Папины дочки . Перемены

Папины дочки . Перемены Сентябрь 2012 глава 4 Утро понедельника в Лохово не наступило — оно обрушилось. Если бы хаос можно было измерить в децибелах, то кухня Васнецовых в 8:15 утра могла бы конкурировать со взлетной полосой Шереметьево. Веник сидел на краю кухонного острова, балансируя между двумя мирами. Перед ним стоял ноутбук, в котором двадцать студентов-физиков затаив дыхание слушали лекцию о квантовой запутанности, а в левой руке он держал ложку с овсянкой, которую пытался синхронизировать с постоянно открывающимся и закрывающимся ртом Сони. — Таким образом, коллеги, частица находится в суперпозиции до момента измерения... Сонечка, ам! Ну, за Гейзенберга! — Веник лихорадочно поправлял очки, стараясь, чтобы в объектив камеры не попал его домашний фартук с надписью «Гений кухни». В этот момент в дверях возникла Женя. Она выглядела так, будто собиралась не в Лондон, а на захват небольшого островного государства. На плече у неё висела огромная спортивная сумка, из которой торчала теннисная ракетка и пара кроссовок 43-го размера. — Где мой паспорт?! Мама! Папа! Кто видел мой загранпаспорт?! — кричала Женя, вытряхивая содержимое рюкзака прямо на ковер. — Мне через три часа нужно быть в аэропорту, а я нашла только читательский билет в библиотеку имени Ленина! — Женя, не ори, ты пугаешь Сашу! — Людмила Сергеевна вошла на кухню, неся на руках годовалого сына, который активно пытался дотянуться до вазочки с вареньем. — Паспорт в прихожей, под зеркалом, в папке с надписью «Важные дела». И вообще, Сашенька, посмотри на сестру — она улетает, а мы с тобой сегодня идем на первое занятие в «Академию Крох». Нам пора развивать мелкую моторику и логическое мышление! Даша, которая в этот момент пыталась оттереть пятно от пюре со своей единственной приличной кофты, резко обернулась. — Мам, какая «Академия Крох»? Саше год и четыре! Его логическое мышление сейчас заключается в том, как выковырять кнопку из пульта. Дай ребенку просто поползать по траве, пока она еще зеленая. Свобода — лучший учитель! — Свобода — это путь к анархии, Даша! — отрезала Людмила Сергеевна, уворачиваясь от Жени, которая с криком «Нашла!» пронеслась мимо. — В «Академии» обещают за три месяца научить его различать цвета и основы счета на английском. — Английский в год? Мам, он по-русски только «дай» и «бах» говорит! — фыркнула Даша. В это время Маша, в одном сапоге и с бигуди на челке, прыгала на одной ноге по всей кухне. — Девочки, тише! Вы не видели мой второй сапог? Правый здесь, а левый... Веник! Ты не использовал мой сапог в качестве подставки для своего синхрофазотрона? — Маша, я читаю лекцию! — прошипел Веник, стараясь сохранить лицо перед студентами. — ...Коллеги, прошу прощения, небольшие технические помехи в лаборатории... Но «помехи» только начинались. В дверях кухни появился Сергей Алексеевич. Он был в своей знаменитой клетчатой пижаме, с растрепанными после сна волосами и сонной улыбкой. Увидев, что Саша, воспользовавшись моментом, когда Людмила Сергеевна отвлеклась на спор с Дашей, резво ползет под стол, Папа решил проявить педагогическую инициативу. — Ага! Попался, нарушитель границ! — воскликнул Папа. Он схватил со стола кусок докторской колбасы, решив использовать его как приманку. — Сашенька, иди к папе! Колбаска — лучший стимул для развития координации! Саша, увидев «добычу», резко сменил траекторию и рванул в сторону... стола Веника. Сергей Алексеевич, забыв о приличиях, бросился вдогонку, на четвереньках ныряя под кухонный остров. — Поймаю! Обязательно поймаю! — доносилось из-под стола сопение Папы. В этот критический