Тысяча лет до твоего смеха

      В комнате почти темно.       Свеча на дубовом столе догорала, ее фитиль изредка потрескивал, пуская по комнате тонкую струйку дыма. Тяжелые бархатные шторы были раздвинуты, и в открытое окно бесцеремонно врывался ночной ветер. Он пах солью и сырым камнем старой крепости, шелестел разложенными на столе пергаментами и заставлял пламя свечи испуганно метаться, отбрасывая на стены длинные, ломаные тени.       Ло сидел неподвижно, сжимая в пальцах костяное перо. Перед ним лежал открытый дневник, но страница была девственно чиста — лишь одна клякса расплылась темным пятном, словно немое свидетельство его замешательства.       Луффи же, находясь на диване, лежал на удивление тихо. Его обычная неуемная энергия, которая днем едва не разнесла балкон собора, казалась исчерпанной. Грудь мерно поднималась и опускалась. Сейчас парень казался почти беззащитным.       Инквизитор до боли сжал челюсти. В этом молчании было что-то неправильное. Когда Мугивара кричал, требовал мяса или называл его нелепыми именами, мир инквизитора был понятен: есть враг, есть еретик, есть объект для изучения. Но сейчас, в этой вязкой тишине, жрец чувствовал, как в голову закрадываются тени сомнения.       Вдруг этот сумасшедший говорит правду? Что если действительно существует система мира, о которой я ничего не знаю?       Жрец ненавидел такую недосказанность. Больше, чем осознание собственной беспомощности, он ненавидел оказываться в дураках. Ему необходимо узнать, кто этот сумасшедший и все, что он знает.       С легким вздохом он посмотрел на свои руки — длинные, тонкие пальцы, которые в этом мире привыкли только к карающей стали и священным текстам. Может, это он все это время был дураком, не видящим дальше своего носа?       Ло медленно отложил перо. Скрип дерева о дерево прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Он не мог больше писать. Как можно писать о том, чего не знаешь?             — …Спишь? — негромко спросил Ло, и его голос, непривычно мягкий, утонул в шорохе ночного ветра.             — Почти, — отозвался пират, даже не открывая глаз. Его голос прозвучал на удивление бодро, разрушая всю нагнетенную жрецом меланхолию. — Но у тебя в комнате слишком пахнет пылью и старыми тряпками. Трудно спать, когда нос все время чешется.       Трафальгар дернул бровью. Весь его возвышенный настрой Инквизитора, размышляющего о судьбах мироздания и «неизведанном», разбился о «чешущийся нос».             — Это запах ладана и старинных манускриптов, — сухо поправил он, разворачиваясь к дивану. — И не называй меня так. Ты в святой обители, а не в кабаке.       Мугивара наконец открыл глаза и сел, скрестив ноги. Золоченые браслеты на его запястьях негромко звякнули. Он с интересом принялся рассматривать свои руки, вертя кистями так и эдак.             — Золото — это прикольно, — Луффи широко усмехнулся, демонстрируя идеальные зубы. — Нами была бы рада.       Ло набрал в грудь воздуха, чтобы снова выдать какую-нибудь едкую тираду о смирении и надзоре, но пират его опередил:             — Слушай, а че ты такой серьезный? Весь вечер сидишь с этим перышком. Что пишешь?             — Я записываю твои показания, — Ло постучал пальцем по дневнику. — О системе, откуда ты родом      . О силах, которые ты называешь «плодами». О небе, которое почему-то решило выплюнуть тебя прямо в центр нашего собора. Ты понимаешь, что для всех этих людей ты — Бог? А для меня ты — ходячая загадка, которую я обязан разгадать, пока тебя не сожгли на костре.       Луффи легко спрыгнул с дивана и в два шага оказался у стола, беспардонно заглядывая в чужие записи.             — Да нет тут никакой загадки, — он пожал плечами, едва не задев рукой свечу. — Там, откуда я, все проще. Ты — врач, я — капитан. Мы накама. У нас даже альянс был! Мы вместе били плохих парней, ели мясо и попадали в шторма! А тут… — юноша обвел комнату взглядом и вдруг ткнул пальцем прямо в грудь жреца, туда, где под рясой билось сердце. — Тут ты вообще забыл, как смеяться. У тебя вон — в комнате окно большое, а ты смотришь только в свою книжку.       