Nutcracker!│Щелкунчик!

•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*

— Кто передвинул ель? Шейн стоял за кулисами в наушниках и смотрел на рождественскую ель — центральный элемент декорации, которая каким-то образом переместилась на два метра вглубь сцены от того места, где ей полагалось быть и где она и стояла до этого. Было утро понедельника, первый день интеграционных репетиций, а это означало, что до премьеры оставалось совсем немного времени, хотя полноценные прогоны ещё не начались. Репетиции труппы закончились двадцатью минутами ранее. Икры ещё не остыли после petit allegro, канифоль бледными полумесяцами отпечаталась на покрытии «Марли», а répétiteur упаковывал свою партитуру с пометками, пока балетмейстер спорила с костюмерами из-за недостающих пуговиц на жакетах для первого акта. Проблему с пуговицами можно было решить, и, к счастью, они уже шесть недель репетировали эту постановку «Щелкунчика», даже несмотря на то, что согласование приглашения из России ведущего солиста Большого театра на главную роль заняло дополнительный месяц. Предположительно, он прибыл в Канаду неделю назад. У Шейна имелись и электронное письмо с подтверждением, и документы о таможенном оформлении, и договор аренды апартаментов для его проживания. Чего у него не было, так это возможности связаться с самим танцовщиком. Он не ответил ни на одно из трёх электронных писем Шейна с расписанием репетиций. Не перезвонил после двух голосовых сообщений, которые Шейн оставил на его телефоне. Он был где-то в городе, предположительно, отсыпался после смены часовых поясов, гулял или занимался тем, чем занимаются русские боги балета, когда не отвечают своим директорам сцены. С каждым днём давление Шейна поднималось всё выше. А теперь кто-то передвинул эту чёртову ель. Несмотря на нарядные игрушки, банты и клюквенно-красную ленту, которой она была украшена, ель не была декоративной. Она была снабжена электрическим механизмом, противовесами и синхронизировалась с переходом к сцене «Феи Сахарной сливы», поднимаясь по строгому счёту, чтобы не задеть «снежинок» и «атаку Королевской канадской конной полиции». Перемещение её на другое место означало необходимость заново калибровать синхронизацию, допуски на зазоры и как минимум трижды согласовывать это с профсоюзом. Королевский балет Виннипега дорожил своей репутацией самой выдающейся балетной труппы Канады — несмотря на претензии Торонто, — и Шейн намеревался во что бы то ни стало не посрамить эту репутацию. Вокруг него танцоры разминались перед репетицией, в гарнитуре трещал голос художника по свету, задававшей Шейну какие-то вопросы, но он никак не мог на них сосредоточиться, потому что ель стояла не там, где нужно, а никто не имел права перемещать декорации без его личного согласования. — Шейн? — снова раздался её голос. — Мне задержать свет для сцены со снегом или… — Выключи всё. — Шейн переключился на канал сценической бригады. — Кто разрешил передвигать ель? Он услышал помехи, а затем: — Э-э, её никто не трогал. — Она сдвинута на два метра вглубь сцены. — Шейн, я прямо сейчас смотрю на отметки. Она стоит именно там, где и должна. Шейн вытащил папку, которую держал под мышкой, и открыл страницу с планом разметки. Своим планом разметки. Тем самым, который он трижды согласовывал с Москвой по электронной почте, с замерами и фотографиями, хореографией, траекториями движения, отметками всех точек установки, расстояниями для подъёма, указанными на полях, зонами падения искусственного снега и даже маршрутами движения детей из труппы. Красная лента для первого акта, синяя — для «Снега», светящаяся — для зон затемнения. Он точно знал, где в этом зале проходит каждый подъём в сцене «Феи Сахарной сливы», где хвост Крысиного короля едва не задевает мостик у «Парламентского холма», где сабли Королевской канадской конной полиции проносятся в нескольких сантиметрах от голов детей. Это была скучная работа. Но Шейн Холландер был скучным человеком и преуспел в