момент Веник, пытаясь отодвинуть ложку с кашей от Саши, случайно задел рукой мышку. Окно Скайпа, свернутое до этого, развернулось на весь экран, а камера, зафиксированная на штативе, под воздействием толчка Маши, искавшей сапог под столом, наклонилась вниз. Двадцать студентов физического факультета замерли в немом восторге. На их мониторах вместо формул Шредингера развернулась картина эпического масштаба: заслуженный психолог России в пижаме, с куском колбасы в зубах, пытается вытащить из-под ног профессора визжащего младенца. На заднем плане Маша Васнецова в одном сапоге победно вскинула найденный левый бот, а Даша и Людмила Сергеевна продолжали яростный спор о пользе раннего английского, размахивая баночками с пюре. — ...Вениамин Викторович, — раздался робкий голос старосты группы из колонок. — А это... это и есть наглядная демонстрация броуновского движения в замкнутом пространстве? Веник замер. Его лицо приобрело оттенок спелого помидора. Он медленно посмотрел в камеру, затем на тестя, который как раз в этот момент вынырнул из-под стола с торжествующим Сашей на руках. — Нет, коллеги, — выдавил Веник, закрывая крышку ноутбука с такой силой, что та жалобно хрустнула. — Это наглядная демонстрация того, что в условиях семьи Васнецовых законы физики бессильны. Лекция окончена. Все свободны. Тишина, наступившая после закрытия ноутбука, была недолгой. — Нашел! — крикнул Папа, не замечая катастрофы. — Колбаса — великая сила, Люда! Запиши нас в «Академию Мясоедов», там прогресс быстрее! Даша посмотрела на Веника, на его разбитый ноутбук и на общую суету. Она подошла к мужу и тихо положила руку ему на плечо. — Знаешь, Веник... Я передумала насчет четырех лет. Давай начнем искать варианты квартиры прямо сегодня. Кажется, если мы останемся здесь до октября, твои студенты узнают о нашей семье больше, чем мой психоаналитик. Веник лишь молча кивнул, вытирая кашу с очков. В это утро сентября 2012 года ипотека перестала казаться ему долговым обязательством — она начала казаться единственным способом сохранить остатки научной репутации. Коридоры кастинг-агентства в сентябре напоминали зал ожидания вокзала в час пик. Маша Васнецова сидела на жестком банкетке, выпрямив спину так, словно в неё вшили стальную линейку. На ней было «то самое» платье — дерзкое, красное, идеально подчеркивающее фигуру, и каблуки, на которых любая другая женщина потеряла бы сознание через пять минут. Она была уверена в успехе. Вчера Галя прислала фото из замка в Моравии, где она в окружении лордов подписывала какой-то меморандум. Маша чувствовала, что эта аура успеха передается ей по наследству. «Сестра принцессы не может играть массовку», — думала она, поправляя локон. — Васнецова, на выход! — крикнула ассистентка с кипой бумаг. Маша вошла в темную студию, освещенную лишь парой софитов. За столом сидел режиссер — мужчина с усталым лицом и шарфом, обмотанным вокруг шеи трижды, несмотря на тепло в помещении. — Так, Мария... — он пролистал её портфолио. — Роль драматическая. Героиня теряет всё: любовь, состояние, смысл жизни. Сцена на мосту. Начали. Маша глубоко вдохнула. Она старалась. Она вспоминала всё: как уезжала Галя, как плакала Даша из-за колик Сони, как Папа грустно смотрел на счета. Она выдала монолог о разбитом сердце, приправив его парой слезинок, которые застыли именно там, где нужно. Когда она закончила, в студии повисла тишина. Режиссер долго тер переносицу. — Послушайте, Мария... — он вздохнул. — Технически всё неплохо. Вы красивая, вы органичная. Но есть проблема. — Какая? — Маша лучезарно улыбнулась. — Если дело в графике, я могу... — Дело в