Папины дочки . Перемены

Папины дочки . Перемены глава 2 Июль 2012 Комната сестер в доме в Лохово напоминала зону бедствия после стихийного бедствия под названием «переезд». Ковров уже не было видно под горами одежды, коробок и книг. В воздухе стояла мелкая пыль и отчетливый запах духов Маши, перемешанный с типографской краской свежих учебников Галины Сергеевны. Маша стояла посреди этого хаоса, как полководец перед решающим сражением. В руках она держала огромный розовый чемодан, который явно не желал застегиваться. — Галя! Ну это же просто преступление против здравого смысла! — Маша в отчаянии всплеснула руками, указывая на стопку серых, растянутых свитеров, которые Галина Сергеевна пыталась аккуратно свернуть. — Ты едешь в Европу! В Моравию! К принцу! Там в замках повсюду зеркала, Галя! Если ты появишься в этом... этом «трикотажном недоразумении», тебя примут за моль, которая случайно залетела в тронный зал! Галина Сергеевна, сидевшая на корточках перед другой коробкой, даже не подняла головы. Её пальцы методично перебирали тома в твердых переплетах. — Маша, во-первых, в замках Моравии, по моим данным, довольно сквозняков, и свитер с высоким горлом — это вопрос выживания, а не эстетики, — Галя поправила очки, которые постоянно сползали от жары. — А во-вторых, мне нужно место для Канта. Я не могу оставить полное собрание сочинений здесь. Там, в Моравии, мне придется дискутировать с европейскими юристами, а не с твоими кастинг-директорами. — Кант?! — Маша картинно схватилась за сердце. — Галя, ты собираешься везти через границу десять килограммов мертвых немецких философов вместо того, чтобы взять мои лодочки на шпильке? Иржи — мужчина, Галя! Ему нужны твои ноги в красивой обуви, а не твои цитаты про «категорический императив»! Галя наконец выпрямилась, держа в руках увесистый том. — Иржи полюбил меня именно за «категорический императив», Маша. А твои лодочки... — она прищурилась, глядя на гору вещей в углу. — Погоди-ка. Это что, та самая бирюзовая блузка с рюшами? Маша мгновенно сменила тактику и попыталась заслонить собой кучу одежды. — Какая блузка? Не понимаю, о чем ты... — Та самая, которую ты «потеряла» в октябре 2007 года! — Галя решительно шагнула вперед и вытянула из-под машиного платья знакомую вещь. — Маша, ты клялась папе, что её съела моль! А она всё это время лежала в твоем «секретном архиве»? — Она просто... проходила карантин! — выкрутилась Маша. — И вообще, Галя, раз уж мы заговорили об одалживании без спроса... Что в твоем чемодане делает мой лак для волос сверхсильной фиксации? Ты же всегда говорила, что химия — это яд для экологии! — Это для фиксации закладок в особо ветреных библиотеках! — парировала Галя, но тут же покраснела. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла Пуговка. Она была в солнцезащитных очках (несмотря на то, что в комнате были задернуты шторы) и с блокнотом в руках. Вид у неё был пугающе деловой. — Так, — громко произнесла Полина, обводя комнату строгим взглядом. — Вижу, процесс ликвидации имущества идет полным ходом. Сестры замерли. — Пуговка, ты чего? — спросила Маша. — Мы тут вообще-то к переезду готовимся. — Именно, — Пуговка прошла в центр комнаты, переступая через Канта. — Поскольку вы обе дезертируете с жилплощади, я, как единственный законный наследник, остающийся в этом доме на ПМЖ, предлагаю вам сделку. Я готова выкупить ваши доли в этой комнате. — Выкупить? — Галя удивленно приподняла бровь. — Полина, тебе одиннадцать лет. На какие шиши? — У меня есть накопления в «банке Олигарха», — Пуговка похлопала по блокноту. — Плюс, я планирую сдавать этот угол Саше под склад подгузников по рыночной цене. Итак, Маша, за твой шкаф я предлагаю три пачки импортных наклеек и обещание не рассказывать папе про того парня на желтом мотоцикле. Галя, за твой письменный стол... ну, я просто разрешу тебе забрать Канта без боя. Маша и Галя переглянулись. — Пуговка, мы вообще-то не продаем комнату, — мягко сказала Маша. — Мы просто... уезжаем. — Вот именно! — Пуговка вдруг сняла очки, и её деловой тон мгновенно исчез. — Вы уезжаете. Вы все уезжаете! И оставляете меня одну в этой огромной комнате, где по ночам половицы