этом так же, как он преуспел в том, чтобы не дать танцорам переломать себе ноги, чтобы сводить судебные иски к теории и не допускать посредственных выступлений, сохраняя свой безупречный послужной список. И… — Прошу прощения. Голос раздался прямо у него за спиной, настолько близко, что Шейн почувствовал тепло чужого тела в тесном пространстве. Он обернулся и увидел лицо, которому самое место в музее: резкие черты, светлые глаза и такая структура костей, что заставляла фотографов рыдать от восторга. Картину дополняли растрёпанные кудри светло-каштановых волос, рваные джинсы и кожаная куртка поверх тонкой белой футболки. Мужчина улыбался, держа в руке телефон. — Ты ведь Шейн Холландер, верно? Директор сцены. — У него был сильный русский акцент, и он произносил фамилию Шейна с чрезмерным ударением на первом слоге, а «р» растягивал, словно перекатывая во рту карамельку. — Я Илья Розанов. Он произнёс это так, будто Шейн и сам не знал, — нелепо, учитывая, что именно он последние два месяца занимался организацией его приезда. Бронирование авиабилетов и апартаментов для его проживания, расписание репетиций, даже требования по питанию для Ильи Розанова — любимца Москвы и ведущего солиста Большого театра, приглашённого на этот сезон в Канаду. Шейн знал о логистике Розанова больше, чем ему хотелось бы, и его присутствие здесь не стало неожиданностью, но ни в одной из многочисленных переписок с представителями Большого театра никто не упоминал, что их ведущий солист будет лично заниматься вопросами технической постановки... Потому что ведущие солисты таким не занимались. Они приходили, танцевали и оставляли логистику людям, чьей работой было заниматься ею. Илья Розанов — лицо трёх обложек журнала «Dance» за последний год, тот, чьи выступления критики описывали как «преображающие» и «возвышенные», стоял за кулисами Шейна и передвигал декорации по своему усмотрению, подвергая сомнению его авторитет. — Я в курсе, кто вы, — сердито произнёс Шейн, притопнув ногой. — Я только не понимаю, с чего вы решили, что можете менять тут всё по своему усмотрению? — Это только пойдёт на пользу. Дереву, — продолжил Розанов, указывая телефоном на сцену, — лучше стоять там, где оно сейчас. В Москве мы оставляем больше места для больших подъёмов. Сцена Bolshogo шире, тут нужно больше пространства, чтобы мужчины могли свободно двигаться. Кроме того, обзор левой части сцены из зала был дерьмовый. Шейн не смог сдержать усмешки. Он потратил два месяца на координацию этой постановки, пока Розанов, судя по всему, попросту игнорировал его письма, будучи ещё в Москве. — Лучший обзор? Должно быть, публика в Москве невероятно снисходительна, раз они не возражают против того, чтобы половина кордебалета тонула в тени во время сцены праздника. Нет. Мой ответ — нет. Сцена Большого театра больше, а зрители сидят дальше. Ваши постановщики могут позволить себе такую глубину пространства, но в этом зале левая часть потеряет целостность, если я сдвину ель хоть на пару сантиметров. И наша схема освещения была разработана с учётом первоначальных позиций. Или российские постановщики не переживают, видно ли вообще ансамбль из зала? Губы Розанова дрогнули в улыбке. В наушниках Шейна затрещало, когда художник по свету задала очередной вопрос. Шейн поднял палец, призывая Розанова молчать, и переключился на нужный канал. — Минуту. Ничего больше пока не трогайте. Затем он снова обратился к Розанову. — Кстати, когда вы вообще прибыли, Розанов? Почему не отвечали ни на мои звонки, ни на электронные письма? Я уже начал думать, что вы умерли. Хотя… неважно. Вы наконец здесь, и это хорошо. Потому что вы здесь для того, чтобы танцевать. Производственная группа утвердила эту разметку ещё два месяца назад. «Утвердила» означало согласование с постановочной группой, балетмейстерами, администраторами сцены и тремя отделами, которые никогда не общались друг с другом — разве что что-то шло не по плану. — Да. — Розанов наклонил голову, разглядывая