Папины дочки . Перемены

Августовское солнце ворвалось в комнату сестер бесцеремонно и ярко, высвечивая каждую пылинку, танцующую в застоявшемся воздухе. Это было первое утро «новой эры» — эры без Галины Сергеевны. Маша Васнецова ворвалась в комнату в своем привычном стиле: вихрь из розового шелка, запаха цветочного парфюма и бесконечной энергии. Она была в одном тапочке, с зажатым в зубах аппликатором для губ и распущенными волосами, которые отчаянно нуждались в совете эксперта. — Галь, ну серьезно, посмотри! — Маша на ходу пыталась примерить на губы два разных оттенка блеска. — «Нежная фуксия» говорит, что я готова к кастингу, а «Пыльная роза» — что я слишком глубокая натура для роли в массовке. Как думаешь, если я совмещу их, я буду выглядеть как... Маша осеклась на полуслове. Её взгляд уперся в идеально застеленную кровать напротив. Покрывало было натянуто так ровно, что на нем не было ни единой морщинки — Галя всегда застилала постель по линейке, словно готовилась к визиту министерской проверки. Подушка взбита, книги на прикроватной тумбочке выровнены по алфавиту, а стакан для воды пуст и перевернут вверх дном. В комнате было подозрительно тихо. Не слышно было ни скрипа пера по бумаге, ни мерного бормотания законов на латыни, ни ворчания о том, что «Маша, ты опять оставила фен включенным в розетку». — Ах, да... — Маша медленно опустила руку с блеском. — Моравия. Короли. Замки. Кант. Она постояла секунду, чувствуя, как утренняя бодрость сменяется странным, колючим чувством в груди. Но Маша не была бы Машей, если бы позволила меланхолии взять верх надолго. Она тряхнула головой, прогоняя нахлынувшую грусть. — Ну что ж, Галина Сергеевна, — пробормотала она, хитро прищурившись. — Раз уж ты дезертировала с фронта красоты, территория официально считается свободной. Маша решительно подошла к письменному столу Гали. Раньше здесь царил строгий порядок: подставка для ручек, лампа и стопки научной литературы. Маша сгребла в охапку свои многочисленные баночки, кремы, сыворотки с муцином улитки и лаки для ногтей, которые до этого сиротливо теснились на её половине комода. — Так, увлажняющий крем — на место словаря Даля, — комментировала Маша, с грохотом расставляя флаконы. — Автозагар — туда, где стояла биография Спинозы. О, а здесь, между кодексом и учебником по криминалистике, идеально поместится моя коллекция заколок. Видишь, Галь? Порядок — это когда всё красиво, а не когда всё понятно! Она победно оглядела стол, теперь напоминающий витрину магазина косметики. Но триумф длился недолго. Маша села на стул Гали, посмотрела в зеркало и вдруг поняла, что ей не терпится рассказать сестре, какой идиотский сон ей приснился: будто она снимается в сериале про врачей, но забыла все медицинские термины и ставит диагнозы по знакам зодиака. — И представь, Галь, — Маша заговорила в пустоту комнаты, — главный хирург спрашивает меня: «Сестра, какой пульс?», а я ему: «Судя по тому, что он Скорпион, пульс у него мстительный!». Маша замолчала. С шуткой никто не посмеялся. Никто не поправил её, сказав, что «пульс не может быть мстительным, это физиологический показатель». Тишина комнаты начала давить на уши. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Пуговка. Она была в пижаме с медведями, лохматая и с каким-то философским выражением лица. Посмотрев на заваленный косметикой стол Галины Сергеевны, она лишь печально вздохнула. — Бесполезно, Маш, — сказала Полина, прислонившись к косяку. — Ты можешь заставить весь её стол помадами, но плотность интеллекта на квадратный метр в этом доме всё равно упала до критической отметки. — Ой, Полежайкин нашелся! — фыркнула Маша, хотя в её голосе не было привычного вызова. — Просто... просто я осваиваю пространство. Чтобы не было так пусто. — В доме стало на один IQ меньше, — Пуговка зашла в комнату и села на Машину кровать. — Раньше я знала: если я не могу