и эта тишина возникла не от того, что Беллами нечего было сказать. И парень удивлённо уточнил: — Ты говоришь за себя? — Если бы ещё и ты сидел здесь с важным видом, рассуждая о «бренности бытия», моя жизнь была бы совсем унылой.       Парень осмыслил эти слова несколько секунд, а затем выдал: — Ну ладно. Я понял. Это не я плох, я просто не нашёл свою целевую аудиторию. — Типа того, — с лёгкой улыбкой согласился Беллами. — Но вот так получается, что моя целевая аудитория — очень ограниченный и редкий круг людей, видимо. Что одна девчонка меня кинула, что вторая. После этого сложно чувствовать себя уверенно. Никому на самом деле нужным я так и не был. Вот такие, как ты, людям обычно больше нравятся. Уверен, что у тебя таких проблем не было, и ты многим нравишься. Взять того же Лиама. Он ведь был влюблён в тебя, это ты его зачем-то отшил. У меня, наоборот — отшивают обычно меня.       «Какой в этом толк, что я многим нравлюсь, если я не нравлюсь тебе?» — мысленно возразил Беллами. — «Ты думаешь, что ты никому не нужен? Знал бы ты, кому это говоришь. Ты и не представляешь, насколько я твой преданный поклонник. Как же ты нужен мне… Я дал бы тебе всё то, чего тебе так не хватает. Просто я не тот, кто нужен тебе».

***

      Рабочий день начался с не самых воодушевляющих новостей. Весь Корпус судачил о смерти одного из пленных. И этот шёпот чужой гибели стал фоном обычного буднего дня. Солдаты всё так же работали, тренировались, уходили на перерыв — каждый шаг по строгому распорядку. Никаких изменений не произошло. Умер тот, чьего имени никто не знал; тот, кого здесь не станут оплакивать; его фото не вывесят на стенде погибших, не устроят прощальной церемонии и похорон. Он просто исчез. О нём поговорят день-два — не о нём даже, а о его смерти — а после никто и не вспомнит. — Чей труп выносили утром? — мрачно интересовался Атом во время обеда. — Какого-то пэса, — ответил Миллер. — Я не слышал, чей он был. Но о том, как он умер, все перешёптываются. Думаю, за столом это лучше не обсуждать. — Да ладно. Что мы, неженки какие-то? — Хозяин его связал и сидел у него на лице, ну и задушил. По всей видимости, прикалывало его, что тот дёргается под ним и задыхается.       Атом зло высказал: — Охуеть веселуха.       Беллами, будто невзначай, взглянул на Брайана и иронично произнёс: — Бедный Джон. Сидит в моих четырёх стенах живой, невредимый и психически здоровый.       Брайан на это ничего не ответил, и лишь задал раздражённый вопрос, обращаясь ко всей компании друзей: — И на это все снова дружно закроют глаза? — А что ты предлагаешь? — уточнил Миллер. — Вступиться за них и получить пулю в лоб? Ты будто новичок в этой системе. — Мы здесь явно ничего не решаем, но я надеялся, что у Совета есть хотя бы немного моральных принципов. Должны быть хоть какие-то рамки. — Совет тоже возмутила эта ситуация, — поделился Нейт. — Только мораль здесь ни при чём. Просто им не понравилось, что они вложили ресурсы: выловили этих мальчиков, приручили, деньги на них спустили и силы, а их труды так некрасиво обесценивают. Ведь спрос на пэсов всё растёт, а вылавливать их не так просто. А тут ещё если каждый дурак убивать их начнёт. В общем, в правила вводят запрет на умышленное убийство пэсов и убийство по неосторожности. — Ничего себе. И какое наказание за нарушение? — спросил Атом. — Штраф.       Брайан возмутился со злой иронией: — О да! Вот это суровое наказание за убийство человека! — Штраф вроде немаленький, намеренно никто не захочет расставаться с такой суммой, — пояснил Нейт. — И впредь налагается запрет на повторное приобретение пэсов. Это лучше, чем ничего. — Это единственное нововведение, я так полагаю? — уточнил Беллами. — Да. Издеваться над ними по-прежнему можно как душе угодно. Главное, чтобы не было летального исхода.       Оставляя рассуждения друзей на фоне, Беллами ушёл в свои мысли: «Законы меняют, правила переписывают. Прямо кружок гончарного мастерства. Только вместо глины здесь чужие судьбы. Целая индустрия, конвейер, где из живой человеческой материи выкручивают нужные формы».       Но что больше его волновало, так это то, что за одними нововведениями обычно приходят другие. И пусть запрет на убийство пэсов несёт позитивное изменение, это не значит, что следующее будет таковым. Чем сильнее будет ужесточаться контроль, тем сложнее ему будет скрывать собственное несоблюдение правил. С каждым днём это становилось всё опаснее. Ведь если кто-то узнает, что Беллами не используют пэса по назначению, это уже будет не просто нарушение правил эксплуатации. Прошло несколько месяцев, и это говорит о том, что за это время владелец не использовал пленного лишь по одной причине — намеренное укрытие гражданина вражеской страны, предательство и саботаж. Теперь каждый день как на минном поле, где каждый шаг должен быть сотню раз взвешенным и предусмотрительным.

