Nutcracker!│Щелкунчик!

•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•

Когда Шейн вернулся домой после фо и кружки пива, в квартире было темно. Уличные фонари отбрасывали оранжевые полосы на пол гостиной. Сосед заблаговременно развесил на балконе рождественские гирлянды, и теперь синие и белые огоньки мерцали на фоне снега, скопившегося вдоль перил и покрывшегося коркой от снегоуборочных машин. В театре целый день звучали голоса, играла музыка и двигались тела, а здесь тишину нарушали лишь ровный гул холодильника да слабое шипение горячего пара в трубах. Лишившись привычных дел, Шейн словно растворился в тишине, и вся тяжесть прошедшего дня навалилась разом. Он бросил ключи на столешницу и немного постоял на кухне, всё ещё ощущая на языке привкус бульона и сэндвича бань ми и обдумывая ненавязчивый вопрос Хейдена: «Как думаешь, не будет странно, если он закрутит с Роуз?» Следовало принять душ. Разобраться с горой посуды в раковине. Может, подготовить заметки к завтрашней репетиции. Но вместо этого Шейн тяжело опустился на диван и упёрся взглядом в потолок, чувствуя, как накопленная за день усталость сковывает тело. Замечание Хейдена о том, что Розанов бабник. Голос матери в голове, спрашивающей о свиданиях, о том, почему он всегда один... Телефон на кофейном столике зазвонил, и Шейн глянул на экран. Мама. По понедельникам она обычно звонила после собрания книжного клуба, а это означало, что она выпила пару бокалов вина и настроена поговорить. Он мог проигнорировать звонок: тот перешёл бы на голосовую почту и он перезвонил бы ей завтра. Но за годы он усвоил, что игнорировать звонки Юны Холландер — лишь откладывать неизбежное. Он ответил: — Привет, мам. — Шейн, — раздался из динамика её тёплый голос, — ты дома? Я думала, ты ещё в театре. — Репетиция закончилась пораньше, и мы с Хейденом сходили поужинать. — О, хорошо. Тебе необходимо нормально питаться. Ты слишком много работаешь. — Она помолчала, и Шейн услышал стук стекла о деревянную поверхность: она поставила бокал с вином. — Твой отец передаёт привет. Он опять смотрит тот сериал с драконами. Не понимаю, что он в нём нашёл, но он кажется счастливым. А ещё он почти выиграл у меня в карты сегодня, так что я остаюсь непобедимым чемпионом. Шейн невольно улыбнулся. Отец открыл для себя «Игру престолов» с опозданием на три года и методично просматривал все восемь сезонов с той же сосредоточенностью, с какой обычно изучал налоговую отчётность. — Скажи ему, что я тоже передаю привет. — Конечно. — Она снова замолчала. — Итак. Как продвигается постановка? Скоро премьера, да? — Я бы сказал, неизбежно, — со вздохом отозвался Шейн. — Премьера — десятого, осталось всего полторы недели. — Мы взяли билеты на двадцать четвёртое! Твой отец уже внёс это в календарь. А после мы можем пойти куда-нибудь и поужинать втроём. — В её голосе прозвучала гордость, из-за чего ему всегда хотелось съёжиться. — Мой сын — постановщик «Щелкунчика» в Королевском балете Виннипега. Знаешь, скольким людям я об этом рассказываю? Всем! Сегодня в книжном клубе Дженнифер спрашивала о тебе... — Мама... — И я сказала, что мой Шейн отвечает за всю постановку. За свет, костюмы и танцоров. Только на тебе всё и держится! — Она счастливо рассмеялась, искренне довольная. — Она была очень впечатлена. Мы все впечатлены. Порой мне кажется, что я недостаточно часто говорю тебе о том, какой ты замечательный, Шейн. Мы с отцом постоянно тобой хвастаемся. Шейн устало прислонился спиной к столешнице. Одобрение матери всегда давалось ему непросто: в детстве та требовала абсолютного послушания и смягчилась лишь после того, как он оставил карьеру танцора и нашёл своё место за кулисами. Но он до сих пор помнил, как она плакала за кухонным столом, когда он складывал свои пуанты в коробку. «Ты сдаёшься». Всё изменилось, когда он получил работу в КВБ. Когда доказал, что способен построить карьеру в балете, не выходя на сцену. Она преобразилась: начала планировать заранее, читала статьи о постановках, не пропустила ни единого спектакля и неизменно приносила букет цветов, чтобы отметить его вклад и поздравить с хорошо проделанной работой. При всей сложности её натуры нельзя было отрицать: Юна Холландер любила своего сына. Пожалуй, в его «команде» не было болельщика преданнее. Он знал, что должен быть доволен этим. И действительно был доволен. — Я рад, что вы там будете, — искренне сказал Шейн. Обладай он хоть частью уверенности матери, будь хоть немного похож на ту Юну Холландер, он, возможно, не оказался бы сейчас в такой ситуации. — Разумеется, мы будем. Мы не пропустили ни одного года, — её тон вдруг приобрёл лукавые нотки. — А в этом году, может… ты приведёшь кого-нибудь, чтобы познакомить с нами? Хм? Может быть, даже на ужин двадцать четвёртого? А вот и оно. — Я работаю, мам. Я не могу сидеть в зале. — Я имею в виду после спектакля, милый. На приёме. Ты всегда приходишь на такие мероприятия. — Обычно я так устаю после... — Ты всегда вымотан, я знаю, солнышко, я не это имела