решить задачу по математике, мне нужно просто громко вздохнуть в этой комнате, и через пять минут Галя всё решит, прочитает лекцию о вреде лени и даст мне яблоко. А теперь что? Я спросила у папы про синусы, а он сказал, что это «интересный психологический паттерн ухода от реальности». Пуговка посмотрела на пустую кровать Гали. — Маша, а тебе не кажется, что дом стал... слишком большим? В старой квартире мы постоянно сталкивались лбами, и это было бесило. А тут я иду по коридору и слышу эхо собственных тапочек. Это как-то не по-васнецовски. Маша медленно взяла со стола один из своих кремов и начала бесцельно вертеть его в руках. — Кажется, Полин. Кажется. Но ты не переживай. У нас всё еще есть Даша, которая теперь круглосуточно вещает о пользе прикорма, и Женя, которая... ну, Женя пока еще здесь, пакует свои мячи. — Женя тоже уедет, — отрезала Пуговка. — И мы останемся. Ты, я, папа, мама и двое мелких, которые только и умеют, что кричать и портить вещи. Маша подошла к сестре и обняла её. — Ну зато у нас теперь есть свободный стол! Хочешь, я научу тебя делать контуринг лица? Чтобы в школе все думали, что ты уже взрослая и серьезная? Пуговка шмыгнула носом и посмотрела на гору косметики. — Давай. Всё равно Канта читать некому. Только чур не делай из меня куклу Барби, я хочу выглядеть как «сильная и независимая женщина, которая страдает по уехавшей сестре». Они обе невольно посмотрели на окно, за которым начинался жаркий август. Утро в Лохово продолжалось, но ощущение того, что в фундаменте их огромной семьи появилась первая заметная трещина, больше не покидало их. Кабинет Сергея Алексеевича превратился в филиал центра управления полетами. В центре стола, потеснив стопки счетов, стоял старенький монитор, из колонок которого доносились бодрые гудки Скайпа. Вокруг монитора буквально «наслаивались» друг на друга Васнецовы. Папа сидел в центре, Людмила Сергеевна нависала над его плечом, Маша пыталась втиснуть лицо в объектив веб-камеры, а Пуговка устроилась на подлокотнике, вооружившись блокнотом. — Веник, где звук?! Почему я вижу только ковер? — паниковала Маша, поправляя прическу. — Галя должна видеть мой новый макияж, а не ворс 1985 года выпуска! — Спокойно! — Веник, согнувшись под столом, судорожно дергал провода. — Пропускная способность канала связи в Лохово ограничена из-за атмосферных помех и... О! Есть контакт! Экран мигнул, и перед семьей предстала Галина Сергеевна. Комната замерла. Это была Галя, но... не совсем. Она сидела на фоне высокой дубовой панели, в безупречно отглаженной шелковой блузке жемчужного цвета. Волосы были уложены волосок к волоску, а на лице — та самая «протокольная» полуулыбка, которой учат на курсах дипломатии. — Галочка! Доченька! — Людмила Сергеевна едва не снесла монитор. — Ты какая-то бледная! Тебя там кормят? Ты носки надела, которые я положила? — Здравствуй, мама. Здравствуй, папа, — голос Гали звучал ровно, но в нем проскальзывали металлические нотки усталости. — Да, кормят хорошо. Завтраки здесь начинаются в семь утра, обычно с министром продовольствия или главой канцелярии. Мы обсуждаем поправки к аграрной реформе прямо за кофе. — С министрами? — Маша вытаращила глаза. — А принц? Иржи где? Он в короне? Галя на секунду отвела взгляд, и в этом жесте промелькнуло что-то человеческое, привычное. — Иржи... он сейчас на примерке. Маш, ты не поверишь, но для официальных приемов в Большом зале монаршей семье по протоколу XVIII века положено носить напудренные парики. Иржи в ярости, он говорит, что выглядит как сахарная вата на ножках, но королева непреклонна. Здесь правила важнее здравого смысла. Папа, который всё это время внимательно вглядывался в лицо дочери, кашлянул. — Галь, а как ты сама? Справляешься с нагрузкой? Это ведь не просто стажировка, это... государственное строительство. Галя поправила очки — единственный жест, который остался