Beautiful boy

Всё было как всегда.

      Дом Ридов стоял на своем месте — просторный, чистый, пахнущий лавандой. По воскресеньям Патрик Рид облачался в рясу и шёл в церковь, где прихожане шептали: «Какой благочестивый человек», «Прекрасный отец, всё один тянет.», «Такая утрата, такая трагедия с женой, но он держится, он верит». По будням он сидел на кухне с документами, перекрещивал бумаги и бубнил молитвы. Иногда он поднимал голос на младшего и старшего сына. Иногда — руку.       Гэвин рос. Молочные зубы выпали, выросли новые — покрепче, поострее. Он научился замирать, когда слышал шаги отца в коридоре. Научился вытирать слезы до того, как они успеют скатиться по щеке. Научился не говорить «я не хотел», потому что эти слова не работали. Он всё так же спал с динозавром, хотя игрушка уже обтерлась, потеряла глаз и пахла уже не магазином, а страхом и лавандой.       И всё так же по вечерам, когда отец выгонял его или когда был особенно не в настроение. Гэвин шёл в комнату брата.       Элайджа всегда был там. За столом, заваленным чертежами, схемами, задачками. В наушниках играла музыка. Он рисовал Хлою — ту самую блондинку, в которую влюбился три года назад. Теперь её портреты висели над столом, лежали в папках, прятались между страницами учебников. Хлоя была везде. Хлоя была его.       Гэвин садился на край кровати, вертел в руках динозавра и ждал. Элайджа снимал наушники, вздыхал. Рассказывал сказку монотонным голосом. Или читал вслух свои эссе. Обнимал, трепал по волосам, щелкал по носу. Гэвин отворачивался, пряча улыбку. И Гэвин засыпал — с динозавром под мышкой и мыслью, что завтра всё повторится.

Так было три года.

      Три года, пока Элайджа учился. Пахал. Участвовал в олимпиадах, выигрывал конкурсы, писал проекты, которые заставляли учителей хмуриться и переспрашивать: «Это ты сам сделал?». Он не спал ночами, пил кофе литрами, выходил из дома затемно, возвращался, когда Гэвин уже спал. Он не жаловался. Он строил.       Потому что Элайджа знал: это единственный способ уйти.       Отец не отпустил бы его просто так. Патрик Рид считал, что старший сын пойдёт по его стопам — в семинарию, в церковь, в вечную борьбу с силами нечистыми. Но Элайджа выбрал другое. Он выбрал физику, математику, чертежи, которые отец называл «бесовскими начертаниями». Он выбрал мир, где не было лаванды и молитв.

И этот мир заметил его.

***

      Письмо пришло в пятницу, когда Гэвин был в школе. Элайджа нашёл его в почтовом ящике, когда вернулся домой. Конверт из плотной бумаги, с гербом Колбриджского университета. Он открыл его дрожащими пальцами, прочитал первый абзац, второй, третий.       «Мы будем рады видеть вас в наших стенах...»       «Ваш талант не остался незамеченным...»       «Стипендия покрывает...»       Элайджа сел на ступеньках крыльца, не заходя в дом. Смотрел на конверт. Смотрел на небо. Выдохнул.       Три года. Бессонные ночи, горы исписанной бумаги, проекты, которые он переделывал по десять раз. Три года он шёл к этому моменту. И вот он здесь.

Он уйдёт.

      Он знал это с той ночи, когда стоял у двери в комнату Гэвина и смотрел на экран телефона. Знал, когда обнимал брата перед сном, когда щелкал его по носу, когда говорил «сладких снов». Знал, что однажды это закончится.

Теперь этот день настал.

      Элайджа прожил в доме Ридов ещё два месяца.       Он не сказал ни отцу, ни брату. Не сразу. Сначала нужно было собрать документы, подтвердить место в общежитии, купить билеты. Он делал это по ночам, когда дом затихал, когда Гэвин уже спал, а Патрик читал Библию в гостиной.       Он сказал в воскресенье, за ужином.       Гэвин ковыряет еду вилкой, он не любит брокколи, но есть надо. Патрик спокойно ест, даже не обраща внимание на своиз детей. Элайджа отложил вилку.       — Я ухожу, — произнес он за столом. Голос ровный, спокойный. — Меня приняли в университет. Я буду учиться в Колбридже.

Тишина.

      Кажется даже слышно как гэвин хлопает своими пушистыми ресницами, непонииающе смотря на брата.       Патрик отложил вилку. Посмотрел на старшего сына. В его глазах не было удивления — только холодное, тяжелое знание.       — Ты отказываешься от своего пути, — сказал он. Не вопрос. Приговор.       — Я выбираю свой путь, — ответил Элайджа.       — Ты выбираешь беса.       — Я выбираю науку.       Патрик медленно встал из-за стола. Элайджа не отвёл взгляда. Он сидел прямо, сцепив руки под столом, чтобы отец не видел, как они дрожат.       — Ты проклянешь свою душу, — сказал Патрик. — Ты проклянешь этот дом. Ты проклянешь...       — Я уезжаю через неделю, — перебил Элайджа. — Я уже всё решил.       Он вышел из-за стола, не дожидаясь ответа. На кухне остались Патрик — сжавший кулаки, бубнящий молитву сквозь зубы, — и Гэвин, который не понял ни слова из их разговора, но почувствовал, что мир стал опаснее.

***

Гэвину было восемь. Элайджа восемнадцать.

      Гэвин не понимал, что значит «университет». Не понимал, что такое «Колбридж». Он понимал только одно: Элайджа уезжает.

Не в гости. Не на неделю. Насовсем.

      Он видел, как брат собирает вещи — убирает чертежи в папки, складывает книги в коробки, снимает со стены портреты Хлои. Гэвин сидел на кровати, сжимая динозавра, и смотрел. Молча. Он уже научился молчать, когда больно.       — Ты вернёшься? — спросил он в тот вечер, когда Элайджа упаковывал последнюю коробку.       Элайджа замер. Не обернулся.       — Я... — начал он. И замолчал.       Он знал, что должен сказать «да». Должен пообещать, что вернется, что заберет его, что они будут видеться. Но он не мог. Не мог врать. Не мог давать надежду, которую не собирался исполнять.       — Я буду писать, — сказал он вместо этого. — Я позвоню.       Гэвин не ответил. Он просто смотрел на спину брата, на его плечи, которые всегда его защищали, на его руки, которые больше не щекотали его по ночам.       — Ты обещал, — сказал Гэвин тихо. — Ты говорил, что не уйдёшь.       Элайджа обернулся. В его глазах было что-то, чего Гэвин не мог прочитать. Усталость? Боль? Вина?       — Я не говорил, что не уйду, — сказал он. — Я говорил, что я здесь. И я был здесь. Всё это время.       — А теперь ты уходишь.       — Да.       Гэвин сжал динозавра так, что старый шов на животе игрушки треснул.       — Ты мог бы взять меня с собой, — сказал он. Не просьба. Констатация.       Элайджа закрыл глаза. Он знал. Знал, что мог бы. Не сейчас, но когда-нибудь — через год, через два, когда встанет на ноги. Он мог бы вернуться и забрать Гэвина. Но он не хотел. Не мог. Потому что если он вернётся — он никогда не уйдёт по-настоящему. А он должен был уйти. Ради себя. Ради своей жизни. Ради Хлои, которую он однажды создаст.       — Прости, — сказал он.       Гэвин отвернулся к стене. Он не плакал. Он давно научился не плакать.