Шейна с откровенным любопытством. — И теперь, когда я здесь, чтобы исправить ошибки, мы сделаем всё только лучше, чем планировалось. — Вы не можете просто так изменить постановку без... — Я могу изменить всё, что захочу. — Илья широко улыбнулся. — Это моё шоу. — Это совместный проект, — сказал Шейн ровным тоном. — А значит, половина его — моя. И в рамках моей половины мы не будем перемещать декорации, не согласовав это предварительно с директором сцены. Мне всё равно, что вы наследник Барышникова. Розанов улыбнулся ещё шире. — Барышников бежал в семьдесят четвёртом. Это очень старая новость. — Принцип остаётся прежним. — О, так у вас есть принципы… Приятно слышать, а то я уже начал волноваться. Я постоянно слышу, что Виннипегский балет очень важен. Очень престижен. Первая балетная труппа во всей Канаде, как я читал. — Илья подошёл ближе, и Шейну пришлось подавить желание отступить. Закулисье было слишком тесным для этого разговора, слишком узким, отчего фигура Ильи занимала почти всё пространство. — Королевский балет Виннипега на несколько веков моложе своего старшего и более мудрого собрата в России. Не ваша вина, что вы или даже ваш младший брат из Нью-Йоркского городского балета ещё не усвоили эти истины, но мы-то их знаем. Поэтому, когда я говорю, что дерево лучше поставить на пару метров вглубь сцены, тебе лучше записать это в своём... — Он бросил взгляд на папку, которую Шейн держал под мышкой. — В своём очень аккуратном блокноте с закладками на каждой странице. Что, молишься на него как на библию? Целуешь перед сном? У Шейна заныла челюсть от того, как сильно он стиснул зубы. У него было всего сорок восемь часов, чтобы объединить две труппы, месяцами репетировавшие до этого по отдельности. Ему нужно было синхронизировать освещение с точностью до секунды, смену реквизита с заменой костюмов, а также предоставить чёткую и последовательную информацию технической команде. Чего у него не было, так это времени на ведущего солиста с манией величия и лицом, от которого у Шейна временно отключался мозг. — Ель останется на прежнем месте, — твёрдо заявил Шейн. За последние два года он координировал совместные постановки с Национальным балетом Канады из Торонто и организовывал два международных тура. Он руководил постановками в Центре Банфа и организовал два аншлаговых международных тура в Париж и Нью-Йорк. Если Розанов был мастером своего дела на сцене, то Холландер был мастером своего дела за кулисами, умея находить общий язык с капризными хореографами, разрешать профсоюзные споры и предотвращать катастрофы в день премьеры. Он был достаточно одержим и тревожен, чтобы переживать из-за каждой детали, пока она не будет отполирована до блеска. Но он не терпел, когда кто-то принимал самовольные решения по поводу его постановки, не посоветовавшись с ним. Большой театр мог прислать кого угодно, но их полномочия заканчивались там, где начинались его. — Мы разработали световой план, исходя из изначальных позиций. Если их изменить, то придётся заново расставлять все верхние световые приборы, пересчитывать тайминги, привязанные к музыке, и проверять траектории подъемов — чтобы никому не снесло голову в день премьеры. Это не по щелчку пальцев происходит. — Ну так пересчитайте, — сказал Розанов, пожимая плечами, отчего кожаная куртка плавно скользнула по его плечам. — Разве неудачное расположение не имеет значения? В Москве это учитывают. Или для вас это слишком сложная задача, мистер Холландер? А мне говорили, что в здешнем Королевском балете все очень компетентны. Всего-то парочка прожекторов. У вас прекрасный художник по свету, разве нет? Уверен, он может всё исправить за пять минут. — Она, — автоматически поправил Шейн. — И это не пять минут, это... — Шейн, — голос художника по свету снова прорвался в его гарнитуру. — На самом деле, я с ним согласна. В текущем положении ель слишком сильно перекрывает обзор левой части сцены. Хочешь, чтобы я сдвинула её вглубь? Розанов стоял, подняв