неизменным. — Тяжело, пап. Вчера я три часа объясняла лорду-канцлеру, почему нельзя увольнять садовника за то, что он подстриг кусты в форме чебурашки. Оказалось, это подрыв национальных традиций. Знаешь, я иногда ловлю себя на мысли, что хочу просто... просто пойти на кухню и пожарить яичницу. Но здесь кухня — это режимный объект. Тишина повисла в кабинете. Все почувствовали этот холод «золотой клетки». Чтобы разрядить обстановку, Галя вдруг спросила, стараясь придать голосу будничный тон: — А как там... в Москве? Как Полежайкин? У Ильи всё в порядке? На службу ходит? Папа вздрогнул. Он мельком глянул на окно, за которым в сумерках Лохово уже который вечер подряд медленно проезжал патрульный УАЗик. Илья Полежайкин, получив распределение в районный отдел, «случайно» выбрал маршрут патрулирования, проходящий мимо ворот Васнецовых. Он не заходил, не звонил, просто медленно проезжал мимо, иногда притормаживая у качелей, и смотрел на пустые окна комнаты сестер. — Полежайкин? — Сергей Алексеевич быстро взял себя в руки, надевая маску профессионального оптимизма. — О, у Ильи всё отлично! Просто блестяще. Получил благодарность от руководства, занят по горло. Знаешь, новые методики раскрытия краж... Он совсем ушел в работу, даже зайти некогда. Мужчина растет, Галь! Настоящий офицер. Маша открыла было рот, чтобы рассказать, как Илья вчера два часа стоял у забора и грустно жевал колбасу, глядя на её окно (видимо, по старой памяти), но Пуговка чувствительно ткнула её локтем в бок. — Да, Галь! — подхватила Пуговка. — Илья теперь серьезный человек. Почти как твой Иржи, только без парика и министров. У него там... ну, раскрываемость растет! Галя слабо улыбнулась. По ту сторону экрана было видно, как к ней подошел кто-то в ливрее и что-то тихо прошептал на ухо. Её лицо мгновенно стало непроницаемым. — Мне пора. Прием в честь послов начинается через десять минут. Папа, мама, я всех люблю. Соне и Саше — привет. Экран погас. Кабинет погрузился в полумрак. — Врет она всё, — тихо сказала Маша, отходя от стола. — Не нравится ей там. Она про чебурашек говорит, а у самой глаза такие, будто она сейчас расплачется. — Ей нужно время, — вздохнул Папа, закрывая крышку ноутбука. — Она выбрала этот путь. А Илье... Илье я сам завтра скажу, чтобы перестал жечь казенный бензин возле нашего дома. Сердце разрывается на это смотреть. В этот момент за окном снова послышался знакомый рокот мотора УАЗика. Патрульная машина медленно проплыла мимо забора, на секунду осветив фарами качели, и снова скрылась в темноте. В августе 2012 года все в этой семье учились врать друг другу во имя спасения, не подозревая, что эта привычка — самое опасное, что они могут взять с собой в будущее. Планы на осень и запах перемен Веранда дома в Лохово была заставлена корзинами с поздними яблоками и пустыми банками, которые Людмила Сергеевна еще не успела пустить в дело. Дождь методично барабанил по стеклу, создавая уютный, но немного тоскливый фон. Женя сидела на плетеном кресле, закинув ноги на перила, и вертела в руках свой старый секундомер. Рядом, на диванчике, Маша самозабвенно перебирала огромную косметичку, но делала это как-то механически, без привычного азарта. — Ну что, Маш, — Женя нарушила тишину, не отрывая взгляда от капель на стекле. — У меня новости. Причем такие, что даже папа со своими теориями адаптации впал в ступор. Маша лениво подняла взгляд, откладывая в сторону кисть для пудры. — Опять в Сочи? Будешь проверять, ровно ли положили асфальт на биатлонной трассе? — Хуже, — Женя усмехнулась и достала из кармана сложенное вчетверо письмо. — Сочи — это был план «Б». А план «А» внезапно выстрелил. Меня зовут в Лондон, Маш. На стажировку в спортивную редакцию одного крупного канала. На полгода минимум. Говорят, им нужен «свежий взгляд человека, который знает вкус пота и магнезии». Маша замерла. В её глазах на секунду