в виду, — мягко перебила она. — А как же Роуз? Вам было так хорошо вместе. Вы помирились? Шейн крепче сжал телефон в руке. Они уже не раз вели этот разговор, но легче не становилось. Его мать любила Роуз. Оно и немудрено, та была идеальной: талантливой, доброй, из хорошей семьи, — девушкой, которую Юна могла без колебаний представить своим друзьям. Тот факт, что Шейн и Роуз пытались встречаться и это обернулось катастрофой, похоже, не имел для неё значения. — Мы с Роуз друзья. Мы дружим уже много лет и не собираемся сходиться снова. — Но почему? Она такая милая и талантливая и понимает твою работу... — Потому что в первый раз ничего не вышло. Нам лучше оставаться друзьями. — Иногда просто требуется время. Бывает, людям нужно повзрослеть... — Мам, — Шейн потёр переносицу. — Мы с Роуз не встречаемся. И не собираемся встречаться. Можем мы, пожалуйста, закрыть эту тему? В трубке повисла тишина, а затем: — Ты встречаешься с кем-то другим? Вопрос ударил словно луч прожектора, внезапно вспыхнувшего во время выступления. В голове Шейна вихрем пронеслись тысячи дурацких вариантов ответа. Да, я закрутил с солистом из России. Мы занимались этим в гримёрке и моём кабинете. Нет, ничего серьёзного. Да, я знаю, что это ужасная идея. Нет, я никому об этом не рассказывал. А, чуть не забыл, он мужчина. Сюрприз! — Нет, — услышал Шейн собственный голос. — Я ни с кем не встречаюсь. — Шейн, — её тон изменился, теперь в нём слышалось беспокойство. — Ты слишком много работаешь. Тебе нужен баланс. Тебе нужен кто-то, кому ты небезразличен, кто сделает тебя счастливым. Кто-то, к кому ты будешь возвращаться домой, кто приготовит ужин или хотя бы спросит, как прошёл твой день или… — Я в порядке, мам. — Я волнуюсь, что тебе одиноко. — У меня есть друзья. У меня есть Роуз, у меня есть Хейден, Джеки и... — Друзья — это не то же самое, — она вздохнула, и Шейн представил, как она сидит за кухонным столом в очках для чтения, с недопитым бокалом вина и, вероятно, подчёркивает отрывки в каком-нибудь романе, который книжный клуб выбрал для чтения в этом месяце. — Когда ты в последний раз ходил на свидание? В голове возникла картина: Розанов на коленях в его кабинете, пальцы Шейна в его волосах, дверь заперта, а на языке всё ещё ощущается его вкус. Можно ли это считать свиданием? Скорее всего, нет. — Сейчас у меня нет на это времени, — ответил Шейн. — Может быть, после закрытия сезона. Но сейчас мне нужно сосредоточиться на работе. — Ты всегда сосредоточен на работе, — она смягчилась, сдавшись. — Наверное, это моё влияние. Ладно. Обещай, что в конце сезона ты попробуешь? Познакомишься с кем-нибудь приятным. Сходишь на ужин. Позволишь себе быть счастливым. И будешь больше отдыхать. — Конечно, мам. Обещаю. Без сомнения, это была ложь. Он не собирался знакомиться с кем-то приятным, чтобы сходить поужинать. Он собирался продолжать в том же духе: перерабатывать, недосыпать и… судя по всему… встречаться с высокомерными русскими солистами, которых к январю и след простынет. Они ещё минут десять обсуждали сериал с драконами и говорили о книге, которую мать выбрала для книжного клуба, и о планах на Рождество. Как всегда, они собирались устроить праздник в канун Нового года, потому что Шейн работал в Рождество. Мама приготовит осэти, отец поставит какую-нибудь ужасную музыку, и они будут сидеть на диване, по очереди распаковывая подарки. Они засидятся до полуночи, угощаясь блюдами, на приготовление которых ушли целые дни. — Я люблю тебя, Шейн, — проговорила мать перед тем, как повесить трубку. — Береги себя. Пожалуйста, ешь что-нибудь, кроме еды на вынос. И подумай о том, что я сказала. — Хорошо, я подумаю. Я тоже тебя люблю. Разговор завершился. Шейн положил телефон на столешницу и уставился на тёмный экран. Ты встречаешься с кем-то другим? Нет, он не встречался с кем-то другим... Розанов не был «кем-то». Шейн даже не мог дать определения тому, что между ними происходило, — лишь знал, что не может на него претендовать. Розанов был осложнением. Ошибкой, которую Шейн продолжал совершать. Плохим решением в роскошном теле, о котором Шейн и мечтать не смел. И через несколько недель тот уедет. Его мать была права — следовало отдохнуть. Поэтому Шейн разделся в ванной и включил свет. Горячие струи стекали по плечам, смывая запах фо, пива и всего этого изматывающего дня. Он стоял под душем, пока вода не стала чуть тёплой, затем холодной, и только тогда выключил воду. Из запотевшего зеркала на него смотрело собственное отражение: тёмные глаза, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, вода, стекающая по груди. Он выглядел... хорошо. Шейн знал, что он не урод, но дело было не в этом. Утренние пробежки перед посиделками с Роуз за чашечкой кофе, долгие рабочие дни на ногах, привычка относиться к своему телу как к оборудованию, которое должно работать исправно, — всё это приносило свои плоды. У него были крепкие широкие плечи, тонкая талия и мускулистые ноги. Вот только веснушки на лице, плечах и по всему телу по-прежнему