скрипят так, будто здесь привидение из «Кентервильского замка» живет! Я буду тут сидеть и смотреть на ваши пустые полки? Она швырнула блокнот на кровать. — Если вы забираете свои вещи, то забирайте и воспоминания! А то получается, что я теперь единоличная владелица недвижимости, в которой не с кем даже из-за зеркала подраться! В комнате повисла тишина. Маша подошла к сестре и обняла её за плечи. — Полин, ну ты чего... Мы же будем звонить. Каждый день по Скайпу. Галя будет тебе читать Канта на ночь, чтобы ты засыпала быстрее... — Очень смешно, — шмыгнула носом Пуговка. — Ладно, забирайте свои тряпки. И лак свой забери, Маш, от него у меня в комнате озоновая дыра образуется. Но если Галя не привезет мне из Моравии настоящую корону... я точно сдам её кровать Саше. Причем вместе с Кантом! Галина Сергеевна улыбнулась и, отложив книгу, тоже подошла к сестрам. — Корону обещаю, Полин. И, пожалуй... — она посмотрела на свой чемодан. — Маша, выкинь этого философа. Клади сюда свои лодочки. Кажется, в Моравии мне действительно понадобятся не только знания, но и умение твердо стоять на каблуках. На кухне Лохово стоял гул, подозрительно напоминающий предсмертный хрип старого пылесоса «Ракета». В центре помещения, на обеденном столе, который еще вчера ломился от праздничных пельменей, теперь лежало нечто, напоминающее гигантский серебристый кокон. Веник, в защитных очках для пайки и с мотком армированного скотча на предплечье, совершал сложные манипуляции с шлангом пылесоса и огромным полиэтиленовым мешком. Напротив него, бледный и идеально выпрямленный, стоял Иржи. В его руках покоился парадный мундир наследного принца Моравии — произведение портновского искусства с золотыми эполетами и тяжелыми пуговицами. — Вениамин, вы уверены, что это... соответствует международным стандартам транспортировки дипломатического багажа? — Иржи с опаской покосился на пылесос, который начал издавать свистящие звуки. — Иржи, забудь про стандарты! — Веник азартно щелкнул тумблером, и гул на секунду затих. — Мы имеем дело с суровой российской логистикой. Если твой чемодан будет занимать больше места, чем положено по законам физики, его просто не втиснут в багажное отделение. Я изобрел «Вакуум-пресс 3000». Система проста: удаляем лишний кислород, сжимаем материю до состояния сверхплотной звезды, и вуаля! Твой гардероб превращается в плоский блин, который влезет даже в папку для бумаг. Клади мундир сюда! Иржи с сомнением опустил мундир в мешок. Веник тут же вставил внутрь шланг и обмотал горловину скотчем в три слоя. — Запускаю процесс декомпрессии! — провозгласил Веник и включил пылесос. Воздух с шипением начал покидать мешок. Пышные рукава мундира на глазах стали съеживаться, золотые эполеты жалобно хрустнули, прижимаясь к сукну, а сам китель стал походить на гербарий из очень дорогого растения. Иржи завороженно смотрел, как его символ королевской власти превращается в двумерный объект. — Вениамин... мне кажется, эполеты только что издали звук, характерный для перелома шейки бедра, — прошептал Иржи, хватаясь за край стола. — Это микроусадка, Иржи! Сопромат не обманешь, — Веник выключил «Ракету» и с гордостью похлопал по плоскому, твердому как камень свертку. — Зато теперь ты можешь везти с собой хоть целый полк в одном чемодане. Веник присел на край табурета и стер пот со лба. Увидев застывшее лицо Иржи, он вздохнул и сменил тон на более спокойный. — Ты из-за мундира так переживаешь? Или из-за того, что под ним? Иржи медленно опустился на соседний стул. Его безупречная осанка чуть дрогнула. — Если честно, Вениамин... я в ужасе. Там, в Моравии, меня ждут не только приемы. Мой отец слабеет, парламент требует реформ, народ ждет твердой руки. А я... я чувствую себя всё тем же студентом, который путает падежи в русском языке. Как я смогу управлять массами? Как мне сделать так, чтобы меня слушали не потому, что я принц, а потому, что я знаю, куда идти? Веник посмотрел на него с сочувствием. Он поправил очки и серьезно кивнул. — Знаешь, Иржи, управление государством и воспитание годовалой Сони — это, по сути, одно и то же. Наука об управлении сложными, непредсказуемыми системами. Иржи поднял на него