Nutcracker!│Щелкунчик!

•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*

— Ты опять уставился в телефон. Неужели это так увлекательно? Предполагается, что мы на свидании, между прочим. Шейн поднял глаза на Роуз, которая устраивалась напротив, ловко удерживая в руках два бумажных стаканчика. В кафе было по-уютному тепло, а запотевшие окна размыли серое виннипегское утро, превратив его в акварельные разводы. Вдоль стойки протянулись гирлянды, переливающиеся красными и зелёными огоньками, а рядом с кассой притулилась небольшая искусственная ёлочка, задетая кем-то из посетителей и потому покосившаяся. Бариста обмотал мишурой кофемашину для приготовления эспрессо, а в волосах Роуз застряли снежинки, похожие на рассыпавшиеся блёстки. На ней были гетры, которые Шейн подарил ей в прошлом году, заправленные в сапоги. Она пододвинула к нему стаканчик с чёрным кофе без сахара — потому что уже пять лет знала, какой он пьёт кофе, — и обхватила ладонями свой горячий шоколад. — Я не уставился, — отмахнулся Шейн. — Просто проверяю электронную почту. — В семь утра? В свой выходной? — Роуз скептически изогнула бровь. — Мне пришлось отправить тебе шесть сообщений, чтобы вытащить из дома. Шесть! Я считала. Шейн, наши встречи за кофе — это святое. Шейн убрал телефон в карман и сделал глоток. Слишком горячий кофе обжёг язык, но он был даже рад этому отвлечению. Да, всё это время он смотрел в телефон, но… если начистоту, проверял он вовсе не почту. Он изучал расписание репетиций, подсчитывая, сколько часов оставалось до того момента, когда ему снова придётся находиться в одном помещении с Розановым и притворяться, что между ними не… ну… Он не совсем понимал, что именно произошло между ними. Сначала его просто подняли, а потом — точно не просто. Было ли это игрой в доминирование? Шуткой? А может, неким тестом, который Шейн благополучно провалил, позволив себя поднять? Он никак не мог отделаться от этих мыслей — всё равно как невозможно перестать ощупывать языком больной зуб: большие руки Розанова на его талии, собственные пальцы, вцепившиеся в свитер Розанова, Розанов, называющий его милым. Шейна не в первый раз называли милым, и ему всегда это было неприятно. Сейчас тоже хотелось, чтобы было неприятно. Может... Возможно, Розанов вовсе не шутил и не пытался продемонстрировать своё превосходство? Трудно было представить, что тот говорил серьёзно, предлагая подобное. Это не укладывалось в голове и не вписывалось в общую картину. Люди не замечали Шейна Холландера, что являлось частью его замысла. Он попытался отнести всю эту аномалию к категории «сложных личностей» или «творческих натур» — к любому другому аккуратному ярлыку, которые Шейн использовал, чтобы разобраться в хаосе, сопутствующем организации постановок. Но Розанов не вписывался ни в одну из этих категорий. Да, он был высокомерен. Совершенно невыносимым. И Шейн понятия не имел, что делать с тем фактом, что вызов, давление, тот особенный взгляд в его сторону, — всё это вместе пробудило в нём то ощущение жизни, которое он не испытывал годами. И, что хуже всего, он увидел в себе что-то новое, и это уже невозможно было «развидеть». Розанов был занозой в заднице. Но, к несчастью, сногсшибательно красивой занозой. Шейн отчаянно твердил себе, что чувствует раздражение, а не интерес. Соперники и должны выводить из себя, это нормально. Желание дать кому-то в морду и желание, чтобы этот кто-то снова на тебя посмотрел, к сожалению, были смежными импульсами. Шейн отпил ещё кофе и обжёг язык сильнее. Вся загвоздка заключалась в том, что он при этом ощущал. Именно эту часть Шейн не мог рационально объяснить. Раньше люди привлекали его в абстрактном эстетическом смысле — так же, как он мог оценить удачное световое решение или безупречно исполненное фуэте. Розанов был объективно привлекателен — это мог заметить любой, у кого есть глаза. Но возбудиться от того, что его бесцеремонно тискал самодовольный мерзавец, который целую неделю лез из кожи вон, лишь бы усложнить Шейну жизнь? Такое с ним случилось впервые. И это явно было проблемой. Целых два дня Шейн изо всех сил пытался найти логическое объяснение происходящему. «Это просто реакция на выброс адреналина, — убеждал он себя. — Неожиданный физический контакт. Стресс, проявившийся странным образом». Вот только Розанов смотрел на него так, будто точно знал, что делает. «И ты выглядишь очень мило, весь порозовевший и взволнованный из-за меня, Холландер. Может, мне попытаться трахнуть тебя?» Шейн повёл плечами и выдохнул, пытаясь избавиться от воспоминаний и того ощущения, что засело где-то в позвоночнике. — Я был в душе, когда пришли первые три. — Что насчёт остальных трёх? — Решал, стоит ли надеть нормальные брюки. Роуз фыркнула от смеха. — Тот факт, что ты сейчас в джинсах, честно говоря, впечатляет. Я была готова к тому, что ты явишься в своих чёрных брюках. — Она подула на горячий шоколад, пар от него заклубился между ними, и её взгляд задержался на его лице на мгновение дольше обычного. — Ты выглядишь уставшим. Я имею в виду, сильнее, чем обычно. У тебя... — Она неопределённо указала на свои глаза. Шейн с трудом подавил желание потереть лицо. Он понимал, о чём она: тени под глазами, которые появлялись во время технических недель, напряжение в челюсти, не отпускающее даже во сне. — Это вторая неделя. Я всегда так выгляжу на второй неделе. — Нет, тут дело в чём-то другом. — Роуз поставила стаканчик на стол. — На второй неделе ты нервничаешь и огрызаешься. Сейчас, помимо этого, ты ещё и постоянно отключаешься на середине предложения. С тех пор как я села, ты проверил телефон четыре раза, но даже толком не читал, что там. Ты просто... пялишься в экран. Шейн прижал большой палец к краю стаканчика. Проблема была в том, что она знала его слишком хорошо. Пять лет они выпивали вместе после премьер, ходили за кофе по воскресеньям утром и подолгу разговаривали за кулисами во время бесконечных технических