лице, — перебил он. — Вы — Маша Васнецова. Та самая девочка из телевизора, которая пять лет заставляла всю страну смеяться над своими диетами и кавалерами. Я смотрю на вас на мосту, в момент трагедии, и подсознательно жду, когда из-за угла выйдет Полежайкин с батоном или ваш папа с нравоучениями. Зритель вам не поверит в драме. Вы слишком... узнаваемы в одном амплуа. Вы заложница своего образа. Маша почувствовала, как краска отливает от лица. — Но я выросла! Моя сестра — почти королева, моя вторая сестра — международный журналист... — Вот именно, — режиссер захлопнул папку. — Вы все — персонажи из сказки. А мне нужна жизнь. Извините, Мария. Нам нужен кто-то с «чистым» лицом. Маша вышла из студии, не видя никого вокруг. Каблуки, которые пять минут назад казались крыльями, теперь весили по тонне каждый. Она вылетела из телецентра на душный сентябрьский воздух, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости и унижения. «Заложница образа»? «Чистое лицо»? Да она знает о гриме и лицах больше, чем этот режиссер о своих шарфах! Ей нужно было срочно чем-то заглушить эту боль. Ноги сами привели её в профессиональный магазин косметики на Цветном бульваре. Маша зашла туда как в храм — здесь пахло дорогой пудрой, спиртом и переменами. Она подошла к стенду с палетками теней, бездумно проводя пальцем по ярким пигментам. — Девушка, вам помочь? — спросила консультант. Маша не ответила. Она смотрела на свое отражение в зеркале стенда. Идеальный макияж, который она наносила три часа, сейчас казался ей маской. Она взяла ватный диск, смочила его в мицеллярной воде и одним резким движением стерла полосу тонального крема со щеки. — Знаете, что я вам скажу? — пробормотала Маша, обращаясь к зеркалу. — Если они не хотят видеть моё лицо, они увидят то, что я сделаю с чужими. Её взгляд упал на доску объявлений у кассы. Среди рекламы спонжей и кистей висел лаконичный, дорого отпечатанный плакат: «Академия стиля. Курс: Визажист-стилист международного класса. От анатомии лица до создания имиджа политиков и звезд. Преподаватели из Парижа и Милана. Стань тем, кто создает образ, а не подчиняется ему». В голове Маши что-то щелкнуло. Словно все те годы, что она провела перед зеркалом, все те часы, что она тратила на грим для сестер, внезапно сложились в единый вектор. — «Создает образ»... — повторила она. Она вспомнила, как Женя вчера на веранде просила «сделать из неё человека». Вспомнила, как Галя перед вылетом призналась, что боится потерять себя в протоколах. Маша поняла: она не хочет больше просить роль. Она хочет сама решать, кто и как будет выглядеть. — Девушка! — Маша решительно повернулась к консультанту, которая с опаской наблюдала за её «демонтажем» макияжа. — Дайте мне анкету на эти курсы. И самую большую палетку консилеров. Прямо сейчас. — Но курсы стоят... — начала была продавщица. — Я знаю, сколько они стоят, — отрезала Маша, доставая кредитку, которую Папа выдал ей «на крайний случай». — Считайте, что крайний случай наступил. Я только что уволилась из актрис и перехожу в разряд демиургов. Она вышла из магазина с тяжелым пакетом и анкетой в руках. Ветер трепал её волосы, но взгляд Маши Васнецовой больше не был растерянным. Она не поехала домой в Лохово. Она села на лавочку в сквере, достала ручку и начала заполнять документ. В сентябре 2012 года Маша еще не знала, что через несколько лет её имя будет стоять на вывесках салонов, а её советы будут слушать топ-модели. Она просто знала одно: её лицо — это её дело, и больше никто не посмеет сказать, что оно «слишком узнаваемо» для того, чтобы быть успешным. В кабинете Сергея Алексеевича