брови, и ждал. — Нет, — отрезал Шейн в микрофон. — Мы разработали план освещения, исходя из первоначальной локации. И я не буду менять всё верхнее освещение, пересчитывать тайминги и менять траектории подъёмов за три недели до премьеры. — Даже твоя художник по свету говорит, что это хорошая идея, — заметил Розанов. Пусть даже так, Розанову следовало понять, что Шейн здесь не для того, чтобы потакать его прихотям. Конечно, звёздам идут на уступки — такова реальность работы в балете. Но есть разница между тем, чтобы идти на уступки в творческом плане, и тем, чтобы позволять кому-то относиться к постановке как к своей личной игровой площадке. — Мой художник не вправе принимать такие решения в одиночку, как и ты. На данном этапе изменения приведут к перерасходу бюджета, когда придётся увеличивать количество репетиций. Шейн переключился на канал сценической бригады. — Ель остаётся на своём месте. Отметьте исходное положение и переставьте её обратно. Сейчас же. Он посмотрел на Розанова. — Может, если бы ты предложил эту идею неделю назад, когда только приехал, мы и смогли бы что-то придумать, но сейчас уже слишком поздно. И на будущее: мне начхать, кто ты, — Принц, хореограф или призрак Баланчина. Если хочешь что-то поменять, сначала спроси. Розанов улыбнулся ещё шире. — Значит, ты мало что упрямый, так ещё и скучный. Это будут очень интересные три недели. Но я понимаю. Мистер Деловой, мистер Бюджет, любит, когда его вежливо просят. Я умею очень хорошо просить, Холландер, но только после первого свидания. Кроме того… Я вижу в гардеробе медведя. Огромный костюм медведя с мехом и когтями. Зачем там медведь? Это не русская сказка. Это «Щелкунчик». Шейн потёр переносицу. — Это канадская постановка. В сцене праздника у нас есть медведь. — Медведь. — Брови Розанова поползли вверх. — Танцующий медведь? Как в цирке? — Как персонаж на рождественском празднике. Дети такое любят. — Да уж, веская причина для добавления медведя. Никто не спрашивает зачем. Все хлопают. Холландер, детям бы многое понравилось. Клоуны. Фейерверки. Суперкар с пулемётом. Но это же не значит, что мы впихнём это всё в Чайковского. — Розанов махнул рукой. — Но ладно. Оставь своего медведя. Оставь своё дерево не на том месте. Очень по-канадски. Очень... креативно. Я узнаю́ столько всего нового. Его «креативно» прозвучало как оскорбление. — Ты всегда такой? — Какой? — Невыносимый. Розанов рассмеялся низким и слишком довольным смехом. Решив проявить великодушие, Шейн не стал показывать ему средний палец и провёл остаток утра, избегая Розанова. Что оказалось невозможным в театре, где этот человек, казалось, был в каждой комнате, куда заходил Шейн. Дважды — в костюмерной. Один раз — в коридоре у административных кабинетов. И каждый раз он улыбался той же ленивой улыбкой, словно точно знал, что делает. К началу дневной репетиции Шейн полностью перестроил план освещения и переделал три перехода между сценами. Он также выпил две чашки кофе, от которого у него теперь сводило желудок, когда он стоял возле пианино в третьей студии. Это было самое большое репетиционное помещение в здании, оно простиралось на двенадцать метров от стены до стены, а пружинящий пол был испещрён многолетними следами от канифоли и липкой ленты. По одной стене от плинтуса до потолка тянулись зеркала, отражавшие дневной свет, льющийся сквозь матовые окна. У противоположной стены параллельными рядами выстроились балетные станки. Иными словами, это было идеальное место для репетиции большого па-де-де — теперь, когда у них появился титулованный «Щелкунчик». Прежний солист, Маркус, ушёл на пенсию в конце прошлого сезона после двадцати лет работы в КВБ. И, честно говоря, после личного знакомства с Розановым мнение Шейна о нём — и его ожидания — резко упали. Пока тот не начал разминаться и танцевать. Роуз пришла на репетицию в нежно-розовом тренировочном боди, её волосы были собраны в тугой пучок, подчёркивающий изящную линию шеи. Она подошла к Розанову и протянула