удивленный взгляд. — Вы серьезно? — Абсолютно, — Веник начал загибать пальцы. — Смотри. Правило первое: сохраняй спокойствие, даже если система кричит на ультразвуке и швыряется в тебя кашей. Если ты начнешь паниковать — министерства (или подгузники) это почувствуют. Правило второе: последовательность. Если ты сказал «нельзя» вводить налог на воздух — стой на своем, иначе оппозиция (или Соня) поймет, что из тебя можно вить веревки. Иржи слушал, затаив дыхание. Веник вошел в раж. — Правило третье: подкуп и маневр. Иногда, чтобы протолкнуть важный закон, нужно сначала дать им «погремушку» — что-то яркое и бесполезное, чтобы отвлечь внимание. И самое главное — люби свой народ. Соня ведь почему меня слушается? Не потому, что я физик, а потому, что она знает: если она упадет, я её поймаю. Так и с твоими подданными. Будь тем, кто ловит, Иржи. Принц Моравии долго молчал, глядя на свой сплющенный мундир. Затем на его лице появилась слабая, но искренняя улыбка. — Вениамин, вы великий человек. Ваша «теория Сони»... в ней больше мудрости, чем во всех протоколах моей канцелярии. Спасибо. — Обращайся, — Веник подмигнул ему. — Если что, я могу тебе еще чертеж «умного скипетра» набросать. Со встроенным навигатором и шокером для особо шумных министров. В этот момент на кухню заглянула Даша. Увидев плоский вакуумный блин на столе и двух серьезных мужчин рядом, она остановилась. — Веник, — медленно произнесла она. — Я очень надеюсь, что то, что лежит в мешке, — это не мой свадебный наряд. Иначе «управлять массами» тебе придется из холодильника, потому что это будет единственное безопасное место в доме. Веник и Иржи дружно вскочили. — Нет-нет, Дашенька! Это дипломатический груз! Экспериментальная упаковка! — затараторил Веник, пряча пылесос за спину. Иржи вежливо поклонился Даше, бережно прижимая к груди плоский мундир. Теперь он знал: если он справится с «Ракетным» вакуумом Веника, то и с европейской политикой как-нибудь разберется. В кабинете Сергея Алексеевича было тихо, если не считать приглушенного сопения и натужного скрипа кожаного чемодана. Папа, согнувшись в три погибели, совершал операцию, достойную агента разведки. Он оглянулся на дверь, прислушался к шуму в коридоре и, убедившись, что путь чист, извлек из-под стола увесистый сверток в газетной бумаге. — Так, Галочка, ты у нас голова светлая, но желудок-то — наш, российский, — прошептал Сергей Алексеевич, аккуратно заталкивая палку «Докторской» колбасы между томами юридического словаря и атласом Моравии. — Там же в этой Европе что? Одна трава, круассаны да фуа-гра эта их заморская. А на фуа-гра ты долго законы не попишешь. Он критически осмотрел результат и следом потянулся за вторым объектом — стеклянной трехлитровой банкой, внутри которой в мутном рассоле гордо плавали пупырчатые огурцы. — Папа! Ты что тва... — раздался голос от двери. Сергей Алексеевич подпрыгнул, едва не выронив банку, и судорожно попытался прикрыть чемодан полами своего домашнего халата. На пороге стояла Людмила Михайловна, скрестив руки на груди. Её взгляд выражал смесь возмущения и профессионального подозрения. — Сергей! Ты с ума сошел? — она сделала шаг в комнату, плотно закрыв за собой дверь. — Ты хочешь, чтобы нашу дочь арестовали на первой же таможне за контрабанду солений? Ты представляешь заголовки? «Будущая жена наследного принца пыталась провезти через границу биологическое оружие в банке»! — Людочка, ну какое оружие? Это же бабушкин рецепт! — Папа выпрямился, стараясь придать лицу выражение оскорбленного достоинства. — В Моравии сейчас политический кризис, Галя будет нервничать. А что лучше всего успокаивает нервную систему? Правильно, хрустящий огурчик под чтение Канта. Это же чистая психосоматика! К тому же, я читал, у них там в замках с витаминами туго. Людмила Михайловна подошла к чемодану, отодвинула руку мужа и брезгливо вытащила палку колбасы. — Сергей, это нелепо. Она едет в замок! Там повара, официанты, серебряные подносы... Она замолчала, глядя на пустой угол чемодана, где лежала аккуратно сложенная мантия Галины Сергеевны. Её лицо вдруг дрогнуло. Весь напускной гнев испарился, уступив место той самой материнской тревоге, которую