пахло старой бумагой и тревогой. За окном сентябрьский ветер нещадно обрывал листву с яблонь, а на массивном дубовом столе лежало несколько пухлых конвертов с гербовыми печатями управляющей компании поселка Лохово. Папа сидел, обхватив голову руками. Перед ним лежал калькулятор, на дисплее которого застыло число с таким количеством нулей, что оно больше напоминало расстояние до соседней галактики, чем счет за коммунальные услуги. — Так... отопление трех этажей — это раз. Охрана периметра — это два. Налог на землю по новой ставке — это три... — бормотал Сергей Алексеевич, и каждый пункт звучал как приговор. — Плюс обслуживание бассейна, в котором за всё лето искупался только Полежайкин, и то случайно... Он судорожно нажал на кнопку сброса, но цифры не исчезли из его памяти. Папа со стоном откинулся на спинку кресла. Его частная практика процветала, но одно дело — кормить семью в московской квартире, и совсем другое — содержать автономную экосистему в элитном поселке. Без «инъекций» из фонда Иржи, которые прекратились с отъездом Гали, дом превращался в бездонную воронку. В этот момент в коридоре послышались шаги Людмилы Сергеевны. — Сережа! Ты не видел квитанцию за электричество? — донесся её бодрый голос. — Хочу оплатить через интернет, пока скидка действует! Папа подпрыгнул, словно его ударило током. Он сгреб все счета в одну кучу и, не найдя лучшего места, судорожно запихнул их под декоративную подушку на диване, накрыв сверху томом «Психопатологии обыденной жизни». — Не видел, Людочка! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Наверное, еще не принесли! Почта в Подмосковье, сама знаешь, работает по законам средневековья! Дверь приоткрылась, но вошел не Мама, а Веник. Он выглядел не лучше тестя: волосы всклокочены, в руках — распечатка ипотечного калькулятора из банка. — Сергей Алексеевич, я... я за советом, — Веник присел на край стула. — Я тут прикинул наши шансы на квартиру в Москве. Если мы возьмем «двушку» в спальном районе, то при моей нынешней зарплате в НИИ и подработке репетитором, нам придется выплачивать её примерно до момента, когда Соня выйдет на пенсию. Папа тяжело вздохнул и вытащил счета из-под подушки. Скрывать правду от Веника смысла не было — они оба были в одной лодке, которая стремительно давала течь. — Посмотри на это, Вениамин, — Папа подвинул к нему ведомость. — Это счет за содержание нашего «родового гнезда» за август. Веник взял бумагу, его глаза за линзами очков расширились. — Это... это в рублях? Или в каких-то старых тугриках? — В самых настоящих рублях, Веник. Оказывается, жизнь в сказке имеет очень конкретный прейскурант. Я посчитал: чтобы просто покрывать расходы на этот дом и при этом покупать детям не только макароны, мне нужно принимать пациентов двадцать четыре часа в сутки. Без перерывов на сон и здравый смысл. Веник взял калькулятор и начал быстро нажимать на кнопки. — Так... Если сложить ваши расходы здесь и мой первоначальный взнос... Сергей Алексеевич, получается, что мы все работаем на поддержание этих стен. Мы не живем в доме, мы его обслуживаем. Как рабы на галерах, только галера с камином и в Лохово. Они сидели в тишине, глядя на цифры, которые безжалостно перечеркивали их планы. — Знаешь, что самое страшное? — тихо сказал Папа. — Я не могу сказать об этом Люде. Она так радовалась этому переезду. Она засадила весь огород редкими сортами кабачков, она верит, что здесь мы наконец-то обрели покой. Как я ей скажу, что её «покой» стоит как бюджет небольшого города? — А я не могу сказать Даше, что её мечта о «своем месте» превратит меня в круглосуточную вычислительную