***

      После вчерашних откровений тишина в блоке казалась тягучей. Эти стены не оживляли долгие разговоры. Джон вчера раскрыл парню всю душу нараспашку, отчего сегодня испытывал неловкость. Он не привык проявлять подобные эмоции на людях. Его слёзы видели только двое — родители в детстве, и больше никто. А Беллами был свидетелем таких честных эмоций уже два раза. И если первый раз Джона не волновал, ведь тогда он пережил самый страшный ужас в своей жизни, потому ему было не до того, чтобы смущаться истерики. Но второй раз был вызван не болью и отчаянием, а всего лишь откровением. Джон слишком углубился в своё прошлое, рассказал очень многое и дал слабину.       Весь сегодняшний день, пока Беллами был на работе, Джон снова перебирал в голове всё то, что рассказал военному, вспоминал прошлое и мать. И её последний подарок на день рождения, который он так и не открыл. Теперь он не узнает, что в той коробке. Ему это было не особо нужно, но теперь, из-за невозможности это сделать, мысли о неизвестном подарке копошились в голове.       «А где вообще теперь этот подарок?» — вдруг осознал Джон. — «За комнату мы с Джаспером уже который месяц не платим. Оттуда уже давно всё перевезли. Владелец квартиры кого-то другого туда поселил. А мои вещи, может, выбросили, или друзья забрали. Ну да, скорее всего, у Финна лежат. Они наверняка надеются, что мы можем когда-нибудь вернуться. Понимают, конечно, что вряд ли, но надежду на лучшее у людей не отнять, даже когда она противоречит здравому смыслу».       Парень вспомнил свою комнату. Как они вместе с Джаспером её только арендовали и въезжали с двумя рюкзаками, ведь вещей у них было очень мало. И какие счастливые они тогда были в этой маленькой, бедной конуре, зато своей, постоянной крыше над головой. Кухня крошечная — так они и не готовили. Душа нет — ничего, есть общественные. До того вообще в луже умывались. А теперь у них была целая раковина! Диван, шкаф и кухонный стол, как у «настоящих взрослых»! Они ликовали, сигали по комнате как ненормальные, и радостно кричали.       Теперь Джон вспоминал это с болезненной улыбкой. Даже его маленькая, неприметная жизнь была у него отнята. Кому-то она оказалась нужна. Он был совершенно обычным малолетним парнем — не военным, не политиком, ни каким-то бизнесменом. Не имел никакого социального веса, и в какой-то момент его похитили — такого бесполезного — и повесили ценник. Решили, что он больше не человек, а ресурс. Не думать об этом не получалось, когда он вспоминал о своей свободной жизни, которая осталась в прошлом. И казалось, что это прошлое было очень далёким, будто прошли года.       Оглядев блок, Джон мысленно усмехнулся: «Друзья и не догадываются, в какой роскоши я теперь живу. У меня тут не то что раковина, а душ и ванна имеются. Гидромассажная! А что уже говорить о кофемашине, широкой кровати с анатомическим матрасом, огромном плазменном телевизоре с приставкой и куче всего остального. Я, кажется, не смог бы всё перечислить, если бы им рассказывал. А ещё я иногда плачусь командиру Вашиг о своём тяжёлом детстве. Как вам такое, а?»       Парень попытался представить лица друзей, которым он это только что выложил. Представить, что бы они сказали. Но не смог. Он и понятия не имел, как бы они это всё восприняли. Им там тоже тяжко. Их друзья исчезли. Они теперь смотрят на сложенные в уголке вещи пропавших друзей и умоляют судьбу о том, чтобы та позволила им ещё встретиться. Но способна ли судьба на такую милость? Джон вот тоже надеялся, что всё в его жизни однажды наладится. И вот где он теперь?       В голову вдруг ворвались воспоминания о том дне, когда он вышел из блока; о кабинете, где двое солдат стояли перед ним, готовые спустить штаны, требуя от него повиновения и держа в руках то дьявольское устройство, что выжигало его нервные окончания нажатием кнопки. От этого воспоминания парня всего передёрнуло, и он посмотрел на Беллами.       «Главное, что я с ним. Не с теми уродами и не с подобными им. Не с тем мерзким ублюдком, который меня собирался купить, чтобы «воспитывать». С Беллами можно и в плену как-то протянуть. Он от меня ничего не требует, смотрит как на равного, говорит как с человеком. В моей реальности уже это — чудо».       Тишину нарушил звонок в дверь. Беллами подошёл к двери и увидел Джексона на экране. Визит доктора его успокоил, и Беллами решил так же успокоить Джона, произнеся вслух: — Это Джексон.       Впустив доктора в блок, Блейк его поприветствовал: — Привет, Джекс. Ты в этот раз раньше. — Я здесь не затем, чтобы делать инъекцию, а чтобы предупредить, — ответил Джексон, чем разрушил только возникшее облегчение. — Я только что получил распоряжение о проведении обязательного медосмотра пэсов. Отказаться от этого ты не сможешь. И осмотр буду проводить не я один. Пэсов много, потому со мной будут коллеги. Их заберут в кабинет, осмотр будет фиксироваться на видеокамеру, и вам его не избежать.       Беллами дал себе пару секунд на осмысление, а после задал уточняющий вопрос: — Проверка, что мы их используем? — Да, как страховка. Плюс, проведём программу восстановления, кому это необходимо. Не все владельцы своих по врачам таскают. Соберем анализы на венерические заболевания: владелец может переспать с кем-то на стороне, заразить пса, а потом и сам, даже если пролечится, будет заражаться повторно. И в целом, Совету невыгодно вкладывать деньги в то, чтобы выловить и вылечить пленных для продажи, которые потом быстро загнутся из-за халатного отношения владельца, вот и берут дело в свои руки. Но на самом деле проверка использования первостепенна.       Беллами с тяжестью пытался осознать, в какой ловушке он оказался. Также он понимал, что это слышит и Джон, но не решался на него посмотреть. Джексон же мельком глянул на пленного, а после вернул взгляд на капитана и произнёс: — Не знаю, нужна тебе эта информация или нет, но решил предупредить на всякий случай. Если ты не используешь его, то твоё право собственности аннулируют. — Это очень полезная информация. Спасибо, — сухо ответил Блейк с отрешённым видом. В секунду он вернул сосредоточенность, чтобы выяснить детали и действовать рационально: — Что нужно для того, чтобы мы прошли проверку? Только зафиксированный медиками факт полового акта? — Да. Лучше оставь все следы, так как в твоём случае будет выявлено, что пэс нечасто используется. Но главное, чтобы это произошло прямо перед осмотром, тогда придраться будет не к чему. Если бы ты пользовался им регулярно, такие меры были бы необязательны, и так бы всё зафиксировали. — Когда будет проверка? — Завтра в одиннадцать. Так что не медлите, — сказал Джексон и собрался уходить. — Не буду мешать вам настраиваться. — Спасибо, что предупредил, — поблагодарил его Беллами, провожая за дверь.       Когда Джексон вышел из блока, Беллами сверлил взглядом стену, боясь смотреть в сторону Джона. Его реакция даже на поцелуй была бурной.       «Твою мать. Только не это», — выругался Беллами. — «Я, конечно, хочу Джона, но не так. Не так, чтобы для него это было обязаловкой, принуждением. Он же не хочет меня. Это всё равно что изнасиловать его. Изнасиловать человека, которого я люблю. Мы только наладили отношения, чтобы тут же их снова испортить?»       Джон молчал, и его молчание в данный момент было страшнее злых ругательств. О чём он молчит? И что значит его молчание? Понимает ли он, что Беллами в такой же безысходности? Смогут ли они договориться? А если нет? Что тогда делать Беллами?       Решившись наконец посмотреть на парня, Беллами заметил его вымученный взгляд, сверлящий стену напротив. Он тоже избегал смотреть на Блейка. И всё также пугающе молчал.       «Я не могу позволить, чтобы тебя забрали», — обречённо выдохнул Беллами про себя. — «Но и принудить тебя не смогу. Если ты не пойдёшь на это добровольно… что мне делать? Я так боюсь тебя потерять, но как будто теперь потеряю в любом случае».