руку. — Здравствуйте, меня зовут Роуз. Ваша Фея Сахарной сливы. Розанов взял её руку и поднёс к губам — жест настолько театральный, что Шейн едва не закатил глаза. — Илья Розанов. Но, полагаю, ты это уже знаешь. — Конечно, твоя репутация опережает тебя. И плохая, и хорошая. — Роуз подмигнула. — Постарайся не уронить меня. — Я ни разу в жизни не ронял партнёршу. — Розанов приложил руку к сердцу. — Ты меня оскорбляешь. И плох я только в самом весёлом смысле. — Вот и хорошо, это будет держать тебя в тонусе. — Роуз подошла к станку, чтобы закончить разминку, а Розанов наблюдал за ней с явным одобрением. — Она очень красива, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. А затем добавил громче: — И уже не даёт мне спуску. Мне это нравится. Большой театр и Королевский балет Веннипега опирались на общий фундамент — хореографию Петипа. А оригинальная хореография Иванова 1892 года стала скелетом, на который обе труппы наращивали свое прочтение. Однако десятилетия интерпретаций наложили свой отпечаток. В Большом делали ставку на напористость и амплитуду, резкий épaulement. КВБ сглаживал фразировку, предпочитая плавность и мягкость музыки грубой силе. Розанов сменил свою кожанку на балетный костюм для тренировки и за тридцать минут уже адаптировал свою мышечную память, заточенную под русский стиль, к значительной части вариаций и синтаксиса КВБ. Слишком быстро, так что Шейн заподозрил, что он уже давно изучал видеозаписи, но дело было даже не в техническом мастерстве, а в том, как он двигался. Маркус был технически безупречен, каждая линия отточена, каждый переход — именно там, где хотели балетмейстеры. Розанов танцевал так, словно правила были лишь советом, который он уже усвоил и отбросил за ненадобностью, словно хотел доказать — в особенности Шейну — что он вообще не нуждается в правилах. Шейн семь лет проработал с танцорами. Всю свою карьеру он был окружён привлекательными людьми: красивыми балеринами, сильными танцовщиками с телами, что так нравятся фотографам. Он умел ценить эстетику — как и любой другой человек. За эти годы он встречался с несколькими балеринами, ходил на свидания с людьми, не связанными с балетом, которые так и не поняли, почему он предпочитал работу на технической неделе ужину с ними. Ничто из этого ни к чему не привело. Балерины были очаровательны, но он не испытывал к ним ничего, кроме дружеской симпатии. Остальные не понимали, почему он предпочитает проводить вечер пятницы в осветительной, а не в баре. Спустя какое-то время Шейн перестал пытаться выяснить, что с ним «не так», и сосредоточился на том, что у него действительно хорошо получалось: на постановке спектаклей. Но... теперь было трудно не сосредоточиться на Розанове, вместо того чтобы заниматься своими делами. Розанов, который показал себя полным придурком уже в первые тридцать секунд знакомства и совсем не походил на танцоров КВБ, выглядел так, будто был способен переломить кого-нибудь пополам. Тонкая белая футболка прилипала к его торсу, влажному от пота, и при движении обтягивала каждый мускул. Розанов был высок, с более широкими, чем у большинства танцоров, плечами, созданными для поддержек и подъёмов, и с крепкими руками человека, который часами поднимает балерин над головой. Исполняя арабеск пенше с ногой, устремлённой вертикально назад, и грациозно изогнутой спиной, он демонстрировал поразительную линию: позвоночник вырисовывался как лестница, а мощные лопатки напоминали крылья. В нём не было ничего мягкого, ничего утончённого. Балет иногда высмеивали за «женоподобность», ставя ниже других видов спорта, но глядя на танец Розанова, никто о таком и помыслить не мог. Мускулы перекатывались на его мощных бёдрах, то напрягаясь, то расслабляясь в прыжке. Икры выглядели словно высеченными из мрамора — с впечатляющей проработкой рельефа. Тренировочное трико низко сидело на бёдрах, и Шейн мог разглядеть V-образную линию таза, тёмную дорожку волос под пупком, исчезающую под поясом штанов, и