машину, — добавил Веник. — Она хочет свободы, а я подпишу её на тринадцать лет кабалы. Сергей Алексеевич посмотрел на зятя. В его взгляде не было профессиональной уверенности психолога, только усталость отца семейства. — Мы с тобой попали в ловушку амбиций, Вениамин. Мы пытаемся соответствовать картинке, которую сами же и нарисовали. — И что делать? — спросил Веник. — Продавать дом? — Сейчас — нельзя. Семья только-только начала разъезжаться. Если я сейчас объявлю о продаже, это будет выглядеть как капитуляция. Нет... — Папа решительно спрятал счета обратно под подушку. — Будем тянуть. Я возьму дополнительные консультации в клинике. Ты — ищи свои гранты. Будем делать вид, что всё под контролем. Главное, чтобы женщины ничего не заподозрили. Веник кивнул, хотя его математический ум кричал о том, что эта стратегия ведет к коллапсу. — Хорошо. Будем молчать. Но, Сергей Алексеевич... Кажется, «сказка в Подмосковье» — это самая дорогая иллюзия в моей жизни. За дверью послышался смех Людмилы Сергеевны и Даши, которые обсуждали, какие занавески лучше подойдут для гостиной к зиме. Двое мужчин переглянулись. Они еще не знали, что эта общая тайна станет первым кирпичиком в стене отчуждения, которая будет расти между ними и их женами все последующие годы. В сентябре 2012 года ипотека и счета за дом стали их общим секретным фронтом, на котором не было победителей — только те, кто еще не успел сдаться. Ночь в Лохово окончательно вступила в свои права, погрузив огромный дом в сонную тишину. Только в комнате сестер, на половине Даши, тускло светился экран ноутбука. Даша сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, в наушниках, чтобы не разбудить Соню. Напротив неё, в маленьком окошке Скайпа, застыла Галина Сергеевна. На Гале был тяжелый бархатный халат темно-синего цвета, который делал её похожей на героиню исторического романа. Сзади неё угадывались очертания высокой кровати с балдахином и массивные подсвечники. — Даш, ты не представляешь, как я устала, — голос Гали в наушниках звучал глухо, с каким-то металлическим привкусом. — Сегодня был обед в честь открытия филармонии. Три часа я должна была сидеть с прямой спиной, держать бокал под углом в сорок пять градусов и поддерживать светскую беседу о влиянии климата на урожай винограда в Южной Моравии. Если я еще раз услышу слово «терруар», я начну цитировать уголовный кодекс на латыни просто чтобы увидеть их лица. Даша грустно усмехнулась, подтягивая колени к подбородку. — А я сегодня полдня доказывала маме, что Соня имеет право ползать по траве без стерильных перчаток. Знаешь, Галь, тут в Лохово стало... слишком правильно. Всё такое вымытое, выглаженное, по расписанию. Папа со своими психологическими установками, мама с «Академией Крох»... Мне иногда хочется выйти на середину гостиной, врубить старый панк-рок и покрасить все эти бежевые стены в радикально черный. Просто чтобы проверить — живы мы еще или уже превратились в экспонаты музея идеальной семьи. Галя вздохнула и на мгновение прикрыла глаза. — Иржи подарил мне библиотеку, Даш. Настоящую, старую, с лестницами на колесиках и запахом кожи. Я так мечтала об этом... А теперь я захожу туда только для того, чтобы забрать очередной том по истории династии Пршемысловичей. Мне некогда читать Канта. Мне нужно знать, кто из предков Иржи в пятнадцатом веке передал права на охотничьи угодья какому-то графу, потому что это «критически важно для понимания текущего политического климата». Моя жизнь превратилась в бесконечный реверанс перед прошлым, которого я даже не знаю. — Ты в золотой клетке с книгами, я — в сосновом раю с подгузниками, — Даша