не зальешь никаким чаем. — Повара... — тихо повторила она. — А разве эти повара знают, что Галочка не ест лук, если он крупно нарезан? Разве они догадаются сделать ей чай с тремя ложками сахара, когда у неё болит голова от переутомления? Людмила Сергеевна вздохнула и, к удивлению Папы, не стала убирать огурцы. Вместо этого она полезла в свой глубокий карман и достала оттуда объемный сверток из мягкой шерсти. — Вот. Вязаные носки. Сама вязала, еще когда Пуговку ждали, да эти как раз по размеру Гале будут. В этих замках полы каменные, холодные... Пусть носит под своим королевским платьем. Сергей Алексеевич молча наблюдал, как жена бережно укладывает носки поверх колбасы. Затем она достала небольшую серебряную рамку. С фотографии на них смотрел широко улыбающийся младенец — их младший сын Саша, измазанный какой-то кашей. — Пусть стоит у неё на столе, — шепнула мама. — Чтобы она не забывала, что у неё есть маленький брат. Что мы все тут... ждем её. Папа подошел к жене и осторожно приобнял её за плечи. В эту минуту кабинет, заваленный коробками и вещами, перестал быть просто комнатой. Он стал местом, где два человека осознавали: их «ученая дочка», их Галина Сергеевна, которая всегда была самой рассудительной и серьезной, действительно выросла. Она больше не будет прибегать к ним с разбитой коленкой или жаловаться на сложную задачу по физике. Она уезжает в другую жизнь, в другую страну, где её будут называть «Ваше Высочество», но где она всегда будет для них той самой девочкой с косичками. — Знаешь, Люда, — негромко сказал Сергей Алексеевич, глядя на чемодан. — Я ведь только сейчас понял. Мы же её больше не сможем защитить. Там нет Антонова, чтобы вставить зубы её врагам. Нет нас, чтобы помирить её с сестрами. — Она сильная, Сережа, — Людмила Михайловна вытерла кончиком платка уголок глаза. — Она — Васнецова. Она там всех этих принцев по струнке построит и научит конституцию наизусть рассказывать. — Наверное, — Папа грустно улыбнулся. — Но огурцы я всё-таки оставлю. Знаешь, на случай, если монархический ужин окажется слишком пресным. Людмила Михайловна кивнула. Она взяла колбасу и, вместо того чтобы убрать её в холодильник, сама нашла ей идеальное место в боковом кармане сумки. — И носки... Носки обязательно. Чтобы ноги были в тепле, даже если голова занята судьбами мира. Они стояли над открытым чемоданом — психолог и мама — пытаясь упаковать в несколько килограммов багажа всю свою любовь, тревогу и надежду. Им казалось, что если они положат туда достаточно «кусочков дома», то Галина Сергеевна никогда не почувствует себя одинокой в своем далеком замке. Сад в Лохово замер в предрассветном оцепенении. Трава была седой от густой росы, а воздух — пронзительно холодным, каким он бывает только за час до восхода солнца в июле. Старые деревянные качели, ставшие негласным штабом семьи Васнецовых, едва слышно поскрипывали. Даша сидела на самом краю, мерно покачиваясь. На её коленях, укутанная в толстый шерстяной плед, спала Соня. Маленький носик смешно сопел, а крошечная ладошка сжимала край Дашиной кофты. Даша смотрела не на дочь, а куда-то сквозь туман, окутавший яблони. Тихий хруст гравия заставил её обернуться. Галина Сергеевна, уже одетая в строгий дорожный костюм, который делал её старше и официальнее, нерешительно подошла к качелям. В руках она держала ту самую книгу Канта, которую так яростно отстаивала перед Машей, но сейчас она использовала её скорее как щит, прижимая к груди. — Не спится перед великим свершением? — негромко спросила Даша, освобождая место на качелях. Галя присела рядом. Качели качнулись, и сестры на мгновение синхронизировали свои движения. — Страшно, Даш, — внезапно призналась Галя. Её голос, обычно такой уверенный и лекторский, сейчас звучал по-детски тонко. — Там, в чемодане, лежат мамины носки, папина колбаса и твоя заколка с черепом, которую ты мне сунула в карман. А я сижу и думаю: что я там буду делать? Иржи — принц, это его стихия. А я кто? Девочка из многодетной семьи, которая слишком много читала? А если я не справлюсь с этим их протоколом? Если я на каком-нибудь королевском приеме перепутаю вилки для рыбы и для устриц? Даша усмехнулась, поправляя