репетиций. Она была свидетельницей двух его провальных попыток завязать отношения посредством приложения для знакомств, одного крайне неловкого свидания, подстроенного Хейденом, и постепенного осознания, что он не сломан, просто устроен иначе, чем думал. — Я справляюсь, — сказал он, и это не было ложью. — Согласование процессов проходит легче, чем я ожидал. — Угу, — Роуз не выглядела убеждённой. — А как там наш заезжий принц? Как у него дела? Шейн поперхнулся кофе и закашлялся. Ему пришлось похлопать себя по груди. — Он… — Шейн искал вариант, отличный от «раздражает», «притягивает к себе» или «не выходит из головы». — Неужели всё настолько плохо? — Хуже, — Шейн снова закашлялся. — Он — угроза. — Да, но зато танцует отлично. С ним сложно работать в паре, его стиль настолько необычный, а я не хочу, чтобы меня затмевали, но в то же время это весело, — сказала Роуз, делая ещё один глоток. Шейн заметил, что она снова внимательно разглядывает его поверх края стаканчика. — Что? — Я тут просто думала. Насчёт работы в паре и всё такое. Шейн… ты… в последнее время с кем-нибудь встречался? Чтобы поработать в паре, так сказать? На этот раз Шейн не поперхнулся, но поморщился. — Ты прекрасно знаешь, что нет. — Я знаю только, что у тебя никого не было, когда я спрашивала в прошлый раз. Но это было два месяца назад. Всё меняется! — Только не в моём случае и не в это время года, когда у меня сумасшедший график. Не так-то просто найти… кого-то… когда я практически живу в театре, начиная с ноября и до самого Нового года. Да даже будь у него время, что бы он сказал? Привет, я Шейн. Я ужасен в непринуждённых разговорах, впадаю в панику среди большого скопления людей и, возможно-вероятно-наверняка, меня привлекают мужчины, но я ни разу не решался предпринять что-либо в этом направлении, потому что от одной только мысли о том, чтобы быть уязвимым перед другим человеком, мне хочется выползти из собственной шкуры? Свидания требовали уязвимости. Требовали позволить кому-то увидеть его, по-настоящему увидеть, как и в танцах, и… с танцами… всё тоже закончилось не очень хорошо. Шейн пробовал ходить на свидания ровно три раза — дважды в колледже и один раз с Роуз — и каждый раз чувствовал себя актёром, который механически зачитывает реплики на незнакомом языке. Девушки были прекрасны. Но он не испытывал ничего, кроме дружеской симпатии и всё нарастающей уверенности, что в нём, возможно, что-то сломано, даже несмотря на то, что где-то на задворках сознания маячила мысль, что парни ему куда более интересны. Роуз неуверенно хмыкнула и провела пальцем по краю стаканчика — у неё была такая привычка, когда она собиралась сказать что-то, что, по её мнению, ему не понравится. Шейн внутренне напрягся. — Итак… я тут подумала. Мой друг Майлз возвращается из Торонто в январе, — сказала она. — После того, как закончится его турне. Он милый, забавный, работает в сфере управления искусством, так что он лучше многих понимает твою загруженность. И он симпатичный, Шейн. — Роуз… — Ой, да ладно тебе, я же не говорю: «Срочно выходи за него»! Я говорю, что ты мог бы сходить на ужин. Или в кино. Да просто пообщаться с кем-то, кроме меня, Хейдена или Джеки. Может, вспомнишь, каково это — когда тобой интересуются не просто как начальником, подписывающим разрешения на сверхурочную работу. И кто знает — может, он тебе даже понравится. Это не будет концом света. — Меня не нужно ни с кем сводить. — Я предлагаю это, потому что люблю тебя. Да-да, люблю, — Роуз рассмеялась и отставила свой горячий шоколад в сторону, прежде чем перегнуться через стол и взять его за руки. Шейн не сопротивлялся, забыв о своём кофе, который стоял между его локтями. — То, что мы не подошли друг другу, не значит, что ты мне безразличен. Это не так. Я люблю тебя, и ты секси, Шейн. До раздражения. И мне невыносимо видеть тебя одиноким. Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то баловал тебя и поклонялся твоей заднице... — Роуз... — Ради которой ты так усердно тренил в спортзале. Я хочу, чтобы рядом с тобой был кто-то, кто будет тебя смешить, приносить тебе отвратительный кофе, желать доброго утра в сообщениях и укладывать в постель, чтобы заняться всеми этими поршнями и цилиндрами... — О господи, заткнись. — Кто-то сексуальный, весёлый и нежный, кто не даст тебе уйти в себя! А потом мы втроём будем ходить на утренние пробежки, пить кофе и перемывать косточки всем в труппе! И все будут думать, что у меня два горячих парня, когда я буду идти с вами под ручку! — Это... весьма детально. — У меня было много времени, чтобы подумать об этом. — Её улыбка стала дразнящей, и она отпустила одну из его рук, чтобы снова взять свой стаканчик, и с видом победителя отпила немного. — Моё рождественское желание в этом году — это чтобы ты потрахался, Шейн Холландер, а ещё найти тебе парня. В каком угодно порядке, я не привередлива. — Роуз. — Что? Это отличное желание. И весьма бескорыстное с моей стороны. Я могла бы пожелать себе горячего натурала. — Она взяла свой напиток и сделала большой глоток, наблюдая за ним поверх стаканчика. — О, Шейн, да ты покраснел. Боже, тебя так легко смутить. Это просто подарок небес. Я уже говорила тебе, какой ты очаровательный? — Я не... — Шейн прижал ладони к щекам, которые пылали. — Можем мы поговорить о чём-нибудь другом? Пожалуйста. — Ладно-ладно. Молчу. — Роуз подняла руки в знак капитуляции. — Пока что. Но подумай о Майлзе, хорошо? Я не давлю. Просто говорю, что такой вариант существует. И… возможно, я уже показала ему твой инстаграм, и он однозначно заинтересовался. Чего Роуз не знала — и о чём Шейн не собирался ей рассказывать — так это того, что на этой неделе он уже потратил слишком много душевных сил на кое-кого другого. На одного высокомерного русского, превращающего рабочие дни Шейна в сущий кошмар. В этом не было ничего интересного. Сплошной... стресс. Навязчивая мысль, порождённая конфликтом. Его мозг каталогизировал Розанова в