раздражали, сколько бы лет он ни убеждал себя, что это всего лишь кожа. Они ощущались помехами на поверхности, пылинками или искажениями, привлекающими внимание, в то время как он предпочёл бы остаться незамеченным. Роуз они нравились. Роуз нравился он сам. Он принимал это как данность, даже если это не находило отклика в его сознании, когда он смотрел на себя. Вот так. Пропасть между отражением в зеркале и реальностью. Шейн натянул боксеры и рухнул на матрас, уставившись в потолок. Кровать казалась слишком большой и пустой, квартира — слишком тёмной. На улице сработала автомобильная сигнализация, вскоре замолчала. Залаяла чья-то собака. Обычные звуки. Обычный вечер понедельника. Вот только мозг Шейна никак не мог отключиться. Он потянулся к телефону на тумбочке. Новых сообщений не было. Он всё равно зашёл в переписки, полистал мемы от Роуз, просмотрел напоминание Хейдена о замене наушников и заметки Джеки о костюмах. Странным образом его больше интересовало имя, которого не было среди диалогов, и этой мысленной заминки хватило, чтобы память сделала то, что у неё получалось лучше всего: воспроизвела голос у самого уха, прикосновение руки к бедру, взгляд, говорящий, что Розанов уже знает всё то, что Шейн собирается отрицать. Член шевельнулся у бедра. Шейн швырнул телефон на тумбочку с такой силой, что тот подпрыгнул. Это было жалко. Он был жалок. Лежать в постели и возбуждаться от мыслей о сексе с мужчиной, который, вероятнее всего, занимался им со всем, у чего имелись ноги. «Блядун», — назвал его Хейден, а Шейн лишь пожал плечами. А что ещё ему оставалось? «Ты прикасаешься к себе вот так? — А пальцы Розанова кружили вокруг его входа, дразня и выжидая, пока Шейн паниковал. — Когда ты один? Вставляешь туда пальцы? А может, игрушку?» Рука Шейна скользнула вниз по животу. Да. Конечно, да. В ящике его прикроватной тумбочки под спутанными проводами для зарядки и старыми чеками прятался фаллоимитатор. Боже упаси его кто-то найдёт. Гости у него бывали нечасто, и вряд ли стали бы шариться по ящикам, хотя Роуз знала и радостно захихикала, выяснив, что он фиолетовый. Но Шейн всю свою взрослую жизнь возводил стены между тем, что видели люди, и тем, чего хотел он сам. И фаллоимитатор находился за этими стенами, где ему и место. Член уже полностью отвердел, натянув боксеры. Шейн погладил его через ткань, приподняв бёдра. Боже, что за глупость? Следовало лечь спать. Завтра на работу, репетиция в девять, ещё нужно согласовать сотню дел, а он тут... Я мог бы заниматься этим часами. Заставлять тебя кончать снова и снова, пока у тебя не отнимутся ноги. Чёрт, он говорил так уверенно. Будто это не просто пошлые словечки бахвальства ради, а факт. Будто действительно мог это устроить. Шейн приспустил трусы и обхватил член рукой, дыхание участилось. Он подумал о Розанове на коленях в гримёрке, о его самодовольной ухмылке, когда Джеки постучала в дверь, о том, как он продолжал, невзирая на то, что она стояла прямо за дверью. Это треклятое подмигивание, эти пухлые губы вокруг члена, этот ужасный, порочный и ловкий язык, и то, как Розанов прижимал Шейна к зеркалу, контролируя темп, беря то, что хотел... Нет. Беря то, чего Шейн тоже хотел. В этом-то и проблема. Шейн хотел этого. Хотел, чтобы Розанов прикасался к нему, хотел чувствовать его рот, хотел… Действительно, чёрт возьми, хотел того, что могло произойти, скажи он «да»… К чёрту всё. Он потянулся к ящику. Фаллоимитатор — силиконовый, среднего размера, ничем не примечательный, кроме того, что он собой символизировал: годы, в течение которых Шейн изучал своё тело в уединении, пока никто не видит, выясняя, что ему нравится. Он купил его онлайн, указав вымышленное имя для доставки, и сразу же удалил письмо с подтверждением заказа. Точно кому-то было до этого дело. Точно это имело значение. И да, он выбрал фиолетовый. Шейн достал смазку из того же ящика и нанёс на пальцы. Он знал, как это делается, и делал это десятки, а может, и сотни раз. Лёжа на спине, согнув ноги в коленях и упираясь ступнями в матрас. Сначала он ввёл один палец, растягивая себя привычным успокаивающим движением. Чуть позже добавил второй. Свободно рукой он обхватил член и начал медленно поглаживать, продолжая себя растягивать. Но сегодня мозг отказывался сотрудничать и вместо привычных фантазий, которые он прокручивал в голове в такие моменты, подсовывал ему образ и голос Розанова. Хочешь ещё? Да, Шейну хотелось плакать. Теперь три пальца, чуть разведённые в стороны, двигались туда-обратно, и бёдра задрожали. Он задышал рывками, то подаваясь бёдрами вверх — к руке, сжимающей член, то опускаясь вниз — на пальцы, гонясь за ощущением, ища предел. Это всегда было худшим, самым худшим моментом. Всегда слишком много мыслей в голове. Шейн чувствовал, что эта борьба между желанием и падением давалась бы ему куда легче, будь рядом кто-то, кто помог бы принять решение, взяв самое сложное на себя. Кто освободил бы от работы его ноющее запястье и уставшие пальцы. Из горла вырвался