сползающий с Сони край пледа. — Галь, ты выучила китайский за две недели и сдала экстерном программу трех курсов академии. Я думаю, вилки — это меньшее из зол, с которыми ты столкнешься. Тебе не вилок надо бояться. — А чего? — Галя повернулась к сестре, и в свете тусклого садового фонаря её очки блеснули, отражая сомнение. Даша замолчала, прислушиваясь к звукам засыпающего сада. Она долго подбирала слова, которые крутились у неё на языке весь этот месяц. — Понимаешь, Галь... Статус — это очень тяжелая штука. Неважно, принцесса ты или «просто мама». Ты входишь в роль, и эта роль начинает тебя съедать. Сначала ты меняешь джинсы на юбку в пол, потому что «так надо». Потом ты начинаешь говорить не то, что думаешь, а то, что от тебя ждут. А потом... — Даша горько вздохнула и посмотрела на свои руки. — А потом ты однажды просыпаешься, смотришь на гору грязных кастрюль и понимаешь, что забыла, кто ты такая. Галина Сергеевна нахмурилась, пытаясь проанализировать сказанное. — Ты хочешь сказать, что я потеряю свою идентичность в рамках монархической системы? — Я хочу сказать, — перебила её Даша, — что главное — не потеряй себя во всех этих протоколах, Галь. Я вот иногда смотрю на эти бесконечные кастрюли, на график кормления, на чертежи Веника... и вдруг понимаю, что уже неделю не вспоминала, что когда-то красила губы черным и слушала готик-рок. Мой мир сузился до размеров этой коляски. И мне страшно, Галь. Страшно, что через десять лет от Даши Васнецовой останется только оболочка, которая умеет идеально выводить пятна с детских вещей. Галя осторожно дотронулась до плеча сестры. — Но ты же любишь Веника. И Соню. — Люблю, — кивнула Даша, и в её глазах блеснула слеза, которую она тут же смахнула. — До безумия люблю. Но любовь и свобода — это разные вещи, Галь. Ты уезжаешь в замок, я остаюсь в хрущевке, но ловушка у нас одна и та же. Тебя запрут в этикет, меня — в быт. Пообещай мне одну вещь. — Какую? — прошептала Галя. — Пообещай, что если тебе станет совсем тошно от всех этих реверансов и золотых подносов, ты найдешь способ остаться собой. Хоть в туалете закрывайся и читай свои «умные книжки», которые Иржи не одобряет. Или носи те самые ужасные серые свитера под платьем. Делай хоть что-то, что будет напоминать тебе о том, кто ты есть на самом деле. Чтобы не проснуться в 2025 году и не понять, что ты прожила чужую жизнь. Галина Сергеевна долго молчала. Она смотрела на Дашу, на спящую племянницу, на дом, который скоро скроется за поворотом дороги. Слова сестры отозвались в ней странным гулом — предчувствием долгого пути. — Обещаю, Даш, — наконец сказала она. — Я буду помнить. Про кастрюли и про черную помаду. И ты... ты тоже не забывай. Ты же Даша. Ты же всегда была самой сильной из нас. В этот момент из-за горизонта показался первый луч солнца, окрасив туман в нежно-розовый цвет. Соня на руках у Даши шевельнулась и сладко потянулась. Возле дома хлопнула дверь — это вышел Веник с чемоданами, а за ним Иржи, оглядывающийся в поисках своей невесты. — Пора, — Галя встала с качелей, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Пора, — эхом отозвалась Даша. Она не встала, продолжая укачивать дочь. — Иди, Ваше Высочество. Иди и покажи им там всем, как русские юристки умеют держать спину. Галя быстро наклонилась и крепко обняла сестру — так, как они обнимались только в детстве, когда делили одну конфету на двоих. Затем она решительно развернулась и пошла к машине, не оглядываясь, боясь, что если обернется — не сможет уехать. Даша осталась сидеть на качелях. Она смотрела, как черная машина медленно выезжает за ворота Лохово, как пыль поднимается за ней столбом и оседает на придорожных кустах. Она знала, что сейчас Галя увозит с собой огромный кусок их общего детства. В доме в Лохово воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только перед большими переменами. Казалось, даже старые половицы перестали скрипеть, отдавая дань уважения последней ночи семьи в этом составе. Только из детской доносилось мерное, едва слышное сопение — там, в своих кроватках, видели сны Саша и Соня, единственные в этом доме, кто не чувствовал тяжести предстоящего расставания. Конец