Beautiful boy

      После ухода Элайджи дом стал тише.       Не спокойнее — тише. Тишина была опасна. Она набухала как туча перед грозой, и Гэвин научился слышать её приближение. Шаги отца в коридоре. Скрежет стула на кухне. Пауза между молитвами, когда Патрик поднимал голову и смотрел прямо в глаза Гэвину, будто пытался разглядеть дьявола, который прячется за зрачками.       Теперь Гэвин один с этим чудаком.       Он стал спать с динозавром ещё крепче. Игрушка потрепалась — потеряла глаз, шов на животе разошелся и был кое-как зашит кривыми стежками, — но Гэвин не мог её выбросить. Это всё, что осталось от времени, когда в доме было немного безопаснее. Когда по ночам кто-то открывал дверь и обнимал перед сном.       Отец не запрещал заходить в комнату Элайджи. Он просто закрыл её. Не сказав ни слова.       Но до того, как дверь закрылась навсегда, Гэвин успел забежать туда несколько раз. Комната стояла пустая, но ещё пахла братом — старыми книгами, графитом, чем-то тёплым. Гэвин забирался в шкаф, зарывался лицом в куртки, которые Элайджа не забрал, и просто дышал.       В один из таких дней он нащупал на полке конверт.

«Гэвину».

      Он открыл дрожащими руками, развернул лист. Почерк Элайджи — ровный, торопливый, будто писал на бегу.       «Гэв. Если ты это читаешь — значит, я уже уехал. Не ищи меня. Я сменил фамилию, теперь я Камски. Отец для меня больше не семья. И ты... ты тоже не тянись. Я хочу жить своей жизнью. Номер на обратной стороне. Звони, если совсем припрет. Реально совсем. Остальное сам. Не подведи.»       Гэвин перевернул лист. Семь цифр. Он смотрел на них, пока они не вплавились в память. Потом спрятал письмо в карман, залез в шкаф и просидел там до темноты.       Он не позвонит. Он знал это сразу. Не потому что не было экстренных случаев — они случались каждый день. А потому что Элайджа написал: «ты тоже не тянись». Потому что он сменил фамилию. Потому что он выбрал уйти.       Гэвин выучил номер. Но так и не набрал его.       А потом отец закрыл комнату. Гэвин перестал подходить к той двери. Но письмо и рисунок Хлои — тот самый, что валялся на полу у шкафа, забытый в спешке сборов, — остались с ним.       Рисунок Гэвин спрятал под матрас. Письмо — в карман куртки.