всхлип, застрявший на кончике языка, когда он приподнял ногу, пальцы на ней поджались под натиском нарастающего удовольствия и волн желания, омывающих тело. Он был переполнен ими, они проникли в каждый уголок тела, но… нет, пока нет, он хотел... Боже, как же он хотел себе бойфренда. Шейн застонал, приоткрыв рот при мысли о том, что кто-то будет нависать над ним и нежно целовать, заглушая стоны, и доведёт его до оргазма. Именно поэтому у них с Роуз, миниатюрной милой Роуз, никогда ничего бы не вышло. Он хотел мужчину. Кого-то мужественного и сильного, достаточно крупного, чтобы прижать к матрасу и трахнуть, чтобы гладить его дрожащие бёдра и удерживать беспокойные ягодицы на месте, достаточно сильного, чтобы унять дрожь, охватившую тело. Каково это будет? Не с его собственными пальцами, не с фаллоимитатором, а с кем-то настоящим? И снова мысли предали его, возвращаясь к Розанову. Розанову, который, вероятно, прямо сейчас занимался этим с кем-то ещё, о ком Хейден не знал... От этой мысли возбуждение должно было угаснуть, но вопреки всему в груди вспыхнуло уродливое жгучее желание. Отлично. Если Розанов собирался перетрахать половину труппы, Шейн мог сыграть с ним в эту игру. Мог бы использовать этого самодовольного придурка в своих целях. Взять то, чего хотел, и уйти, не придавая этому никакого значения. Просто секс. Приятные ощущения и ничего больше. Быть снизу не обязательно означало быть уязвимым. Это вообще не должно ничего значить, если он хотел, лишь чтобы его трахнули. Он мог почесать этот зуд. Мог контролировать ситуацию: поставить условия и проявлять инициативу в удобное ему время, доказать, что он не какой-то трясущийся от страха девственник, с которым нужно нянчиться. Он не поведётся на ту очаровательную чушь, на которую клюнули все остальные. Он мог использовать тело Розанова. И на этом всё. Они будут квиты. Шейн вытащил пальцы и потянулся за фаллоимитатором. Логика подействовала как броня, расставив всё по местам. Если он сделает это на своих условиях, например, в гостиничном номере Розанова, откуда в любой момент сможет уйти, то тогда именно он будет главным. Не Розанов. И тогда он узнает, каково это — не с собственными пальцами и не с игрушкой, а с Розановым. Розанов крупнее Шейна во всех смыслах, он мог поднять его словно пушинку и пригвоздить к зеркалу одной рукой. Каково ощутить эту мощь, направленную на то, чтобы перевернуть мир Шейна с ног на голову? Смазав игрушку, он расположил её нужным образом и медленно ввёл. Ощущение тупой силиконовой головки было знакомо и казалось почти реалистичным. Мышцы поддавались с приятным жжением, сменяющимся ощущением наполненности, и член потёк, пачкая низ живота. Он дал себе минутку, чтобы привыкнуть, и начал двигать фаллоимитатором, трахая себя и дроча второй рукой. Он попытался представить, что мог бы сказать Розанов, сложись всё иначе. Я мог бы трахнуть тебя прямо здесь. У стены. Тебе бы это понравилось, да? Да, ему бы понравилось. Шейн ненавидел себя за это. Каждый раз, когда он вынимал игрушку, из лёгких словно выходил весь воздух, оставляя внутри пустоту. Когда вводил её обратно, всё возвращалось на круги своя, наполняя его и заставляя дышать. Он дрочил, стараясь попадать в такт движениям фаллоимитатора внутри. Шейн ненавидел себя за фантазии о руках Розанова на его бёдрах, о низком голосе, шепчущем на ухо, о его весе, прижимающем к матрасу. Или к стене. Или наклонив над столом. Или… Что, если бы Шейн сказал «да» в гримёрке? Что, если бы вместо паники в тот момент, когда Розанов обвёл пальцами его вход, Шейн сказал: «Да, пожалуйста, трахни меня прямо здесь, где нас могут услышать»? Что, если бы он позволил раздеть себя и подготовить? Интересно, как Розанов выглядел бы между его бёдрами. Он из тех, кто любит укусить? Будут ли его руки мозолистыми и грубыми? Заткнёт ли он Шейна поцелуем, пока будет трахать глубоко, заставляя умолять о большем? Подчинился бы Розанов просьбам Шейна? Или заставил бы его умолять? Шейн не знал. Но хотел знать. Он сильнее откинулся головой на подушку, язык скользнул по губам, когда он задышал открытым ртом. Нога начала подрагивать и подгибаться по мере нарастания удовольствия. Волны накатывали одна за другой, превращаясь в цунами, накрывая с головой и отрывая от реальности. Розанов. Розанов. Розанов. Он тонул. Он желал. Розанов был в голове. В нём, в этих фантазиях и мыслях. В этой ужасающей правильности было столько наслаждения, что он наконец оказался там. Шейн кончал сильнее, чем когда-либо прежде, с именем Розанова, зажатым между зубами. Сперма брызнула на живот. Теперь ничто его не сдерживало, остались только он сам и мысли о широких плечах, за которые можно ухватиться, о толстом члене, таранящем его, и о чувстве, что он наконец-то может расслабиться. Фаллоимитатор всё ещё был внутри, бёдра дрожали, а лёгкие работали на пределе. Первая струя. Вторая. Боже, он когда-нибудь так кончал? В бреду и лихорадке он пережидал толчки, пока те не стихли, затем осторожно вытащил игрушку и рухнул на