категорию потенциальных катастроф, потому что этот человек и был катастрофой, которая вот-вот обрушится на его голову. Он не хотел Розанова. Он просто... не мог перестать думать о нём, а это совсем другое и раздражало куда сильнее. Через двадцать минут Шейну удалось выбраться из кафе с обещанием подумать по поводу Майлза (чего он делать не собирался) и под настойчивые увещевания Роуз, что его Рождество должно включать в себя что-то помимо техничек и электронных таблиц. Он ехал домой по улицам, где снег уже посерел на обочинах, а промозглый ноябрьский холод пробирался сквозь швы пальто и заставлял пальцы болеть от напряжения на руле. Его квартира была маленькой: скучные бежевые стены и ковёр, знававший лучшие времена несколько десятилетий назад. Никакого декора. Он собирался купить хотя бы рождественский венок, чтобы отдать дань уважения празднику, но техническая неделя поглотила весь ноябрь, а декабрь утекал как песок сквозь пальцы. Впрочем, его родители всегда наряжали ёлку, и обычно он утешал себя мыслью, что этого достаточно для праздничного настроения. В холодильнике царило уныние: контейнеры с остатками блюд из доставок, чья свежесть вызывала вопросы, йогурт, срок годности которого истёк ещё на прошлой неделе, да пакет кофейных зёрен, которые он забыл перемолоть. Он поел, стоя у стойки и бездумно листая телефон, толком ничего не читая, а потом весь вечер сортировал файлы, которые не нуждались в сортировке. К тому времени, как он рухнул на диван, телефон уже вибрировал сообщением с рабочим расписанием на следующую неделю.

•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*

Воскресенье слишком быстро сменилось понедельником. Шейн приехал в театр ещё до рассвета и вошёл через служебный вход, миновав уныло свисающую гирлянду, которую кто-то прикрепил степлером к косяку. В административном коридоре уже пахло корицей — от свечи Джеки, которая пришла даже раньше него. Шейн провёл спокойный час перед репетицией, проверяя оборудование и прогоняя последовательность команд. Он всегда работал так, когда был слишком взвинчен, чтобы усидеть на месте, — руки заняты, мысли упорядочены в чек-листы — и ему было приятно побыть тут в одиночестве. Можно было не торопиться, и казалось, что театр постепенно просыпался вместе с ним. Как будто каждый из них оживал по-своему, пока Шейн наводил порядок и подбирал всякую мелочёвку. Кто-то оставил ленту сопротивления на перекладине станка, намотав её как змею (она отправится прямиком в «бюро находок», где обречена умирать всякая забытая вещь), и никто не пополнил запасы напитков в холодильнике, поэтому Шейн сделал это сам, развернув бутылки этикетками к себе. К девяти утра он навёл порядок, и здание ожило, наполнилось людьми и шумом. Танцоры разбегались после занятий: кто размяться, кто посплетничать или порыться в стеллажах с костюмами. Репетиция с самого начала превратилась в хаос. И не потому, что кто-то ругался или спорил по поводу постановки. Просто Розанов, очевидно, решил, что сегодня его личный день «раздачи непрошеных советов». Он потратил десять минут, объясняя кордебалету, как в Мариинском театре ставят сцену праздника. Он прервал Роуз на середине движения, чтобы продемонстрировать другой уровень port de bras. А затем отчитал пианиста по поводу темпа. «Черепаха и то быстрее ползёт, чем вы играете. Я чувствую, как старею, пока слушаю». От этих слов у аккомпаниатора дёрнулся глаз. К сожалению, Шейн был вынужден признать, что многие из его, казалось бы, придирчивых замечаний и доработок на поверку оказались точными и уместными. Роуз явно наслаждалась сложностью сочетания стилей разных школ. Остальным танцорам Розанов, похоже, нравился, а аккомпаниатор и балетмейстер выказывали поистине библейское терпение — такое Шейн не мог себе представить даже в самых смелых мечтах. Балетмейстер держалась с эпическим спокойствием, вероятно, потому, что замечания Розанова были, как ни странно, дельными. Однако репетиция неумолимо затянулась, танцоры стушевались, а скрупулёзно выстроенный график Шейна превратился в поток расплывчатых пожеланий. Заложенный им запас времени давно иссяк: десять минут превратились в двадцать, перерывы сдвинулись. Не смертельно, но достаточно, чтобы нервировать до кожного зуда. А Розанов будто специально выискивал его, когда не был занят танцем. Шейн регулировал противовес для сцены «снегопада», присев на корточки в левом крыле сцены и затягивая гаечным ключом ослабший на прошлом прогоне болт. Розанов закончил свой перерыв на попить воды и прошёл мимо — слишком близко, ближе, чем позволяло тесное закулисье, — и задел плечо Шейна ногой. — Ой, прости, — бросил Розанов, без малейшего сожаления в голосе. — Здесь так узко.     Шейн не поднял глаз. — Там есть проход с другой стороны. — Да. Я видел. — Розанов всё равно прислонился спиной к одной из декораций и опустил взгляд на Шейна. — Но с этой стороны куда интереснее. И вид, признаться, лучше. — Чем могу помочь? — спросил Шейн. Не грубо. Спокойно. Розанов слегка улыбнулся. — Мне интересно. — Что именно? — Ты, — непринуждённо ответил Розанов. — Что ты делаешь? Шейн подтянул болт ещё на четверть оборота. — Я регулирую ещё один противовес, но… ах, прости, никаких лестниц или подъёмов мне не требуется. Взгляд Розанова следил за руками Шейна. — Ты делаешь это сам? Без техников? — Обычно этим занимается Хейден, но они пытаются закончить всё к технической неделе, так что… Я здесь, а это дело нескольких секунд. — Ах. Значит, ты не только красавчик, но и нарушитель правил профсоюза. — Взгляд Розанова скользнул вниз, туда, где Шейн стоял на коленях, и снова посмотрел на него с явным интересом. — На коленях ради своей работы. Теперь я заметил это в тебе. — Розанов сдвинул ногу так близко к руке Шейна, что ему пришлось её убрать. — Тебе удобно в этой позе? Шейн крепче сжал гаечный ключ и встал, заставив Розанова отступить. — Тебе разве не пора возвращаться на репетицию? — Да, уже иду. — Розанов