покачала головой. — Помнишь, как мы гуляли по Москве? Под дождем, ели одну булку на двоих и смеялись над прохожими? Нам тогда казалось, что взрослая жизнь — это когда ты можешь делать что хочешь. А оказалось, что взрослая жизнь — это когда ты делаешь только то, что «надо», и при этом делаешь вид, что ты безумно счастлива. Галина Сергеевна посмотрела куда-то в сторону, за пределы кадра. Там, в её моравском замке, наверняка стоял стражник у двери, а за окном расстилались владения, которыми ей предстояло управлять. — Даш... я иногда смотрю на Иржи и понимаю, что он — замечательный. Он добрый, он любит меня. Но он — часть этой системы. Он не понимает, почему я плачу над банкой огурцов, которую папа спрятал в мой чемодан. Для него это просто «негигиеничная еда», а для меня — это единственный мостик обратно. К вам. В ту комнату, где Маша постоянно занимала моё зеркало. — А Маша пошла на курсы визажистов, — тихо сказала Даша. — Представляешь? Наша актриса решила, что лучше рисовать лица, чем ими торговать. Кажется, мы все начинаем... расходиться в разные стороны. Как корабли в тумане. Я смотрю на тебя через этот экран и чувствую, что ты всё дальше. И дело не в километрах, Галь. Дело в том, что ты начинаешь говорить как принцесса, а я — как домохозяйка со стажем. В окошке видеосвязи Галя резко выпрямилась, и на секунду в её глазах мелькнула прежняя Галина Сергеевна — та, что строила Полежайкина и не боялась никого на свете. — Мы не разойдемся, Даша. Слышишь? Мы — Васнецовы. Это наш «категорический императив». Пусть я буду в парике, а ты в фартуке, но мы не имеем права забыть тот черный юмор, на котором мы выросли. Пообещай мне, что если я начну совсем превращаться в монаршую особу, ты приедешь и выльешь на моё платье стакан газировки. Даша слабо улыбнулась, и эта улыбка была первым теплым моментом за весь вечер. — Обещаю. А ты обещай, что если я окончательно завязну в ипотечных расчетах Веника и советах по воспитанию, ты пришлешь за мной карету и вывезешь меня на бал. Просто чтобы я вспомнила, что каблуки — это не только орудие пытки. — Договорились, — прошептала Галя. — Спи, Дашка. У тебя завтра тяжелый день — борьба со шпинатом и стереотипами. — И ты спи, Ваше Высочество. Пусть тебе приснится не династия, а хотя бы... хотя бы наш старый двор. Экран погас. Даша еще долго сидела в темноте, глядя на свое отражение в черном мониторе. Она чувствовала, как первая тонкая трещина прошла через их общую историю. Жизнь в Лохово продолжалась, но ночной разговор оставил после себя горький осадок: они получили всё, о чем просили, но цена оказалась скрыта мелким шрифтом, который они начали читать только сейчас. Ночной дождь в Лохово превратился в затяжной, нудный ливень. Он нещадно лупил по панорамным окнам, словно пытался пробиться внутрь, в тепло и уют, которые с каждым часом казались всё более хрупкими. В детской горел только маленький ночник в форме полумесяца, отбрасывая длинные, зыбкие тени на стены, оклеенные обоями с мишками. Соня ворочалась в своей кроватке. Малышка всхлипывала во сне, её десны припухли — резались первые зубы, и эта тихая, тягучая боль не давала ей покоя. Даша сидела рядом на низком пуфике, мерно покачивая колыбель. Её лицо, осунувшееся от хронического недосыпа, в неверном свете ночника казалось высеченным из камня. Она встала, чувствуя, как затекли мышцы спины, и подошла к платяному шкафу. Рука сама потянулась к самому дальнему углу, где за чехлами с нарядными платьями Маши и строгими костюмами Гали пряталась она. Даша вытянула тяжелую черную кожу. Её старая косуха, символ протеста, готики и той свободы, которую