Beautiful boy

      После той ночи что-то сломалось в Гэвине. Не так, чтобы рассыпаться — он не мог себе этого позволить. Но трещина пошла глубокая, и он чувствовал её каждый раз, когда смотрел в зеркало.       Ему было восемь, когда он понял: отец его ненавидит.       Не «воспитывает». Не «спасает». Не «изгоняет беса». Ненавидит. Тупо, глухо, безнадежно. Гэвин был для него не сыном, а напоминанием. Напоминанием о жене, которая умерла, о бесе, который её забрал, о грехе, который живёт в этом доме и никак не хочет выходить.       С этим знанием жить оказалось легче. И тяжелее одновременно. Легче — потому что не нужно было искать оправданий. Тяжелее — потому что надежда умерла.

***

Девять лет       Патрик перестал бить по лицу. Только когда Гэвин «ошибался» во время молитв. В остальное время он использовал другие методы. Ремень. Угол комнаты, где нужно было стоять часами. Лишение еды — «пост очищает душу».       Гэвин научился есть быстро, когда отец не видел. Прятал хлеб в карман, когда Патрик отворачивался. Динозавр теперь прятался под подушку, и Гэвин засыпал, вцепившись в него, как утопающий в спасательный круг.       В школе его называли «попович». Дразнили. Он не жаловался — жаловаться было некому. Но однажды врезал мальчишке, который сказал, что «у Рида бес в глазах». Врезал так, что тот упал и не вставал. Гэвина вызвали к директору, позвонили домой.       Вечером Патрик смотрел на него с чем-то, похожим на торжество.       — Бес показывает себя, — сказал он. — Ты даёшь ему волю.       Наказание было долгим. Гэвин не помнил деталей — только боль в коленях и запах лаванды, который теперь вызывал тошноту.

***

Одиннадцать лет       Гэвин перестал бояться.       Не то чтобы страх исчез — он жил в нём всегда, как кожа, как дыхание. Но он перестал показывать страх. Смотрел на отца в упор, когда тот читал молитвы. Не опускал глаза, когда Патрик искал в нём дьявола.       Это бесило отца. Гэвин видел, как дергается его щека, как сжимаются кулаки. И в этом было что-то похожее на победу.       — Ты смеешь смотреть на меня? — шипел Патрик.       — А вы на меня, — отвечал Гэвин.       Удар приходился в грудь, в плечо, в спину — куда придется. Гэвин научился уворачиваться. Не всегда успевал, но всё же стал успевать. Тело становилось быстрее, сильнее.       Он начал заниматься. Отжимания, подтягивания на турнике во дворе. Ночью, когда отец спал, он выходил на улицу и делал круги вокруг дома, пока не начинало сводить ноги.       Я стану сильнее. Я стану быстрее. Я уйду.

***

Тринадцать лет       В школе начался ад.       Не потому что кто-то узнал про отца — хотя слухи ходили. А потому что Гэвин стал слишком острым. Язык резал без ножа, кулаки летели в лицо любому, кто смотрел не так. Его боялись. Он этим пользовался.       Он ввязался в плохую компанию. Старшие парни, которые курили за школой, пили, дрались. Гэвину было плевать. Он просто хотел быть не один. Хотел, чтобы кто-то смотрел на него не как на «одержимого» или «поповича», а как на своего.       Отец узнал. Конечно узнал — запах табака, синяки, поздно домой.       — Ты идёшь к бесам, — сказал Патрик. — Ты ищешь их.       — Может, они меня ищут, — ответил Гэвин.       Он пожалел об этом сразу. Отец не бил его в тот вечер. Он смотрел на него долго, тяжело, а потом сказал:       — Ты не оставляешь мне выбора.

***

Четырнадцать лет       Гэвин начал планировать побег.       Копил деньги — на обедах, на мелочи, которые иногда давала соседка за помощь по дому. Прятал в кошелек, который подарил ему когда-то Элайджа. Кожаный, потертый, с выцветшей пряжкой. Кошелек пах уже не братом, только временем, но Гэвин всё равно носил его с собой.       Он знал, что не вернется. Знал, что отец не будет искать. Знал, что Элайджа не примет его — он сам написал: «у меня не будет на тебя времени». Знал, что будет один.       Но один было лучше, чем здесь.