отразилась целая гамма чувств: от искреннего восторга до острой, как игла, печали. Лондон. Биг-Бен. Двухэтажные автобусы. И Женя, которая всегда была «своим парнем в кедах», теперь будет рассуждать о теннисе на английском языке. — Лондон... — прошептала Маша. — Это же... это же почти как Моравия, только там вместо королей — королева и нормальные магазины. Женька, это же невероятно! Ты теперь будешь леди Васнецова? — Скорее «Васнецова в дождевике», — Женя дернула плечом, скрывая волнение. — Но знаешь, мне страшно. Одно дело — бегать здесь с мячом, где все знают, что я Женя, дочка психолога. А там... там я буду просто «стажер из России» с сомнительным произношением. А ты? Как твои кастинги? Слышала, тебя звали в какой-то исторический сериал? Маша вздохнула и начала медленно закрывать баночки с тенями. — Звали, Жень. На роль «третьей фрейлины слева в пятом ряду». Знаешь, сколько у меня было таких ролей за этот год? Семь. Семь раз я стояла в корсете, в котором нельзя дышать, и смотрела, как главная героиня — дочка какого-нибудь продюсера — забывает слова. Она встала и подошла к окну, прижавшись лбом к прохладному стеклу. — Мне надоело ждать, Жень. Надоело ждать «той самой роли», которая перевернет мою жизнь. Пока Галя строит государства, а ты покоряешь Лондон, я... я просто жду звонка. И этот звонок всё чаще оказывается ошибочным номером. Женя внимательно посмотрела на сестру. Она впервые видела Машу такой — без защитного слоя кокетства и напускной веселости. — И что ты думаешь делать? Бросишь театр? — Не знаю, — Маша обернулась, и её глаза странно блеснули. — Но я вчера записалась на курсы визажистов. Профессиональных. Там учат не просто губы мазать, а создавать образы, работать с гримом, понимать структуру кожи... — Ты? На курсы? — Женя не смогла сдержать удивления. — Маша, ты же сама можешь эти курсы вести! Ты же из маминой помады и папиного крема для бритья в пять лет сделала спецэффект «зомби-апокалипсис». — Это другое, — Маша покачала формочку с пудрой. — Я хочу, чтобы мои руки были заняты делом. Чем-то реальным. Знаешь, когда я крашу кого-то, я чувствую, что я... я контролирую ситуацию. Я создаю красоту своими руками, а не жду, пока мне разрешат её показать в кадре на три секунды. Может, это глупо. Может, это просто хобби. Но мне кажется, это первый раз за долгое время, когда я сама выбрала направление, а не пошла туда, куда дует ветер моды. Женя подошла к сестре и крепко сжала её плечо. — Это не глупо, Маш. Это круто. Знаешь, если в Лондоне мне нужно будет выглядеть как приличный человек, а не как тренер по вольной борьбе, я буду знать, кому звонить за консультацией. — Звони, — Маша слабо улыбнулась. — Я тебе по Скайпу объясню, как скрыть синяки под глазами после ночного монтажа. Это мой будущий бизнес-план: «Спасаем Васнецовых от реальности с помощью консилера». Они обе рассмеялись, и этот смех развеял тяжелую атмосферу осенней веранды. Две сестры — одна, улетающая в мировой мегаполис за карьерой мечты, и вторая, начинающая свой тихий путь к будущей империи красоты — стояли у окна, глядя на мокрый сад Лохово. В августе 2012 года они еще не знали, что курсы визажа станут для Маши спасательным кругом, а Лондон для Жени — лишь первой остановкой в долгом поиске себя. Но именно сейчас, между корзинами с яблоками, был сделан первый шаг в сторону того взрослого мира, где каждый из них будет сам за себя. — Слушай, — Женя толкнула Машу локтем. — А давай прямо сейчас? Потренируйся на мне. Сделай из меня «журналистку международного уровня», а не «вратаря-самоучку». Только чур без розовых теней! — Садись, — Маша с азартом схватила кисть. — Розовых не обещаю, но «взгляд уверенной в себе леди» я тебе гарантирую. Это будет твой главный козырь в Лондоне. Ночь в Лохово в конце августа была густой и прохладной. Небо, очистившееся после дневного дождя, высыпало над подмосковным поселком