оттолкнулся от декорации, но не ушёл. — Но, если позже у тебя будет работа, для которой понадобится… скажем, снова встать на колени, не стесняйся дать мне знать. У меня найдётся парочка предложений на этот счёт. И он ушёл прежде, чем Шейн смог подобрать достойный ответ, с привычной лёгкостью вернувшись к исполнению своей роли, — демонстрируя верх невозмутимости, будто ничего не произошло. Розанов представлял собой угрозу, и к обеду они выбились из графика на целых сорок минут. Труппа разошлась на перерыв. Танцоры стайкой направились в гримёрку с принесёнными с собой обедами, тщательно выверенными по составу продуктов, а техническая бригада отравилась в кофейню через дорогу — за выпечкой, в которой масла было больше, чем теста. Шейн остался, чтобы в тишине организовать смену реквизита для второго акта. Он сверял подарочные коробки со списком инвентаря, когда услышал тихие всхлипывания, доносившиеся из одного из репетиционных залов. Он замер, прислушиваясь. Плач продолжался, приглушённый, но непрекращающийся… И, будучи самим собой, — человеком, который не мог пройти мимо чужой боли, не попытавшись выяснить причину и постараться как-то помочь, — он пошёл на звук. Второй репетиционный зал был одним из самых маленьких. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель Шейн увидел одну из младших девочек, сидящую на полу у станка. Она подтянула колени к груди; на колготках уже образовались катышки в районе колен. Её лицо было покрыто красными пятнами, а по щекам текли слёзы. На полу рядом с ней, скрестив ноги, сидел Розанов. Рука Шейна замерла на дверной раме. — Я знаю, это несправедливо, — говорил Розанов. Его голос утратил резкость и стал мягче, таким его Шейн раньше не слышал. — Ты так усердно тренируешься, ты хочешь получить более серьёзную роль. Это логично. — Я лучшая в своём классе, — сказала девочка сквозь рыдания. — Так сказала моя учительница, а я очень стараюсь. Я тренируюсь больше всех! Но мне дали только глупую роль гостьи на празднике. Никакой сольной партии. — Да. Много кто лучший в своём классе, — сказал Розанов, опираясь на руки, — но это не значит, что они сразу получают то, чего хотят. Балет бывает жесток. Но, я считаю, что роль гостьи на празднике важна, ведь с неё начинается вся история. Думаешь, я сразу получал главные роли? Нет. В твоём возрасте я стоял в последнем ряду — дальше некуда. Зрители меня даже не видели. Иногда я играл роль камня, всё равно что какой-то реквизит. Я тренировался каждый день, очень много работал, но мне всё равно доставался последний ряд. Девочка шмыгнула носом и вытерла его рукавом. — Правда? — Правда. Иногда я очень злился из-за этого. Я думал, почему они не видят, насколько я хорош? Почему заставляют меня стоять сзади, когда я должен быть впереди? У этого глупого Андрея ужасная координация, обе ноги левые, а лицо, как у свиньи, так почему он впереди? — Он пожал плечами. — Но теперь я понимаю. Я не был готов. Моя техника была неидеальной. Моё исполнение было... как это сказать... слишком... Как щенок, который от радости крушит всё вокруг. Это вызвало у девочки влажный смешок. — Тебе девять, да? — спросил Розанов. Она кивнула. — Значит, твои кости всё ещё растут. Твоё тело всё ещё учится тому, на что оно способно. Я вижу, как ты смотришь на старших танцовщиц на пуантах и думаешь: «Я тоже так хочу». Так ведь? — Иногда я тренируюсь у себя в комнате, — тихо призналась она. — Просто чтобы понять, каково это. — А-а, — сказал Розанов и театрально поморщился. — Я знал одну девушку, которая так делала. Слишком рано встала на пуанты. Очень амбициозная. Очень нетерпеливая. Девочка шмыгнула носом. — Знали? Что с ней случилось? — Ей понадобилась пересадка ног. Она уставилась на него. — Да, — серьёзно произнёс он. — Обеих ног. Но врачи не смогли найти ноги маленькой девочки и пришили ей лошадиные. Слышал, что она теперь очень хороша в беге на сто метров, но в танцах — не особо. Копыта и сцена несовместимы. Очень печальная история. Я отправил ей корзину моркови в знак соболезнования. — Вы врёте, — сказала она. — Говорю тебе, это чистая правда! Кто ты такая, чтобы мне не верить? Мисс Девять Лет? Мисс Эксперт? Она рассмеялась сквозь слёзы. — Ладно, — сказал он, отбросив шутливый тон. — Хорошо-хорошо… Никакой пересадки и лошадиных ног. Но она действительно оставила танцы, это правда. Ноги не игрушка. Разумнее подождать и правильно подготовиться, отточить технику до такой чистоты и совершенства, что, когда ты по-настоящему будешь готова встать на пуанты, то превзойдёшь тех, кто поторопился. Понимаешь? — Наверное. — Никаких «наверное», ты что, издеваешься надо мной, юная леди? Это истина. — Розанов встал и протянул ей руку, чтобы помочь подняться. — Я знаю, ожидание кажется глупым, и старшие ребята выглядят так, будто веселятся. Но спешка может привести к травме, и тебе останется только сидеть дома и скучать, наблюдая за тем, как танцуют другие. Но… Но это не значит, что ты не можешь повеселиться без пуантов, даже будучи просто гостьей на празднике. Пошли, я научу тебя кое-чему. Секретной технике Розанова. Он переместился в центр зала и поставил ноги в первую позицию. — Я покажу тебе chaînés. Ты же знаешь, что это такое? Цепочка поворотов. — Все знают, что это такое. — Да, и все думают, что это скука смертная. — Он повернулся на месте, безвольно опустив руки и наклонив голову вперёд, как манекен в магазине. — Канадцы делают это примерно так. Очень вежливо. И очень скучно. Девочка хихикнула. — Но в России… — Он занял первоначальную позицию, подняв руки и расправив плечи. — Мы не поворачиваемся как роботы. Мы создаём интригу, заставляем зрителей гадать, куда мы посмотрим в следующий миг. В этом и кроется магия. Он приступил к выполнению поворотов, его ноги мелькали в воздухе, тогда как голова двигалась независимо от тела: то резко поворачивалась, то слегка задерживалась в наклоне, а на последнем обороте он приподнял подбородок, прежде чем резко отвести