рельефные косые мышцы живота, которые двигались при переходе к следующей комбинации в танце. По его шее заскользила капелька пота, и Шейн невольно проследил, как она стекает по ключице и исчезает под воротом футболки, и… О... нет… Розанов закружился — три оборота, четыре, пять — и, когда остановился, оказался лицом к зеркалу, слегка запыхавшись. Их взгляды встретились в отражении, и Розанов улыбнулся, не сбиваясь с хореографии. Эта его самодовольная дерзкая ухмылка одновременно побуждала Шейна поскорее унести ноги и пригвождала к месту. Розанов намеренно изменил угол поворота корпуса — ровно настолько, чтобы у Шейна уже не осталось «приличных» мест для взгляда — и без тени смущения посмотрел в зеркало, словно бросая вызов. Наверняка это была провокация, потому что Розанов знал. Знал, что Шейн наблюдал за ним, и наслаждался этим. Этот нахал включил дополнительный элемент, не предусмотренный хореографией: нога ушла в немыслимую амплитуду, и он задержал арабеск в вызывающей чистоте исполнения, повернув голову, исключительно чтобы поймать в зеркале отражение Шейна. Чистое позёрство. Руки Розанова взмыли над головой, и Шейн проследил за напрягающимися бицепсами, за тем, как выделялись сухожилия на предплечьях, пока Розанов удерживал позу. Студия наполнилась звуками: аккомпанементом пианиста, поправками балетмейстера и поверх всего этого — едва уловимым, контролируемым ритмом дыхания Розанова. Шейн услышал, как оно изменилось, когда Розанов сделал сложный переход, не позволяя своим лёгким выдать напряжения. Когда он приземлился после очередного прыжка, футболка слегка задралась, обнажив полоску золотистой кожи и нижнюю часть пресса. Он не стал поправлять её. Вместо этого он потянулся за бутылкой с водой, и Шейн невольно засмотрелся: на то, как двигается его кадык во время глотков, на то, как пальцы обхватывают пластик, на то, как он слегка поправляет пояс штанов — мелочь, которая одновременно ничего не значила и значила всё, потому что Шейн не мог перестать подмечать эти, казалось бы, несущественные детали. Это была проблема. Огромная проблема. Розанов перешёл к следующей последовательности, и Шейн, чёрт возьми, блин... Он пялился на живот Розанова целых пять секунд, забыв, как дышать. Это была проблема. Розанов танцевал с такой яростью, что по сравнению с ним другие танцоры казались его бледной тенью. Он двигался так, словно бросал вызов гравитации, которая пыталась его удержать, музыке, которая не успевала за ним, Шейну, который не мог отвести от него взгляда. Его тело было оружием — контролируемым, угрожающим и прекрасным. Шейн так сильно сжал в руке ручку, что костяшки пальцев побелели. Когда Розанов поднял Роуз для финального элемента, то обхватил её за талию и поднял над головой, а она изящно прогнулась, вытянув руки, полностью доверяя ему. Её ноги растянулись в идеальный шпагат в воздухе. Мышцы на предплечьях Розанова напряглись, плечи собрались в мощные бугры, и Шейн отчетливо понял, какой силой тот обладает. — Выше, — сказала Роуз сверху. — Командирша, — отозвался Розанов, но легко подчинился. — Ты справишься, — сказала Роуз, и, когда Розанов опустил её, она улыбалась. — Ты мне очень нравишься, — сказал ей Розанов. — Ты почти такая же упрямая, как ваш директор сцены. — Почти? — Роуз рассмеялась и перешла к следующему элементу. — Это я научила его всему, что он знает. Между ними сразу возникла химия — не романтическая, а та, что заставляет хореографию петь. Роуз была прекрасна. Он — не менее. Она не уступала ему в энергичности, парировала эффектные элементы и подталкивала, когда он выпендривался. Когда он добавил лишний оборот в поддержке, она вытянулась ещё более выразительно, чтобы соответствовать его виртуозности. Когда она приземлилась, Розанов просиял. — Видишь, Холландер? — обратился он к отражению Шейна в зеркале. — Вот как это должно работать. Напарник, который не боится вносить изменения. Роуз бросила на Шейна извиняющийся взгляд, но не перестала улыбаться, продолжая