подушки. Когда эйфория угасла, Шейн медленно вынырнул из этого глубокого океана. Плечи и живот ныли от напряжения. Дрожь в ноге не унималась, волосы прилипли к вспотевшему лбу, а сердце продолжало бешено колотиться. Кружилась голова, и он чувствовал себя безвольным. Рядом на простынях валялся фаллоимитатор, и Шейн всё ещё ощущал призрачную наполненность, ту ужасную пустоту, которая хотела снова быть наполненной. Что, чёрт возьми, это было? Он закрыл глаза и позволил телу прийти в себя после мощного оргазма, пытаясь хоть как-то осмыслить произошедшее. Ладно. Ладно. Это была всего лишь фантазия, так что ничего страшного, верно? Он по-прежнему недолюбливал Розанова. Всё ещё злился на его высокомерие, опоздания и то, как он разрушил всё, что Шейн так тщательно выстраивал, и даже сейчас, ещё не до конца придя в себя, Шейн чувствовал знакомое раздражение в груди. Но пока не хотелось двигаться. Руки и ноги казались отяжелевшими и расслабленными впервые за много лет. Фантазия была хороша. Слишком хороша. И… не будь он таким трусом, возможно, всё могло бы случиться по-настоящему. Но нет. Нет. Только не с Розановым. Потолок смотрел на него сверху. Уличный фонарь отбрасывал те же оранжевые полосы на пол. Ничего не изменилось, только теперь Шейн был весь липкий и испытывал стыд, отчего ещё больше растерялся. Он вытерся в ванной, вымыл и убрал фаллоимитатор обратно в ящик к зарядкам, и улёгся в постель, глядя в пустоту. Завтра. Завтра он будет профессионалом. Завтра он не станет искать Розанова и больше никогда об этом не вспомнит. Кроме того, к январю тот уедет и, скорее всего, прямо сейчас с кем-то трахается в своём гостиничном номере, потому что не нуждается в фантазиях. Завтра.

•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*

Завтра наступило. Был вторник, и Шейн заехал на парковку театра без четверти девять. Достаточно рано, чтобы она ещё оставалась полупустой, а утреннее солнце пока не растопило иней на лобовых стёклах. Он подхватил сумку-мессенджер с пассажирского сиденья и распахнул дверь. Ботинки захрустели по гравию, рассыпанному по асфальту, — городская версия борьбы с гололёдом — когда через два места от него остановилась серебристая «Хонда». Шейн попытался вспомнить, чья это машина. Может, Эмили? Эммы? А, постойте, нет, Кристин. Она вышла из машины уже в тренировочной одежде и розовом пуховике поверх. Со стороны водителя показался мужчина лет тридцати с небольшим в толстовке с логотипом «Джетс» и с термокружкой в руках. Они встретились у капота. Мужчина протянул Кристин кружку, и та обхватила её обеими руками; между ними заклубился пар. Он сказал что-то, чего Шейн не расслышал. Она рассмеялась и перенесла вес тела, сделав это неосознанно: бёдра слегка повернулись в его сторону, а плечо опустилось. Даже на расстоянии десяти метров Шейн мог уловить близость между ними, то, как хорошо её тело знало его тело, как она, не задумываясь, привстала на цыпочки, потому что делала это уже сотню раз. Балерины оставались балеринами даже в кедах. Поцелуй был коротким, но неторопливым. Его рука легла ей на поясницу — пальцы широко расставлены — а она положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. Они так и стояли, почти соприкасаясь лбами, и он большим пальцем рисовал маленькие круги на её куртке. Пушистая собака виляла хвостом на заднем сиденье, прижавшись носом к окну, и ревниво тявкала. Стереотипный набор во всей красе: милая пара с милой собакой. Поцелуи снежным утром. И… Шейн, который пялился на них как придурок и думал: «Я хочу этого». Потому что это выглядело просто. То, как Кристин прижалась к мужчине и то, как он точно знал, куда положить руку. Слаженность их движений, когда они выходили из машины. Вторник, утро, он подвёз её до работы и захватил для неё кофе, о чём ей даже не пришлось просить. Он достаточно хорошо знал её расписание, чтобы приехать без пятнадцати девять, а не в половине девятого или в девять. То, как она целовала его на прощание посреди парковки, не беспокоясь, что кто-то может их увидеть. С чего бы? Вам не от кого прятаться, когда у вас есть это — непринуждённая близость, не требующая запертых дверей, тщательного выбора времени или притворства на следующий день, будто ничего и не было. Солгать матери не составило труда, но, как ни досадно, та была права. Шейн одинок. А так хотелось, чтобы кто-то писал ему по утрам с пожеланием доброго утра, спрашивал, как прошёл день, и действительно слушал ответ. Замечал, что он засиделся за работой, и приносил еду, потому что Шейн забывал поесть, когда зацикливался на проблеме. Кто согревал бы его в постели, чтобы больше не приходилось лежать на холодных простынях в слишком большой кровати, ощущая пустоту рядом, где мог бы быть кто-то. Но одно дело смотреть, как Кристин получает свой кофе, и совсем другое... предпринимать что-то самому. Для себя. От одной мысли об этом начинала болеть голова. Кристин помахала рукой, когда её парень (муж?) отъезжал. Она повернулась к зданию театра, заметила Шейна и подняла