взгляд в сторону. Это было поистине завораживающе. Даже в обычном спортивном трико в пустой репетиционной он танцевал с таким величием, будто выступал перед полным зрительным залом. Он резко остановился, высоко подняв руки, и замер в этой позе, наклонив голову так, будто ждал аплодисментов. И… когда этого не произошло, он нахмурился. — Ну? Где моя восхищённая публика? Я не работаю бесплатно. Хихикая, девочка захлопала в ладоши, и Розанов слегка поклонился. — Видишь? Поворот тот же. Но положение головы, взгляд — вот что цепляет. А у таких маленьких танцовщиц, как ты, — он указал на её рост, — это получается гораздо лучше, чем у высоких. В этом твоё преимущество. Крупные люди, — он указал на себя, — поворачиваются как слоны. Ты поворачиваешься как маленькая колибри. Быстро, резко, и исчезаешь прежде, чем они успеют моргнуть. Очень красиво. Теперь я научу тебя, и ты попробуешь сделать это в русской технике. Она попробовала. Повороты получились плавными, но она продолжала смотреть прямо перед собой. — Нет, — тут же сказал Розанов. — Ты снова как робот. Твоя голова должна поворачиваться вот так. — Он постучал себя по виску. — Затем наклоняться — вот так. А потом ты должна смотреть мимо зрителей, как будто видишь что-то, чего не видят они. Она попробовала ещё раз: уже лучше, но всё ещё неуверенно. — Ещё, — сказал он. — Ты думаешь, что выпендриваешься, да? В этом и есть суть. Нет ничего плохого в том, чтобы быть красивой, сильной и самой замечательной в театре. Дай им повод смотреть на тебя. Заставь их задуматься: кто эта девчушка, которая завладела моим вниманием? С пятой попытки у неё получилось: она резко поворачивала голову на поворотах, наклонялась с задержкой, а в конце устремляла взгляд мимо зеркала, как будто заметила что-то за кулисами. Когда она остановилась, на её лице сияла широкая улыбка. — Da, хорошо! Да! Вот так ты заставишь их забыть о пуантах. — Розанов улыбнулся. — Используй это. Девушки, танцующие на пуантах, возненавидят этот трюк. Давай теперь сделаем это вместе. Шейн убрал руку с косяка. Что… за хрень? Он не мог оторвать взгляда. Розанов снова продемонстрировал последовательность поворотов, на этот раз медленнее, объясняя движения головы на смеси английского и русского, но девочка, похоже, его понимала. Когда она попыталась повторить за ним и запнулась, он присел рядом и повернул её голову, чтобы показать, в какой момент нужно делать движение. Терпеливо. Мягко. С тем же вниманием, которое уделял port de bras на репетициях с Роуз, только без всей этой показухи. Он… был таким милым. Шейн и представить не мог, что этот придурок может хорошо ладить с детьми. Его мнение о Розанове уже сложилось — с их первой встречи. Шейн считал его талантливым, высокомерным, сложным в общении. Звёзды вроде него были предсказуемы. Они требовали особых условий, нарушали границы, очаровывали нужных людей и игнорировали всех остальных. Розанов, в частности, казался не только выдающимся танцором, но и выдающимся засранцем — с его высокомерием и безразличием ко всему, что выходило за рамки его личных интересов. Вот почему происходящее никак не укладывалось в голове. Илья Розанов утешал девятилетнюю девочку безо всякой выгоды для себя? — Da, именно так! Да! Подожди, возможно, это уже слишком хорошо. Ты меня перехитрила! Пытаешься перетянуть внимание на себя? «Щелкунчик» — моё шоу, маленькая негодница... Занятие быстро превратилось в догонялки. Розанов радостно носился за юной танцовщицей по студии, а та заливисто хохотала. Значит, он мог быть милым. Когда хотел. Когда Шейн наконец отвернулся, то пошёл к своему кабинету более длинным путём. Коридор казался знакомым и в то же время чужим, и он не мог понять, почему его привычный маршрут вдруг показался неправильным, почему ему нужно было потратить лишние тридцать секунд на то, чтобы осмыслить увиденное. Розанов оставался всё тем же придурком — ничего не изменилось. Он снова опоздал на двадцать минут и начал разминаться у станка как ни в чём не бывало, даже не извинившись. Балетмейстер взглянула на часы, но ничего не сказала. Звёздам сходило с рук то, за что рядовые артисты неминуемо поплатились бы. Так что... придурок. Но, может... за этим было что-то ещё? В мысленной картотеке Шейна в папке «Розанов: невыносимый солист» появилась неудобная пометка. Проблема в том, что Шейн понятия не имел, что делать с этой пометкой. Его мозг предпочитал чёткие категории: «опасные такелажные работы», «срочные профсоюзные вопросы», «мелкие неприятности, которые можно проигнорировать». Розанов не подходил ни под одну из них. Он то приводил в бешенство, то терпеливо утешал плачущую девятилетку. То кичился своим талантом, то искренне старался научить кого-то новому способу вращения. Толкнув дверь своего кабинета, Шейн прошёл внутрь и сел за стол, не включая свет. В полумраке он чувствовал себя немного спокойнее. До премьеры оставалось две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, если быть точным, и он был точен, потому что точность — это безопасность. Её можно подсчитать. Он переживал и худшее. Например, когда хореограф в Париже развалил труппу, закрутив роман не с одной, а с тремя танцовщицами. Когда Хейден подхватил грипп во время прошлогодней технической недели, и Шейну пришлось за четыре часа постигнуть основы такелажа. Когда три года назад в день премьеры главный танцор «Лебединого озера» упал и подвернул лодыжку. Или когда сопрано из Нью-Йорка швырнула в него туфлю во время технической недели. Он справится с тем, что Розанов добр по отношению к детям. И с тем, что не понимает, почему (несмотря на то, что тот — самый известный плейбой в индустрии и профессиональная заноза в заднице) ему отчасти нравилось внимание Розанова. Шейн точно переживёт две недели намёков, близости и этих дурацких светлых глаз, следящих за ним по всему зданию, будто Шейн — самое интересное, что было в их театре. Он справится. Он сможет это сделать, будь прокляты все пометки.