танец. То, насколько он был хорош, казалось несправедливым. Шейн и раньше работал с танцорами с безупречной техникой. Маркус, например, был идеален. Но Розанов не просто следовал хореографии, он танцевал так, будто сам её придумал. Да ещё и с поразительной лёгкостью. И от этого Шейну ещё больше захотелось отыскать в нём какой-то изъян. — Ещё раз! — скомандовала балетмейстер, и они начали сначала. На этот раз, когда они выполняли парную связку, Шейн заметил, как Розанов изменил хват, чтобы приспособиться к манере Роуз в стиле КВБ: он немного иначе расположил руки и изменил ритм на променаде. Он изучал её стиль прямо во время танца. Роуз сказала что-то, чего Шейн не расслышал, и Розанов хихикнул. Она вела себя с ним так непринуждённо, как Шейн и представить себе не мог. Подшучивала между фразами и поправляла положение его рук на своей талии лёгким шлепком, отчего он притворно морщился и дулся, как ребёнок. — Ты очень жестокий партнёр, — пожаловался Розанов, хотя по тону было ясно, что его это совершенно не беспокоит. — Тебе нравится, — ответила Роуз и заняла позицию для следующего подъёма. Она была права. Ему действительно нравилось. Стоя в стороне, Шейн скрестил руки на груди и наклонил голову, наблюдая. Должно же было быть хоть что-то. Пропущенный счёт, небрежный переход, любой малейший недочёт, на который он мог бы указать позже, чтобы доказать, что Розанов не так безупречен, как считает. Но Розанов продолжал выполнять поддержку за поддержкой, будто Роуз была пушинкой. Они двигались по залу, он грациозно опускал её на пол перед следующим прыжком, и едва Розанов снова приземлился, то повернулся к зеркалу — к Шейну — и подмигнул. Вот козёл! Шейн вышел из студии, пока не натворил глупостей, например, не продолжил смотреть или, что ещё хуже, не признал, что Розанов, возможно, стоил тех проблем, которые создавал. Розанов был великолепен в танце — уж самому-то себе Шейн мог в этом признаться, стоя за кулисами в наушниках и не желая находиться в одной комнате с этим выскочкой. Это его выбешивало. Когда-то Шейн и сам пробовал выступать на сцене. После долгих лет занятий в детстве и профессиональных курсов, а затем семестра в колледже он понял, что его мозг лучше работает за кулисами, чем перед публикой. Мать была разочарована таким поворотом — «Неужели ты доволен тем, чтобы просто помогать другим хорошо выглядеть? А как же ты сам?» — но его стремление всё контролировать лучше подходило для закулисной роли. Он мог считывать пространство, предвидеть проблемы, координировать движущиеся элементы... Но у него не было того, что делало Илью столь притягательным для зрителя. Иногда это ощущалось как неполноценность, но всё чаще и чаще Шейн позволял себе признать правду: у них просто была разная «начинка». И это вполне устраивало Шейна. Ему нравилась его работа. Он руководил самыми масштабными проектами в Виннипеге, если не во всей Канаде. И даже такие звёзды, как Розанов, не могли обойтись без таких специалистов, как он, чтобы раскрывать свой талант, в точности укладываясь в установленный график. Но да, Розанов был невыносим. Поэтому Шейн как мог старался занять себя делами и избегал третьей студии. — Он что-то с чем-то, — сказала Джеки во время перерыва, материализуясь рядом с Шейном с двумя стаканчиками кофе. Она занималась большей частью костюмов и заглянула на минутку, пока её муж Хейден помогал с монтажом осветительных приборов и декораций за кулисами. — Невероятно талантлив. Невероятно хорош собой. И прекрасно об этом осведомлён. Шейн на автомате принял кофе, не отрываясь от своих записей. — Он просто ходячий кошмар. — Он здесь всего-то четыре часа. — Это были бесконечно долгие четыре часа. Джеки рассмеялась. — Слышала, он с самого утра тебя разыскивал, как только приехал. А на репетиции только и делал, что смотрел на тебя. — Только и делал, что спорил со мной. — Одно другому не мешает, — она толкнула его плечом. Шейн не удостоил намёк ответом. Ему и без того хватало дел.