кружку в знак приветствия. Шейн поднял руку в ответ. Она зашагала к двери, и высокий хвост на её голове раскачивался из стороны в сторону. Шейн остался у машины. Тебе нужен кто-то, кому ты небезразличен, кто сделает тебя счастливым. Кто-то, к кому ты будешь возвращаться домой. Он вспомнил, как в январе Роуз предложила познакомить его с Майлзом. Он милый, забавный, работает в сфере управления искусством, так что лучше многих понимает твою загруженность. Почему обе женщины в его жизни вели себя так, будто он — какая-то проблема, которую им необходимо решить? Неужели у всех женщин срабатывает одна и та же программа? Найти Шейну парня. Сделать так, чтобы Шейн потрахался. Спасти Шейна от одиночества. Устроить личную жизнь Шейна. Но отношения требовали уязвимости. Требовали позволить кому-то его увидеть, по-настоящему увидеть. А Шейн всю свою взрослую жизнь старался, чтобы никто не заглядывал ему в душу. Что произойдёт, когда кто-то захочет, чтобы он открылся, а ему нечего будет предложить, кроме таблиц, производственных графиков и умения решать проблемы, не связанные с его собственными неисправностями? Телефон завибрировал. Джеки: «Ты где? Нужно проверить линию связи перед началом репетиции». Шейн убрал его в карман и пошёл через парковку. Ботинки оставляли следы на изморози. Дверь служебного входа оказалась приоткрыта и подпёрта ограничителем в форме балетной туфельки — одной из многочисленных тематических покупок Джеки на «Etsy». Внутри пахло кофе из комнаты отдыха и чистящим средством, которым ночные уборщики натирали покрытие «Марли». Из главной студии уже доносились голоса: пианист играл гаммы, кто-то разминался у станка. Обычные звуки. Обычный вторник. Вот только мозг Шейна не затыкался. Пальцы Розанова, рот Розанова. Розанов, Розанов, Розанов, который целовал его, сосал его член и очень ясно дал понять, что хотел бы его трахнуть. Нет, абсолютно нет, плохая идея, но... почему нет? Шейн словно воевал с самим собой. У него был чёртов фаллоимитатор, именно потому что ему нравилось, как это ощущается. Весь этот фиолетовый силикон — прямое доказательство того, что Шейн знал, чего хочет, даже если не мог признаться вслух. И Розанов. Розанов, Розанов, Розанов, который всё понял и предложил это. Пальцы вцепились в столешницу рядом с раковиной в уборной. «Стой!» — сказал он тогда. Он хотел этого, желал рук Розанова, но всё равно остановил его. Шейн прижал ладони к глазам, и за веками поплыли разноцветные круги. Так почему он отказался? Почему не мог просто попросить об этом? Речь шла не об отношениях. Не о кофе на парковке, знакомстве с родителями и выяснении любимых блюд, а о том, чем и занимался Розанов, — о физической близости, пока тот находился здесь как приглашённый на два месяца гость. Исключительно о физической близости и ни о чём больше. Всё равно что с секс-игрушкой, если вдуматься. Шейн мог сделать это. Он уже делал это с Розановым — неоднократно — и было... Хорошо. Это было хорошо. Лучше, чем хорошо, если уж быть честным, чего Шейн старался избегать, потому как честность всё усложняла. Розанов был здесь. Розанов был не против. Розанов, по словам Хейдена, проходился по половине труппы так, будто участвовал в спортивном соревновании, а значит, точно не искал эмоциональной связи. К январю тот уедет обратно в Москву, в Большой театр, вернётся к той жизни, в которой нет места Шейну. Но, пока он здесь и не против, Шейн мог провести несколько недель с кем-то действительно заинтересованным, с тем, кто знает, что делает, и не ищет большего. И в этот самый момент в голове стала зарождаться опасная мысль: если Розанов использовал половину сотрудников театра для лёгкого секса, то что мешало Шейну поступить так же с ним самим? Не позволять использовать себя, не быть пассивным, не становиться очередным именем в списке, — нет. Он мог сам использовать Розанова. По собственному выбору. Мог прийти в его гостиничный номер на своих условиях, взять то, что хотел, и уйти, когда закончит. Розанов не предлагал отношений, он предлагал своё тело, и у Шейна оно тоже имелось. Это был равноправный обмен. У Кристин был её парень, её кофе и её непринуждённая близость. У Шейна будет своё: несколько недель с опытным любовником, способным дать ему то, чего не могут дать его собственные руки и разум, с человеком, который не станет просить больше, чем Шейн готов ему дать. А когда всё закончится и Розанов уедет, у Шейна останется его работа, его театр, его тщательно выстроенная жизнь. Практично. И даже стратегически грамотно. Он не собирается увлекаться. Просто воспользуется возможностью, что вряд ли представится снова, и на этот раз сделает это с открытыми глазами. И так идея продолжала окончательно формироваться, пока утро шло своим хаотичным чередом. Шейн проверил линию связи для Джеки (помехи исчезли, как только он подтянул ослабленное соединение во второй будке), заменил пропавший наушник для «крыс» и потратил двадцать минут на распутывание подвесных тросов, потому что кто-то шнырял через них на