•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*´¨`*•.¸¸.•*

Был только вторник, а Шейн уже понял, что не справится. — Шейн! Отлично. Держи это. Джеки сунула ему в руки секундомер. И не успел он возразить, как она уже возвращалась к месту быстрой смены костюмов в левом крыле сцены — к передвижной стойке, забитой нарядами, небольшому столику с медалями, поясами и изысканным военным мундиром, который должен был превратить их деревянного Щелкунчика в Принца. — Мне нужно засечь время полной смены костюма. Дэвид слёг с гриппом, так что мне не хватает рук, а ты лучше всех знаешь последовательность действий, так что мне нужно, чтобы ты занялся Розановым. Занялся кем?! — Попроси кого-нибудь из костюмеров... — Тридцать два головных убора снежинок, Шейн. Тридцать два, — Джеки пронзила его взглядом. — Прости, но они нужны мне на своих местах, так что этим займёшься ты. Восемьдесят секунд: снять пиджак, снять пояс, надеть новый пиджак, расправить медали. Костюм Принца только сегодня утром привезли из мастерской, и до репетиции второго акта мне надо понимать, осуществима ли такая смена. Шейн открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его. Джеки была права — он знал последовательность лучше, чем кто-либо другой, а она действительно тонула в подготовке снежинок. Его взгляд устремился к сцене. Там, сквозь просвет в кулисах, разыгралась сцена битвы, достигая апогея. На заднем плане за танцорами величественно возвышался Парламентский холм: на плоской поверхности декорации была изображена Башня Мира, циферблат часов которой отливал янтарём в свете софитов. Мыши заполонили ступени, оттесняемые шеренгой полицейских в красных мундирах и со сверкающими саблями. Хореография превратила битву в нечто среднее между военным строем и хоккейной потасовкой. Шейну всегда нравилась абсурдность происходящего: Королевская конная полиция против грызунов. Такое можно было увидеть только в Канаде. В самом сердце этого хаоса Щелкунчик в исполнении Розанова сражался с Крысиным Королём. Костюм первого акта придавал ему вид деревянной фигурки: квадратный красный мундир с нарисованными золотыми пуговицами и высокий чёрный кивер, закреплённый под подбородком. Его хореография тоже была «игрушечной»: резкой и угловатой, почти отрывистой, как стаккато. Оживший солдатик из рождественской сказки, который сражался за девочку, искренне верившую в него. Розанов уже воплощал этот образ на сцене Большого театра, где постановка требовала ещё большей механичности движений. Здесь он адаптировал образ под более мягкую эстетику КВБ, хотя Шейн всё ещё замечал в том, как он держит плечи, отголоски жёсткости московской школы. Примерно через девяносто секунд он должен был сойти со сцены за кулисы, и Шейну предстояло снять с него этот костюм. Он вздохнул и посмотрел на секундомер, который Джеки всё-таки ему всучила. Тот всё ещё хранил её тепло, которое перенял, лежа у неё за поясом. — Ладно-ладно, я тебя понял. Восемьдесят секунд. — Лучше бы семьдесят. Синхронизация со светом поджимает. — Она прошлась вдоль кронштейна, проверяя, чтобы каждый элемент костюма висел в нужном порядке, и вешалки заскрипели. — Не позволяй ему очаровать тебя и уговорить не торопиться. — Только не говори, что считаешь его очаровательным. Джеки фыркнула, но не стала спорить. За кулисами битва достигла кульминации. Шейн наблюдал сквозь просвет, как Розанов пронзил Крысиного Короля мечом, — эффектный удар, от которого чудовище скатилось с парламентских ступеней; оставшиеся мыши в панике бросились врассыпную. Констебль торжествующе поднял саблю. Сцена погрузилась во мрак. За сценой послышался стук пуантов, затем более тяжёлые шаги, и перед ним возник Розанов. Он тяжело дышал, на висках под кивером блестели капли пота, грудь вздымалась под жёстким красным мундиром. — Холландер? — в уголках глаз Розанова появились морщинки, и он снова улыбался. — Что ты здесь делаешь? Пришёл поприветствовать меня? — Один из костюмеров заболел, я его заменяю. Давай, поторопись, сними кивер и вытяни руки. — Такой командир... — Розанов отстегнул ремешок под подбородком и протянул ему головной убор. Его волосы были влажными и завивались на концах, и он откинул их со лба одной рукой, пока Шейн вешал кивер на вешалку. — Если ты так сильно хотел меня раздеть, мы могли бы сделать это гораздо раньше. — Чтобы ещё больше раздуть твоё эго? — Шейн сделал вид, что его тошнит, шагнул ближе и принялся расстёгивать пуговицы. — Нет уж, уволь. Розанов приподнял брови; на его лице мелькнуло удивление, но тут же вернулась нахальная ухмылка. — Думаешь, моё эго нужно раздувать? Оно и так в полном порядке, уверяю. — Я заметил. — Раз, два, три. Пальцы двигались быстро и уверенно. — Все в этом здании заметили. — Хорошо. Не люблю ходить вокруг да около. — Четыре, пять, шесть. Розанов с явным интересом наблюдал за руками Шейна. — Ты очень ловко управляешься с пуговицами. Часто раздеваешь мужчин? — За эти годы я одевал дюжину солистов. Ты не особенный, Розанов. Улыбка Розанова стала тоньше. Он чуть расправил плечи, приподняв подбородок. — Нет? Мне говорили, что я очень особенный. Так пишут