•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*

В «Кеге» на Мейн-стрит по понедельникам подавали фирменное филе-миньон, которое обожал Хейден, а Шейн привык доверять его вкусу в еде. Так он оказался за столиком в компании трёх человек, которые действительно понимали, почему он выглядел так, будто за четыре часа постарел на десяток лет. Хейден отрезал кусок стейка с такой яростью, которую обычно проявляют, когда приходится иметь дело с особенно капризным и неподатливым оборудованием при монтаже. — Говорю тебе, этот парень — проблема. Заявился сегодня утром и начал переставлять всё вокруг, как хозяин у себя дома. Моя проводка? В хлам. Мои штабеля аппаратуры? Туда же. К чёрту его. — Штраф за ругательство, детка. И… В общем-то… Он как бы и есть хозяин, — сказала Джеки, сидевшая рядом с мужем. Она сменила рабочую одежду на джинсы и свитер, собрала свои тёмные волосы в хвост и удобно устроилась в их видавшей виды виниловой кабинке. — Он звезда. Так уж это устроено, разве нет? — Он передвинул ель, — сказал Шейн. Роуз Лэндри, сидевшая напротив него, подняла свой бокал с вином. — Честно говоря, обзор мог бы быть и получше. Я уже несколько недель об этом говорила. Шейн указал на неё вилкой. — Ты должна быть на моей стороне. — Конечно, я на твоей стороне. — Роуз тепло улыбнулась. Эта улыбка сделала её любимицей публики с тех пор, как она присоединилась к КВБ пять лет назад. Она ослепляла ещё до того, как Роуз исполнила свой первый па-де-де. Благодаря этой улыбке Шейн почти, но не совсем, влюбился в неё. — Но ещё я видела, как он танцует. Он невероятен, Шейн. Просто по-настоящему невероятен. — Он мудак. — Опять же, одно другому не мешает, — вставила Джеки, стащив картошку фри с тарелки Хейдена. — Талантливые люди часто невыносимы. Это часть их натуры. — Эта часть может катиться в Москву, — пробормотал Шейн. Хейден рассмеялся и поднял свой бокал с пивом. — Аминь. Ещё несколько недель, и он уедет. Просто нужно дожить до сочельника, и тогда нам больше никогда не придётся иметь дело с его выкрутасами. — Когда там уже это Рождество. Поскорей бы. — Кстати, Шейн, он спрашивал о тебе, — сказала Роуз. Шейн чуть не подавился. — Что? — После репетиции. Хотел узнать, как давно ты в труппе и над какими ещё постановками работал. — Роуз покрутила бокал в руке, наблюдая за ним поверх ободка. — Думаю, ты произвёл на него впечатление. — Как-то странно он это показывает. — Он русский, — сказала Джеки, как будто это всё объясняло. — Они прямолинейны. Склонны к конфронтациям. Они не вкладывают в это тот же смысл, что канадцы. — Это просто значит, что он мудак, но с русским колоритом, — сказал Хейден. — Он залипал в телефоне всю репетицию сцены праздника. Мы тут пытаемся отсчитывать время для игрушечных солдатиков, а он просто... листает ленту. Роуз фыркнула. — А ещё он был очень занят флиртом с половиной кордебалета во время перерывов. Я наблюдала, как он обходит зал, словно собирает номера телефонов для квеста. Не могу сказать, что его интересует спектакль, но у него явно есть… интересы, если вы понимаете, о чём я. Шейн невольно рассмеялся. Напряжение в плечах немного спало, когда разговор перешёл на другие темы: нескончаемую битву Джеки с костюмерным цехом из-за пропавших пуговиц, планы Хейдена по реорганизации подвесной системы, к их многочисленному потомству на детских балетных курсах КВБ и сестре Роуз, собирающейся приехать из Торонто на премьеру. Это было знакомо и легко. Эти люди были его семьёй. — Ты выглядишь уставшим, Шейн, — сказала Роуз, когда они заканчивали есть. В её взгляде читались доброта и забота, как и положено настоящему другу. — Ты вообще спишь? — Сама как думаешь? — смеясь, спросил Шейн. — Ты уже знаешь, что я отвечу. Посплю после премьеры. — До этого ещё несколько недель. — Значит, через несколько недель я буду очень хорошо отдохнувшим. Я подумываю о том, чтобы впасть в спячку на месяц или два. Роуз покачала головой, но не стала настаивать. Она достаточно хорошо его знала, чтобы понимать, когда его не переупрямить. Они расплатились и вышли на ноябрьский холод. Дыхание тут же превратилось в клубы окутавшего их пара. Хейден и Джеки направились к своей машине, пообещав увидеться с ним завтра. Роуз задержалась, поплотнее запахивая пальто. — С ним будет непросто, — сказала она. Шейну не нужно было уточнять, о ком речь. — Я знаю. — Но его участие пойдёт на пользу спектаклю. И ты это знаешь. Шейн действительно знал. В этом-то и заключалась проблема. Роуз сжала его руку. — Постарайся не убить его до премьеры, ладно? Мне нужен живой Щелкунчик. Как знать, может его участие и мне поможет взлететь к звёздам. — Ты и так всегда звезда. И ничего не обещаю, — сказал Шейн с улыбкой. Он смотрел, как она идёт к своей машине, а затем направился к своей, засунув руки глубоко в карманы. Печка включилась с третьей попытки, и к тому времени, как из вентиляционных отверстий подул тёплый воздух, его пальцы уже онемели. — Только до сочельника. Я смогу продержаться. Возможно.         

•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*