она когда-то считала вечной. Даша провела пальцами по холодным заклепкам, вспоминая запах подвальных клубов, рев моторов и то чувство, когда весь мир принадлежал только ей и её черной помаде. Она поднесла куртку к лицу, надеясь уловить запах прошлого, но вместо этого почувствовала слабый, въедливый запах детского стирального порошка и гипоаллергенной присыпки. На рукаве, прямо возле локтя, красовалось желтоватое пятно от тыквенного пюре. Даша потерла его пальцем, но пятно не поддавалось — оно въелось в кожу так же прочно, как быт въелся в её будни. Она не заплакла. В её глазах не было ни слезинки, только какая-то новая, пугающая жесткость. Даша посмотрела на себя в зеркало: на бледную женщину в домашнем халате, с растрепанным пучком на голове и курткой из прошлой жизни в руках. Она вдруг отчетливо поняла: Лохово — это не спасение. Это красивая, обитая сосной тюрьма, где стены слишком толстые, а воздух слишком чистый, чтобы чувствовать пульс настоящей жизни. — Ты больше не налезет на меня, — прошептала Даша, глядя на куртку. — Или я больше в тебя не влезаю. Она аккуратно сложила кожу и, вместо того чтобы спрятать её обратно, решительно бросила на дно коробки с вещами «на выброс или отдачу». Символические похороны юности прошли в полной тишине, нарушаемой только всхлипами Сони. Даша вышла из детской и направилась в гостиную. Там, за столом, заваленным чертежами и распечатками, сидел Веник. Он спал, положив голову на руки, а рядом на калькуляторе всё еще светились те самые цифры ипотечного расчета, которые он обсуждал с Папой. Даша подошла и положила руку ему на затылок. Веник вздрогнул и резко выпрямился, поправляя съехавшие очки. — Даша? Что случилось? Соня проснулась? — он лихорадочно начал собирать бумаги. — Веник, послушай меня, — Даша села напротив, и её голос прозвучал так твердо, что Веник мгновенно протрезвел от сна. — Мы не останемся здесь до 2016-го. Мы не будем ждать, пока Соня вырастет среди этих яблонь и папиных советов. — Но Даш... — Веник запнулся, глядя на её решительное лицо. — Мы же обсуждали... Финансовая нагрузка, первоначальный взнос, ставки... — Нам нужно переезжать в город, Веник. Прямо сейчас. В Москву. В самую обычную квартиру, где соседи сверлят стены, а под окнами шумят машины. Лохово нас съест. Оно уже ест папу, оно превращает маму в фанатичку «раннего развития», оно делает из меня тень. Мы здесь медленно покрываемся ржавчиной, Веник. Я не хочу, чтобы Соня росла в музее. Я хочу, чтобы мы жили своей жизнью, даже если эта жизнь будет стоить нам каждой копейки. Веник посмотрел на расчеты, на свои дрожащие от усталости руки, а потом снова на Дашу. В её взгляде была та самая сталь, которую он полюбил еще в школе. Он понял, что спорить бесполезно — решение принято, и оно окончательное. — Хорошо, — выдохнул Веник. — Завтра я поеду в банк. Я найду вариант. Мы... мы справимся. — Мы справимся, — эхом отозвалась Даша. Она встала и подошла к окну. За стеклом, в темноте ливня, огромный дом в Лохово казался неповоротливым монстром, который ревностно охранял свои секреты. Даша знала, что впереди — годы тяжелой работы, тесные комнаты и ипотечная удавка, о которой предупреждал Папа. Но в эту минуту она чувствовала странное облегчение. Она выбрала бой вместо покоя. Она выбрала город вместо леса. И она еще не знала, что через тринадцать лет этот выбор приведет её к тому самому моменту, когда она снова наденет черную куртку и уйдет навсегда, оставив за спиной всё, что они так судорожно пытались построить этой ночью. На экране медленно гаснет свет. Звук дождя становится громче, перекрывая все остальные шумы.