***

Пятнадцать лет.       В тот день Гэвин вернулся домой позже обычного. Он был у старших парней, они пили дешевое пиво, смеялись, и он впервые за долгое время почувствовал себя почти нормальным. Не бесом. Не сыном священника. Просто парнем.       Отец ждал его у двери.       — Где ты был?       — Гулял.       — С кем?       — С друзьями.       Патрик усмехнулся. Эта усмешка — кривая, горькая — была хуже крика.       — У тебя нет друзей, — сказал он. — Есть только бесы, которые ведут тебя в ад.       Он схватил Гэвина за волосы. Гэвин дернулся, но хватка была мертвая. Отец потащил его вниз, по лестнице, в подвал.       Гэвин не был там давно. Стены всё ещё были исписаны символами — круги, линии, древние буквы. Мел и что-то темное, что Гэвин не хотел разглядывать. В центре стоял стул. Верёвки лежали рядом.       — Ты не мой сын, — сказал Патрик, толкая Гэвина на стул. — Ты — сосуд. И я изгоню того, кто внутри тебя.       Гэвин попытался встать. Отец ударил — в живот, согнул пополам. Пока Гэвин ловил воздух ртом, Патрик завязал его руки за спиной. Веревка впивалась в запястья, жгла.       — Вы не можете, — выдохнул Гэвин. — Это незаконно. Я вызову полицию. Я...       — Полицию? — Патрик рассмеялся. Тихим, страшным смехом. — Кто поверит ребенку, в котором живёт бес?       Он достал намордник.       Гэвин замер. Кожаный ремешок с пряжкой — он будто специально сделан под человека. Гэвин был сильным, он считал себя почти взрослым, но с веревками на руках, в этом подвале, он снова стал тем пятилетним мальчиком, который не мог пошевелиться.       — Не надо, — сказал он. Голос дрогнул. — Пожалуйста.       — Молись, — сказал Патрик. — Молись, чтобы Господь сжалился над тобой.       Он затянул намордник. Кожа впилась в лицо, в уголки губ, в переносицу. Гэвин не мог разжать челюсть, не мог крикнуть, не мог дышать полной грудью.       Патрик взял миску. Святую воду.       — Изыди, сатана, — прошептал он и вылил воду на лицо Гэвина.       Ледяная. Она заливалась в нос, в рот, сквозь намордник. Гэвин захлебывался, кашлял, дергался. Веревки врезались в запястья, стул скрипел, но отец держал его за плечи, не давая упасть.       — Чувствуешь, как он корчится? — шептал Патрик. — Как он боится святой воды? Изойди, нечистый! Изойди!       Гэвин перестал дышать. Не потому что не мог — потому что не хотел. Вода заливалась в легкие, мир плыл, темнел, сжимался. Он слышал молитвы отца, чувствовал его руки на своих плечах, но всё это было далеко. Как будто он уже умирал.       А потом — пустота.       Он очнулся на полу. Связанный, мокрый, дрожащий. Намордник всё еще был на лице. Отец сидел на ступеньках, перебирал четки, смотрел перед собой пустыми глазами.       — Бес вышел, — сказал он. — Сегодня ты спасен.       Гэвин лежал на бетонном полу. Смотрел на символы на стенах. На миску с водой. На веревки, которые оставили красные полосы на запястьях.       И впервые за много лет он захотел умереть.       Не чтобы отомстить. Не чтобы сбежать. Просто чтобы перестать чувствовать. Чтобы перестать быть. Чтобы отец наконец получил то, что хотел — пустоту.       Но вместо смерти пришла ненависть.       Она поднялась из глубины, из того места, где жил страх, где жила боль, где жил тот маленький мальчик, который верил, что брат вернется. Она была горячей, тяжелой, она заполняла грудь, сжимала горло, застилала глаза красным.       Гэвин сжал кулаки. Сжал так, что ногти впились в ладони, и боль от этого была сладкой, потому что это была его боль.       Он не умрет. Он не сломается. Он уйдет. И никогда не вернется.       Он пролежал в подвале до утра. Патрик развязал его, когда за окном начало светать. Снял намордник, даже не глядя на красные полосы, которые он оставил на лице.       — Иди в душ, — сказал он. — И не смей говорить об этом. Люди не поймут. Они не знают, какую битву мы ведём.       Гэвин поднялся. Ноги не слушались, он шатался, но устоял. Он прошел мимо отца, не глядя на него. Поднялся по лестнице, прошел коридор, мимо закрытой двери в комнату Элайджи. Зашел в свою комнату.       Достал из-под матраса кошелек — пузатый от денег, которые он копил три года. Положил в рюкзак. Смену одежды. Всё, что успел. Динозавра, свою любимую игрушку в детстве - оставил. Он не хочет вспоминать ни минуты в этом доме.       Отец был внизу. Гэвин слышал его шаги на кухне. Он открыл окно, перекинул ногу через подоконник, спрыгнул в кусты.       Не оглянулся.       Он шел по улице, хромая, сжимая лямку рюкзака. Гэвин не знал, куда идет. Знал только, что больше никогда не вернется.       В кармане лежало письмо. То самое, которое он нашел в шкафу Элайджи. Номер телефона, выученный наизусть, но так и не набранный.       Гэвин достал его, посмотрел на цифры. Семь цифр. Семь шагов от отчаяния к надежде, которая не сбудется.       Он разорвал письмо. Медленно. По сгибам, которые складывал сотни раз. Бумага хрустела, как кости. Как лицо Хлои. Как всё, что связывало его с прошлым.       Клочки упали на землю. Гэвин пошел дальше.       Он не оглянулся.

***

      Он никогда не вернулся в тот дом. Никогда больше не видел отца. Никогда не набрал номер, который выучил наизусть.       Кошелек остался с ним. Старый, вытертый, с деньгами, которые помогли ему продержаться первые месяцы. Гэвин носит его в кармане куртки. Иногда, когда достает мелочь, пальцы натыкаются на потертую кожу, и на секунду ему кажется, что он снова в той комнате, где пахло братом и безопасностью.       Но это только на секунду.       Он стал полицейским. Не потому что хотел спасать мир — потому что хотел быть тем, кто приходит, когда другим страшно.       Потому что он знал, что такое страх. Знал, что такое подвал. Знал, что значит ждать, когда кто-то откроет дверь.       И он не ждал. Он сам открыл свою дверь.