выходных. Когда он добрался до главной сцены, репетиция уже шла. И всё было… на удивление хорошо. Он и не припомнил, когда такое случалось в последний раз. Розанов разминался у станка, пока Шейн обновлял таблицу команд в противоположной стороне зала. Отсутствие Розанова в непосредственной близости проясняло мысли и помогало чувствовать себя поспокойнее. Вокруг было тихо, и, слегка расслабившись, Шейн перенёс вес тела, неосознанно приняв идеальную классическую позицию: пятки вместе, носки врозь, вес идеально распределён, — привычка, выработанная годами. Он невольно порадовался, что колени не подгибались, а лодыжки не выворачивались. Спустя все эти годы ноги всё ещё помнили, что делать. В этой же позе он отдыхал, стоя у края сцены во время занятий, когда ещё танцевал. А потом он почувствовал... взгляд. И поднял голову. Розанов смотрел на него, опустив глаза и сосредоточившись на его... о. Шейн резко выпрямился, приняв обычную позу. — Ты что, пялишься на мои ноги, Розанов? — Для того, кто просто передвигает реквизит, у тебя неплохая стойка. Шейн закатил глаза. — Я делаю куда больше, и ты это знаешь. Розанов пожал плечами, и момент улетучился. Был ли это комплимент? Попытка проявить дружелюбие? Нет, конечно, ведь двадцатью минутами позднее они уже спорили. — Дерево всё ещё стоит неправильно. — Розанов не сводил глаз с авансцены. Он упёр руки в бока и хмурился. — Я говорил тебе на прошлой неделе, что оно должно быть на пару метров дальше. Шейн поднял взгляд от планшета. Эта песня хороша, начинай сначала? — А я сказал тебе, что мы не станем его передвигать. Обзору ничего не мешает. — Может, тебе и не мешает. Ты же не танцуешь вокруг него. — Розанов медленно обошёл дерево, рассматривая его со всех сторон. На нём было облегающее трико для репетиций, низко сидящее на бёдрах, и серая майка, подчёркивающая рельеф рук. Шейн не смотрел. — Когда я ухожу влево во время сцены битвы, ветки закрывают зрителям обзор на два полных счёта. Это любительская ошибка, Холландер, и я до сих пор удивляюсь, как ты её допустил. — Тогда уходи вглубь сцены. — Хореография не позволяет… — Значит, мы скорректируем хореографию. Розанов резко повернулся и уставился на него. — То есть теперь ты готов изменить хореографию? С каких пор? — Я хочу, чтобы дерево осталось там, где оно есть и где должно быть, а значит, ты можешь либо обойти его, либо пройти сквозь него — мне без разницы. — Шейн сделал вид, что отмечает что-то в планшете, хотя записывать было нечего. — Выбор за тобой. — Мой выбор — чтобы ты передвинул дерево. — А мой выбор — чтобы ты подстроился. — Шейн встретился с ним взглядом. — Ты же постоянно твердишь о том, какой ты гибкий, Розанов. Так продемонстрируй это. Брови Розанова слегка приподнялись, а губы изогнулись в кривой улыбке. — Хочешь, чтобы я показал тебе, насколько я гибкий, Холландер? О, нет. Лицо Шейна вспыхнуло. Стойте. Нет. — Ты прекрасно знаешь, что я не это имел в виду. — Говоришь такие вещи, а потом удивляешься, что я воспринимаю их буквально. А я и правда очень гибкий. Могу показать позже, если хочешь. Наедине. — И снова это не то, что я имел в виду, Розанов. — Хм-м… — взгляд Розанова медленно и демонстративно скользнул по телу Шейна и вернулся обратно. — Но ты всё равно подумаешь об этом? Может, во время обеденного перерыва? О том, насколько гибким я могу быть? Он ушёл прежде, чем Шейн успел ответить, оставив его с планшетом в руках, бешено колотящимся сердцем в груди и абсолютной уверенностью, что да, он подумает об этом во время обеденного перерыва, а возможно, и во время каждого перерыва до конца дня. Блядь.

•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*

Во время перерыва Шейн, отбросив мысли о чьей-либо гибкости, оказался на знакомой территории: в своём кабинете, где просматривал окончательный технический план генеральной репетиции, что должна была состояться в пятницу. Он продержался целых четыре часа, не выискивая Розанова взглядом. Четыре часа он соблюдал профессиональную дистанцию, пока тот растягивался у станка, подняв ногу до уровня плеча, демонстрировал изящный прогиб поясницы и игру мышц на бёдрах… Какой же все-таки мудак. Этого было достаточно, чтобы Шейн пересмотрел своё первоначальное побуждение принять его предложение... А без пятнадцати час раздался стук в дверь. Шейн понял, кто это, ещё до того, как ответил: — Открыто. Розанов скользнул внутрь и запер за собой. — Ты снова работаешь в обед. — Мне нужно кучу всего... — слова Шейна оборвались, когда Розанов надвинулся на него, прижимая к столу. — Что ты делаешь? — Кто-то просил показать, насколько я гибкий. — Руки Розанова легли на бёдра Шейна, большие пальцы впились в выступающие тазовые косточки. Шейн старался не обращать внимания на искры, пробегающие по коже от этих прикосновений, и как тело нагревается под этими руками даже через рубашку. — Вот я и пришёл показать. — Я не это имел в виду... — у Шейна перехватило дыхание, когда Розанов опустился на колени. — Розанов, нет. — Розанов «да», я думаю. — Он огладил