миллиарды звезд — таких ярких, каких никогда не увидишь в Москве. Даша сидела на верхней ступеньке крыльца, обняв колени. На ней была старая растянутая толстовка Веника, которая пахла канифолью и домом. Тишину нарушил мягкий скрип двери. Веник вышел на крыльцо, неся в руках тяжелый шерстяной плед. Он молча накинул его на плечи жены и сел рядом, плечом к плечу. — Соня спит? — тихо спросила Даша, не отрывая взгляда от Большой Медведицы. — Спит как сурок, — улыбнулся Веник. — Видимо, утомилась после сегодняшнего «побега» из манежа. Знаешь, я проанализировал траекторию её движения... у неё задатки великого спринтера. Или взломщика сейфов. Даша не засмеялась. Она протянула руку и поймала ладонь Веника. Её пальцы были холодными. — Веник, посмотри на этот дом. Он такой огромный. Папа так гордился, когда мы сюда переезжали. Пять дочек, внуки, зятья... Ему казалось, что здесь всегда будет шумно. А теперь? Галя в Моравии, Женя завтра улетает в Лондон. Маша скоро тоже найдет какой-нибудь повод съехать. Она замолчала, вглядываясь в темные силуэты деревьев. — Этот дом стал казаться мне слишком большим, Веник. Слишком пустым. И слишком... не нашим. Понимаешь? Здесь всё принадлежит папе и маме. Каждая чашка, каждый гвоздь. Мы здесь — как затянувшиеся гости. Веник поправил очки, в которых отражался лунный свет. Он внимательно слушал, стараясь уловить каждую интонацию в голосе Даши. — Ты хочешь сказать, что нам тесно в этом дворце? — Нам здесь слишком просторно, — поправила его Даша. — Нам нужно своё место. Где мы будем только втроем. Ты, я и Соня. Где не нужно будет спорить с мамой из-за рецепта каши и где твои чертежи не будут путать с макулатурой для растопки камина. Я хочу, чтобы у нас была своя крепость. Пусть маленькая, пусть в панельной многоэтажке, но своя. Где обои выберем мы, и где тишина будет принадлежать только нам. Веник глубоко вздохнул, наполняя легкие ночным воздухом. В его голове в этот момент уже защелкал воображаемый арифмометр. Он прикидывал стоимость квадратного метра в Москве, проценты по кредитам и свои шансы на получение гранта в институте. Для него, человека науки, желание Даши было не просто капризом — это было техническое задание на построение их будущего. — Ты права, Даш, — Веник крепче сжал её руку. — Семья должна расти в своем собственном пространстве. Я... я обещаю тебе. Я заработаю на самую лучшую квартиру в Москве. В новом доме, с высокими потолками, чтобы было место для твоих книг и моей лаборатории. Мы не будем зависеть от родителей. Я возьму столько дополнительных проектов, сколько потребуется. Мы переедем, Даш. Обязательно. Даша прислонилась головой к его плечу. — Ты мой сумасшедший гений, Веник. Только не обещай невозможного. Нам не нужен пентхаус. Нам просто нужен дом, который будет пахнуть нами. Веник уверенно кивнул, глядя на огни Москвы, которые едва заметно пульсировали на горизонте. — Всё будет. Я всё просчитал. Это всего лишь вопрос времени и правильного распределения ресурсов. Он не знал, что в этот момент, давая это искреннее обещание, он подписывает приговор своему спокойствию на следующие тринадцать лет. Он еще не подозревал, что «самая лучшая квартира» обернется бесконечной ипотечной кабалой, из-за которой он будет работать на трех работах, приходить домой за полночь и постепенно терять ту самую Дашу, ради которой он всё это затеял. В августе 2012 года ипотека казалась Венику простой математической переменной, а Даше — билетом в счастливую независимость. — Пойдем внутрь? — прошептала Даша. — Холодает. — Пойдем, — ответил Веник, вставая и помогая ей подняться. Они вошли в дом, и за ними тихо закрылась дверь. Камера начала медленно отъезжать от веранды, поднимаясь над крышей дома в Лохово. Мы видим, как одно за другим гаснут окна в комнатах сестер. Дом затихает, готовясь к долгой консервации, к осени, которая навсегда изменит этот семейный уклад.