в рецензиях. Меня называют «непостижимым», пишут, что такой талант встречается «раз в поколение». — Рецензентам не приходится застёгивать тебе штаны. — Шейн расстегнул последнюю пуговицу и стянул мундир с плеч Розанова. — И ещё: я не трахаюсь с танцорами из собственной труппы. Опусти руки. — Это правило или отговорка? Потому что я гость и технически не... — Руки вниз, Розанов. Мундир соскользнул, обнажив тонкую белую майку, — влажную, липнущую к телу и просвечивающую в тех местах, где её пропитал пот. Сквозь ткань Шейн видел тень волос на груди Розанова, более тёмные ареолы сосков, рельефные мышцы пресса, сужающиеся к линии бёдер… Сглотнув, он схватил пояс на талии Розанова и запретил себе смотреть ниже. — Шейн! Не забудь про крючки на задней части, в этом году они другие, — донёсся голос Джеки откуда-то позади. — Придётся дотянуться. Шейн шагнул ближе — непозволительно близко, однако иного выхода не оставалось. Кожа Розанова всё ещё была влажной от напряжения, а дыхание пока не восстановилось. Он обхватил его за талию обеими руками и нащупал крючок на пояснице, царапнув ногтем по металлу. В этой позе они оказались почти вплотную прижатыми друг к другу, лицо Шейна находилось в нескольких сантиметрах от ключицы Розанова. — Как мило, — пробормотал Розанов у него над ухом. — Ты в моих объятиях и так торопишься прикоснуться ко мне. Нам следует... — Я получал объятия потеплее от вешалки с костюмами. — Ты сегодня злой, Холландер. Это забавно, — рассмеялся Розанов, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. Шейн нащупал крючок и расстегнул его. Он отступил — попытался — но Розанов схватил его за бедро. — Что ты делаешь? — в трёх футах от них прошёл техник, не отрывая взгляда от своего планшета. — Люди могут увидеть… — Увидеть что? Костюмер всего лишь помогает танцору. — Розанов медленно провёл большим пальцем по тазовой косточке Шейна через джинсы. — Совершенно невинное дело. — Это и есть твой фирменный подкат? — Шейн говорил тихо. — Просто хватать первого, кто оказался рядом? — Только тех, кто смотрит на меня так, как ты сейчас, — Розанов наклонился, и его тёплое дыхание коснулось уха Шейна. — Как будто не решил: врезать мне или трахнуть. А может, всё сразу? Я только за, и неважно, в каком порядке. — О, продолжай в том же духе и ты точно напросишься на что-то из этого. А теперь заткнись и не мешай, мне нужно переодеть тебя меньше чем за восемьдесят секунд. — Шейн высвободился из рук Розанова и снял с вешалки мундир Принца. Новый костюм был совершенно другим. Если мундир деревянного солдатика был неуклюжим, кукольным, с нарисованными деталями и жёсткими линиями, то наряд Принца привлекал внимание мастерством исполнения. Синяя шерсть, такая тёмная, что в полумраке закулисья казалась почти чёрной, украшенная золотой тесьмой, ниспадающей на грудь замысловатыми петлями. Эполеты зрительно расширяли плечи, а высокий военный воротник обрамлял подбородок танцора. Медали отсутствовали — их должна была прикрепить Джеки — но даже без них мундир преображал того, кто его надевал, превращая танцора в персонажа в тот момент, когда касался его плеч. — Руки, — скомандовал Шейн. Розанов просунул руки в рукава, и Шейн встал позади него, чтобы расправить мундир. Шерсть была тяжелее и плотнее, чем у первого костюма. Он разгладил ткань на спине, ощущая под ней движение мышц и тепло кожи, просачивающееся сквозь подкладку. Его руки задержались на плечах чуть дольше необходимого, прежде чем Шейн обошёл Розанова и встал перед ним. Снизу на Розанове были только лосины и танцевальный пояс. Шейн неоднократно видел танцевальные пояса. Он семь лет проработал в балете, и вид мужского достоинства, уложенного и плотно прижатого спереди, едва прикрываемого тонкой тканью, был для него не более примечателен, чем пуанты. Часть рабочего процесса. Ничего особенного. Он никогда не задумывался над этим. Только вот… только это был Розанов. Розанов, который весьма недвусмысленно дал понять, как именно он хотел бы, чтобы Шейн обращался с его достоинством, и Шейн невольно об этом задумался, хотя все его мысли были совершенно неуместны. Хуже того, танцевальный пояс Розанова нисколько не скрывал масштабы того, что находилось под ним. Белая ткань туго натянулась, всё было прижато спереди, образуя плавный изгиб, к которому взгляд Шейна невольно возвращался, как бы он ни старался сосредоточиться на пуговицах. — Можешь посмотреть, — сказал Розанов. — Я не против. — Зачем мне это? Ты не настолько впечатляющий. — Нет? — улыбка Розанова стала хищной. — Ты слишком сосредоточен на моих пуговицах для того, кто не впечатлён. — Ты прёшь напролом. — Шейн начал застёгивать пуговицы. Одна, вторая. Петли были тугими, новыми и не поддавались пальцам. — Тебе когда-нибудь говорили «нет», Розанов? — Много раз. — Третья, четвертая. — Но всякий раз они осознавали свою ошибку и прибегали обратно. — Всё бывает в первый раз. — Разве? — Розанов перенёс вес тела на другую ногу и вжался бедром между ног Шейна; твердые мышцы коснулись его через несколько слоёв ткани. Руки Шейна замерли на пятой пуговице, и он судорожно втянул воздух, едва не потеряв