***

      После того как ушел Элайджа, отец будто слетел с катушек. Может, потому что Гэвин стал вести себя хуже — огрызался, смотрел в глаза, не опускал взгляд первым. Может, отец искал в нем дьявола и находил в каждом движении. А может, просто пропал свидетель, который мог заступиться. Кто знает. Гэвин перестал искать причины. Он просто учился выживать.       В тот день он вернулся из школы, бросил рюкзак в коридоре и пошел на кухню. Отец стоял у стола. В руках — листок. Гэвин узнал его сразу. Бумага была измята, сложена по сгибам, которые он сам загладил сотни раз, доставая рисунок из-под матраса по ночам.       — Что это? — спросил отец. Держал листок двумя пальцами, как что-то мерзкое, заразное.       Сердце Гэвина ухнуло вниз. Но он не показал. Он научился не показывать.       — Мой, — сказал он. Голос твердый, даже с напором. — Отдайте.       Отец замолчал. Посмотрел Гэвину в глаза. Долго. Так, что тишина набухла и застыла между ними.       — От брата? — спросил он тихо.       Уверенность Гэвина дала слабину. Он уже знал, что будет. Знал по голосу отца, по тому, как пальцы сжали бумагу, как дернулась щека в нервном тике.       Отец горько усмехнулся.       — От бесоугодника? — сказал он, морщась от отвращения. — Ты носишь его скверну при себе?       Он разорвал рисунок. Медленно. По сгибам, которые Гэвин складывал сотни раз, по линиям, которые рисовал Элайджа, по лицу Хлои, которая смотрела на мир спокойными глазами. Бумага хрустела, как кости.       Гэвин смотрел на клочки, падающие на пол, и не мог дышать.       — Бес, которого я изгонял из этого дома, вернется через тебя, — сказал Патрик. Голос ровный, спокойный, самый страшный. — Ты принесешь его обратно.       Гэвин не плакал. Хотя внутри всё кипело — обида, злость, чувство несправедливости, такое огромное, что не помещалось в груди. Он сжимал кулаки, потому что гнев был безопаснее. Он хмурился так, что между бровями прорезались морщинки. Смотрел себе под ноги — на клочки бумаги на полу, на лицо Хлои, разрезанное пополам.       — Иди за мной, — сказал отец. — Очистим тебя от грехов.       Гэвин напрягся. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Отец схватил его за руку — пальцы железные, не вырваться — и потащил на кухню. Гэвин пытался отстраниться, дернул рукой, но хватка стала только сильнее.       — Пустите! — голос сорвался. Он ненавидел себя за этот срыв.       Отец не ответил. Он был сильнее. Он всегда был сильнее.       На кухне он отпустил Гэвина. Достал из шкафа пакет с гречкой, развязал, высыпал на пол. Крупа рассыпалась с сухим шелестом, и в тишине этот звук был страшен, как гром.       — На колени, нечестивый, — сказал отец.       Гэвин застыл. Смотрел на гречку. На свои ноги. Он был в шортах — колени голые, без защиты.       — Я сказал — на колени.       Гэвин не двигался. Он смотрел на отца, и впервые в нем шевельнулось что-то, похожее на ненависть. Чистую, белую, обжигающую.       Отец шагнул к нему. Толкнул. Гэвин упал на колени, и гречка впилась в кожу остро, больно, сотнями маленьких игл. Он закусил губу, чтобы не вскрикнуть.       Патрик взял с полки Библию. Толстую, в кожаном переплете, с закладками на псалмах. Полистал, нашел нужную страницу, сунул книгу Гэвину в руки.       — Читай вслух. Ошибешься хоть раз — буду бить.       Гэвин смотрел на страницу. Буквы плыли. Он не мог сосредоточиться, не мог дышать, не мог думать. Колени горели огнем, внутри всё дрожало.       Он молчал слишком долго.       — Читай! — рявкнул отец.       Гэвин начал. Голос дрожал, слова спотыкались, выходили с хрипом.       — «Господь — пастырь мой... я не буду нуждаться... Он покоит меня на злачных пажитях...»       — Дальше.       — «...и водит меня к водам тихим... подкрепляет душу мою...»       Он запнулся. Сбился на строфе, перепутал слова. Не успел исправиться.       Удар. Пощечина — оглушительная, болезненная. Голова дернулась вбок, щека загорелась, в ухе зазвенело.       — Продолжай.       Гэвин сжал книгу так, что побелели костяшки. Проглотил комок. Сглотнул кровь с разбитой губы.       — «...направляет меня на стези праведные... ради имени Своего...»       Он читал. Ошибался. Получал удары. Читал снова. Слова сливались в белый шум, колени превратились в сплошную боль, глаза жгло, но он не позволял слезам течь.       Отец стоял рядом, слушал, поправлял, бил. И всё это время Гэвин смотрел на пол. На клочки бумаги, которые отец не убрал. На лицо Хлои, разрезанное пополам. На улыбку, которая теперь никогда не соберется обратно.       Когда отец разрешил встать, Гэвин не чувствовал ног. Он поднялся, опираясь на стул, и пошел к выходу. Не оглядываясь. Не спрашивая разрешения.       В коридоре он остановился. Посмотрел на дверь в комнату Элайджи. Закрытую. Запертую.       Он прошел мимо.       В своей комнате он сел на кровать, прижал динозавра к груди, закрыл глаза. Колени пульсировали болью, щека горела, в ухе звенело. Он сидел так долго, пока не стемнело. Потом лег, свернулся калачиком, спрятал лицо в игрушку, которая пахла уже не братом, только страхом и лавандой.       Он не плакал. Он не умел.       Но в ту ночь он впервые подумал: я уйду отсюда. Я вырасту и уйду. И никогда не вернусь.