Глаза

Лето в тот год было душным. Воздух в Конохе замер, пропитанный запахом нагретой хвои и пыли. Даже тени казались тяжелыми. Уми чувствовала, как меняется ритм их дома. Раньше это был бег — быстрый, уверенный, иногда хаотичный. Теперь дом начал… замедляться. Кушина больше не влетала в комнаты вихрем. Она двигалась осторожно, словно несла внутри себя хрупкую стеклянную вазу, которую боялась разбить. Она всё так же смеялась, всё так же ворчала, но в её движениях появилась мягкость, которой Уми никогда не видела раньше. А отец… отец стал бывать дома еще меньше. Его лицо на скале Хокаге смотрело на деревню спокойно, но сама Уми знала: настоящие глаза отца сейчас выглядят иначе. В них поселилась постоянная, скрытая от всех тревога. — Снова здесь? Голос Какаши заставил ее вздрогнуть. Она стояла на тренировочном полигоне №7. Кунай в ее руке был влажным от пота. Она отрабатывала один и тот же удар уже два часа. Какаши сидел на дереве, лениво свесив одну ногу. Книга в его руках была закрыта — редкий случай. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал он, спрыгивая вниз. — Ты бьешь мимо цели последние десять минут. Уми промолчала. Она посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали. — Я должна быть быстрее, — коротко ответила она. Какаши подошел ближе. Его единственный видимый глаз сузился, изучая ее. — Почему? — Потому что скоро всё изменится, — она наконец подняла на него взгляд. — Семья станет больше. А значит, станет больше тех, кого нужно защищать. Какаши замер. Он был умным. Слишком умным, чтобы не понять, о чем она говорит. Его взгляд смягчился — совсем немного, едва заметно под маской. — Ты не одна, Уми, — тихо сказал он. — Учитель — самый сильный шиноби, которого я знаю. И Кушина-сан… она не из тех, кто дает себя в обиду. — Я знаю, — она сжала кулаки, унимая дрожь. — Но они — взрослые. А я… я хочу быть той, на кого они смогут опереться, когда устанут. Какаши ничего не ответил. Вместо этого он достал свой кунай и встал в стойку. — Тогда бей еще раз. Но на этот раз — смотри не на цель, а на то, как ты дышишь. Они тренировались до темноты. Когда Уми вернулась домой, на кухне горел тусклый свет. Кушина сидела у окна. Она не зажигала лампу, позволяя лунному свету падать на стол. — Ты поздно, — не оборачиваясь, сказала она. — Задержалась с Какаши. Кушина кивнула. Она выглядела уставшей. По-настоящему уставшей. В лунном свете ее красные волосы казались почти черными. Уми подошла и села напротив. — Мама… тебе страшно? Кушина вздрогнула. Она посмотрела на дочь, и на мгновение маска «сильной мамы» соскользнула. — Немного, — призналась она шепотом. — Но не за себя. Она положила руку на живот. — Я боюсь, что мир, в который он придет, будет слишком холодным для него. Уми накрыла руку матери своей ладонью. — Я нагрею его, — серьезно сказала она. Кушина посмотрела на нее — долго, внимательно. А потом вдруг улыбнулась. Это была не та шумная улыбка, к которой все привыкли. Это была улыбка женщины, которая увидела в своем ребенке равную. — Знаешь… Минато уже придумал имя. Уми затаила дыхание. — Наруто, — выдохнула Кушина. — Как героя из книги Джирайи-самы. Уми повторила это имя про себя. Оно было странным. Простым. Теплым. — Наруто, — вслух сказала она. — Мне нравится. В ту ночь Уми долго не могла уснуть. Она лежала и смотрела в потолок, слушая, как где-то в коридоре тихо скрипнули половицы — отец вернулся с работы. Она поняла одну важную вещь. Сила — это не только кунаи и техники. Сила — это когда ты можешь пообещать матери, что мир станет теплее. И сделать всё, чтобы это обещание не оказалось ложью. Она закрыла глаза. До рождения брата оставалось несколько месяцев. До конца её детства — тоже. Но тогда она об этом еще не знала.