бёдра Шейна. — Ты очень плохо скрываешь свои желания, krolik. Так и было. У Шейна уже встал, а Розанов ещё толком ничего не сделал. Это ещё больше разозлило, потому что от вида Розанова, стоящего на коленях и глядящего на него своими светлыми глазами, кожа покрылась мурашками. — Что это вообще значит? Кроу… лик? Прекрати. Не говори того, что я не понимаю. Кто угодно может проходить мимо прямо сейчас. Но, вопреки своим же словам, Шейн без колебаний потянулся к ремню и расстегнул пряжку, помогая Розанову в его начинаниях. — Дверь заперта, мистер Бизнесмен. Все на обеде. — Розанов расстегнул пуговицу на джинсах Шейна. — И ты этого хочешь. Ты пришёл ко мне вчера, ты ищешь меня сегодня… — Я не искал тебя, это ты заявился в мой кабинет! — М-м. Неважные детали. Как вы говорите: томато, томато. Всё равно — pomidor. — Молния вжикнула. — Если хочешь, чтобы я ушёл, говори сейчас. Я уйду. Но, думаю... — Розанов погладил его через боксеры. — Думаю, ты хочешь, чтобы я остался. Шейн резко подался вперёд, вцепившись в плечи Розанова. — Ты невыносим. — Говоришь так, будто для тебя это новость. — Розанов достал член Шейна, обхватил рукой и погладил. — И всё равно ты растаешь передо мной, не так ли, Холландер? Именно так. Шейн ненавидел себя за это. За то, с какой лёгкостью Розанову удавалось его раскусить, за то, каким предсказуемым он стал. Но когда губы сомкнулись вокруг его члена, когда он почувствовал горячий, влажный, идеальный рот, не думать об этом стало куда проще. Розанов тут же вознаградил его за капитуляцию, осыпав поцелуями, лаская языком и губами. После — когда ноги Шейна всё ещё дрожали, а Розанов вытер рот тыльной стороной ладони — Шейн услышал свой голос: — Сегодня вечером. Ты говорил… про отель. Какой номер? Улыбка Розанова могла осветить всю сцену. — Двенадцать — двадцать один. Но сегодня мы не можем, у меня... — Тогда завтра. — Завтра я ужинаю с... — Мне плевать, с кем ты ужинаешь, Розанов. Отмени. — Шейн поправил одежду дрожащими пальцами. — Я хочу... кое-что попробовать. — Командир. — Розанов ухмылялся. — Хорошо. Считай, ужин отменён. — Что ты хочешь попробовать? Шейну не хватало смелости встретиться с ним взглядом. — Ты знаешь — что. Понимание озарило лицо Розанова. Его зрачки расширились. — Bozhe moy. Ты серьёзно? — Ты же хотел, разве нет? — Я хотел... хочу. — Розанов встал и вплотную приблизился к Шейну. — Я хочу, чтобы ты делал то, что ты хочешь, но мне нужно, чтобы ты сказал это словами. Вслух. Чтобы я точно знал, о чём ты просишь, потому что английский — дурацкий язык и я не хочу никаких недопониманий между нами. Шейн открыл рот, но сразу же закрыл его, не находя нужных слов. Он вцепился в край стола с такой силой, что костяшки побелели. Это безумие. Сколькими минетами они обменялись за минувшую неделю? Он стоял в своём кабинете и договаривался о том, чтобы его трахнул мужчина, которого он едва знал, мужчина, который уедет через три недели и у которого, вероятно, и без него хватало желающих. Что он вообще делал? — Холландер? — Розанов склонил голову набок, будто пытаясь просканировать его насквозь. — Тебе не обязательно... — Не надо, — это прозвучало резко. Шейн стиснул зубы. Ему была невыносима забота на лице Розанова, он ненавидел, что с ним обращались как с хрустальной вазой. — Не делай этого. — Не делать чего? — Не обращайся со мной так, будто я не знаю, о чём прошу. — Шейн заставил себя прямо посмотреть ему в глаза. — Я прекрасно знаю, о чём прошу. Как и ты. Розанов изучал его некоторое время, а когда заговорил, в словах больше не было насмешки. — Тогда скажи это. Нормальными словами. Чтобы не было путаницы или ещё каких-нибудь сбивающих с толку намёков. Тебя трудно понять. Даже мне. У Шейна горели уши. — Я хочу, чтобы ты... Я хочу большего, Розанов. Того, что ты предложил мне в гримёрке. Я хочу прийти к тебе в гостиничный номер в среду вечером. В твой отель. Так понятно? — Da. Да. Наконец-то чёткие инструкции. — Розанов обхватил лицо Шейна ладонью и погладил большим пальцем скулу. — Не думал, что ты на такое способен, Холландер. Ты уверен? Тебе не обязательно... — Уверен. — Шейн отстранился, пока окончательно не потерял самообладание, и его слова прозвучали резко. По-деловому. Именно такими они и должны были быть. — И я принесу свои презервативы и смазку, так что не беспокойся. — Как романтично. Ты сводишь меня с ума, Холландер. Убедись, что взял самый большой размер. — Выметайся из моего кабинета. — Обожаю, когда ты мне приказываешь. Как сердитый котёнок. — Розанов снова наклонился, отвоевывая то крохотное пространство, которое вернул себе Шейн, и поцеловал его. Быстрый, небрежный, самодовольный поцелуй, который закончился прежде, чем Шейн успел обидеться. А затем Розанов… как ни странно, направился к двери. — Тогда в среду в восемь. Я остановился в «Фэрмонте», номер двенадцать — двадцать один. Не опаздывай. — Опаздываешь обычно ты. — Ради такого, — Розанов довольно ухмыльнулся, — я буду готов заранее.

•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*