равновесие. Ладони прижались к груди Розанова, ощущая жар через тонкую майку, но он взял себя в руки. — Я бы не был так уверен. — Пуговицы тугие. — Шестая, седьмая. Шейн старался говорить спокойно, хотя его член уже откликнулся, а мускулистое бедро прижималось к нему, давило и обжигало именно там, где Шейну это было нужно меньше всего. Его руки дрожали. Розанов наверняка заметил и, вероятно, почувствовал, когда костяшки пальцев Шейна коснулись его живота. Шейн посмотрел ему в глаза, надеясь, что это будет выглядеть вызывающе. — И… и ты не так уж и возбуждаешь. — Правда? — Розанов наклонился, и его голос понизился до шёпота, предназначенного только для ушей Шейна. Теперь его нога сдвинулась вперёд с явным намерением, и крепкое бедро упёрлось в шов на джинсах Шейна. Розанов положил руки ему на бёдра и мягко притянул к себе, вызвав головокружительное трение. — У тебя встаёт. Так и было, и Шейну пришлось прикусить губу, чтобы сдержать жалкий всхлип, рвущийся наружу. Большие пальцы Розанова вырисовывали небольшие круги на бёдрах Шейна. — Но ты продолжаешь сопротивляться, хотя явно хочешь этого. Почему? — Потому что... — у Шейна перехватило дыхание, когда Розанов снова качнул бедром, позволив потереться о его ногу как собаке и создавая достаточно трения, чтобы Шейн почувствовал себя жалким оттого, что хочет большего. Член пульсировал под молнией ширинки, а по шее разлился горячий румянец. — Потому что это... мы не можем... — Скажи мне, что ненавидишь это. Скажи мне, чтобы я остановился. И я остановлюсь. Я больше не посмею к тебе прикоснуться. — Я ненавижу тебя! — с яростью бросил Шейн, остальные слова вертелись у него на языке: «Я ненавижу это, остановись, отпусти». Казалось бы, проще простого. Самый разумный выбор слов из всех возможных. Вместо этого он вцепился в переднюю часть камзола Розанова и на этот раз сам вскинул бёдра ему навстречу, наслаждаясь ещё одним мгновением близости. Он ненавидел Розанова. К сожалению, он не мог сказать того же о теле Розанова, прижатом к его собственному, и на долю секунды ему надоело притворяться. Зрачки Розанова расширились. — Smotri-ka, Холландер... — Заткнись на хрен... — голос Шейна звучал сдавленно. — Chyort, — Розанов крепче сжал его и притянул к себе, снова качнув бедром, отчего Шейн едва сдержал стон. — Тогда почему ты всю неделю от меня бегаешь? Почему ты... Потому что это безумие. Потому что они были не одни. — Медали, — рявкнул Шейн, когда появилась Джеки. Он отступил назад так быстро, что чуть не споткнулся. — Я... мы... мы готовы к медалям. — Вот, — Джеки появилась рядом с ним с бархатной доской, и Розанов сделал шаг назад. Давление между ног Шейна исчезло, но он всё ещё пошатывался, а в ушах шумела кровь. Джеки, казалось, ничего не заметила и начала прикреплять медали к груди Розанова. — Стой спокойно. Они могут оторваться, если я прикреплю их криво. Шейн воспользовался моментом, чтобы перевести дух. Его ноги подкашивались, член в джинсах был наполовину твёрд, и он ничего не мог с этим поделать, кроме как сместить центр тяжести и надеяться, что никто не заметит. Джеки закончила с последней медалью и отошла в сторону. — Повернись. Розанов повернулся к зеркалу у стены в полный рост, и Шейн увидел, как происходит преображение. Принц из «Щелкунчика» смотрел на него в отражении: синяя шерсть придавала карим глазам Розанова более светлый оттенок и делала взгляд пронзительным, подобно зимнему льду. Золотая тесьма ловила тусклый свет прожекторов и отбрасывала тёплые блики на его лицо. Высокий воротник обрамлял подбородок, словно был сшит по его меркам, — впрочем, так оно и было, Джеки не ошибалась. Эполеты расправляли плечи, придавая ему царственную осанку человека, ожидающего, что ему будут подчиняться. Он был похож на Принца из девичьих грёз, того самого, который сражает Крысиного Короля, уносит Клару в Царство Сладостей и заставляет все ужасы реального мира исчезнуть. Хотя бы на одну ночь, хотя бы здесь, в стенах театра. Шейн ненавидел его красоту. Розанов поймал его на том, что он пялится, снова — ну разумеется — и тут же самодовольно ухмыльнулся, опустив взгляд на губы Шейна, а затем ниже, с нескрываемым интересом разглядывая его. Он оценивал, в каком состоянии находится Шейн, и ему явно нравилось то, что он видел. — Мы закончим это позже, — сказал Розанов. — Да? Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к сцене, сверкая золотой тесьмой и расправив плечи, — настоящий Принц в своём костюме. Шейн стоял за кулисами, всё ещё сжимая в кулаке секундомер. Вокруг царил хаос смены декораций: рабочие таскали платформы, танцоры спешили занять свои места, Джеки уже скрылась, чтобы заняться снежинками. Никто не смотрел на него. Никто не заметил, как он прижал ладонь к передней части джинсов, пытаясь взять своё тело под контроль. Зазвучала музыка, сопровождающая преображение на сцене. На Парламентском холме вспыхнули золотые и розовые огни, а затем исчезли, уступив место кружащим нарисованным снежинкам. Шейн опустил взгляд на секундомер. Стрелки всё ещё указывали на ноль, потому что в этой суматохе он вообще забыл засечь время. Блядь.