Трафальгар застыл. Никто в этом мире не смел подходить к нему так близко. Никто не смел касаться его одежды, не говоря уже о том, чтобы тыкать пальцем.             — Твоя «система», — Инквизитор перехватил чужую руку за запястье, чувствуя холод камня. — Она нелогична. Ты говоришь о свободе, но носишь на себе кандалы. Ты говоришь о дружбе со мной, хотя я запер тебя здесь.       Парень даже не попытался вырваться. Он просто смотрел на Ло — открыто, без тени страха или обиды.             — Эти штуки, — он тряхнул браслетами, нахмурившись, будто говорил нечто очевидное, — просто камни. Они мешают растягиваться, но они не мешают мне быть мной.       Странно. Казалось бы, такие простые слова, но почему-то именно они эхом отозвались в голове жреца.       Спустя пару секунд молчания пират отошел от стола и плюхнулся на кровать.             — Эй.             — Ого! Как мягко! — засмеялся Луффи, слегка прыгая на матрасе. — Удобнее, чем на диване.             — Это моя кровать.             — Тебе че, жалко что ли? Ты вообще на моем корабле спал!             — Что ты все про корабль да про корабль? — нахмурился жрец, раздраженно цокнув. — Какой, к черту, корабль?!       Мугивара не ответил сразу. Помолчал пару секунд, глядя в потолок и закинув руки за голову.             — У тебя тихо, — вдруг сказал он. — А нас на корабле шумно.       В комнате повисла пауза.             — «Таузенд Санни», — улыбнулся пират. Он произнес это так, будто это имя — что-то живое. Не просто вещь.             — Это… твой корабль? — сухо уточнил Ло.             — Это наш накама! — тут же возмутился парень, и уже через секунду продолжил с горящими глазами. — Там все есть! Навигатор, которая любит белли и мандарины, кок, который любит девушек больше жизни, мечник, который все время теряется… А! И музыкант! Он крутой скелет! — рассмеялся пират.       Жрец несколько секунд просто смотрел на него, не зная, что ответить. В священных текстах говорилось о небесных чертогах и чистилище, но там ни слова не было о поющих скелетах и навигаторах, одержимых мандаринами.             — Скелет-музыкант? — переспросил он, и его голос дал предательскую трещину. — Ты утверждаешь, что в твоем мире мертвецы не просто восстают из могил, а… исполняют музыку?             — Ага! — парень широко раскинул руки, едва не сбив подсвечник с прикроватной тумбы. — Брук крутой! Он пьет чай и шутит шутки про кости! О! И врач есть. Говорящий олень с семи-уровневой трансформацией! Супер-классный!       Смех Луффи, звонкий и совершенно неуместный в этой давящей тишине кельи, заставил Ло вздрогнуть.       Инквизитор быстро подошел к кровати и навис над пиратом, пытаясь вернуть себе остатки авторитета.             — Хватит. Это… это за гранью любого кощунства. Ты описываешь не рай и не мир будущего, а какой-то балаган безумцев. Мечник, который теряется? Олень-врач? Скелет? Ты хочешь, чтобы я поверил, будто был вместе с этой кавалькадой уродов?       Мугивара перестал смеяться. Он затих, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то очень взрослое и давящее, отчего даже Трафальгару стало неуютно.             — Не называй их так. Они не уроды. — Взгляд был цепкий. Внимательный. — Они — мои накама. Они очень крутые.       Ло молча смотрел в эти черные глаза напротив. Непривычно серьезные. Спустя пару секунд он вздохнул и отвел взгляд, садясь на диван.             — Хорошо. Допустим, я правда был с тобой на одном корабле с твоей «крутой» командой, — он оперся виском на пальцы. — Тогда скажи что такое «Король Пиратов»? Титул? Или просто глупое прозвище?       Пират на мгновение задумался, смешно наморщив нос и глядя наверх, будто ответ был написан где-то там, между лепниной и тенями.             — Ну… — он неопределенно помахал рукой в воздухе. — Король Пиратов — это тот, кто самый свободный!       Трафальгар нахмурился, подавшись вперед. Для него, человека, привыкшего к иерархии, картам и налогам, это звучало как бессмыслица.             — Свободный? — переспросил жрец. — Как человек, зовущийся королем разбойников может зваться самым свободным? У него нет земли, нет подданных, нет казны. Какой же это король? Это просто… бродяга.       Мугивара посмотрел на него как на дурачка, который не понимает, что небо синее.             — Зачем мне земля? Она ж твердая и есть везде, по ней скучно ходить, — он фыркнул и снова повалился на подушки жреца, закидывая ноги на спинку кровати. — Король — это когда тебе принадлежит все море! Когда ты плывешь, куда хочешь. Когда ты можешь съесть столько мяса, сколько влезет, и никто не скажет тебе «нельзя». Понимаешь, Траффи? — Луффи широко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли издевки, только искренняя радость. — Это когда над тобой нет никого. Вообще никого. Ни твоих богов, ни твоих правил.       Трафальгар молча слушал. В его мире «над кем-то никого нет» означало хаос и смерть. В мире Луффи это, кажется, означало счастье.             — Без правил… мир сгорит, — тихо произнес Инквизитор, скорее самому себе.             — Да почему весь мир-то! — юноша упрямо мотнул головой. — Я-то говорю про себя! Я — Монки Д. Луффи и стану Королем Пиратов! Буду самым свободным! Ходить куда хочу и есть когда хочу! А как живут другие меня не волнует! Это их жизнь, они тоже делают, что хотят. Могут жить хоть по правилам, хоть тоже хотеть стать Королем Пиратов. Только не у всех смелости хватает, — вдруг ухмыльнулся Луффи.       Ло молча слушал его. Почему-то с его уст все звучало так просто. Будто так и должно быть на самом деле.             — Весь мир не сгорит. Не все готовы выйти в море. Так что не боись, мир еще постоит.             — …Ты продолжаешь повторять одно слово. «Накама». Что оно значит?             — Накама — это накама, — Мугивара уверенно кивнул, сжал кулак, и кожа на его костяшках натянулась. В этом жесте не было угрозы для Инквизитора, только стихийная, абсолютная преданность. — Ради них я любому набью морду!       Трафальгар моргнул, глядя на этого парнишку, как на безнадежного придурка.       …Процент вероятности того, что он — Бог, с каждым его словом уменьшается. И вот он должен был спасти нас? Да он же еще ребенок совсем.             — …Как мы вообще стали накама? — вздохнул жрец. — Раз уж ты настаиваешь на этом слове.       Луффи не ответил сразу. Он приподнялся на локтях. Ткань его жилетки разъехалась, открывая голые участки кожи чуть больше.             — У меня тут шрам есть, — он с глухим хлопком ударил ладонью по центру груди.       Ло автоматически перевел взгляд. Там, где у обычных людей была гладкая кожа, он увидел жуткий, рваный след в форме креста. Это не был след от плети или аккуратный разрез скальпеля. Это было клеймо самой смерти — обугленное, глубокое, древнее.       Об этом говорили в пророчествах, о некой «метке», но если «метка» это такой ужасный шрам… Если он и правда «Бог», то кто смог нанести смертельную рану Богу?.. Значит, либо он не Бог, либо… есть «некто», могущественнее самого Бога.             — Я почти умер, — сказал Луффи. Сказано спокойно. Без драматизма. Он смотрел на Трафальгара в упор, и в его черных зрачках отражалось пламя единственной свечи на столе.             — А ты меня спас.       Свеча на столе щелкнула, фитиль утонул в расплавленном воске, и огонек испуганно качнулся, удлиняя тени на лицах.              — …Я? — тихо спросил Ло, не веря. — Зачем?             — Ага. Зачем? Не знаю, — Мугивара вдруг снова расслабился, заваливаясь спиной на подушки, и его лицо снова осветила та самая невозможная, абсурдная улыбка. — Ты просто пришел и спас меня. Ши-ши-ши! — Ты был крутой. Весь такой серьезный, — он вытянул руку. — Делал свои странные штуки руками…       Пират попытался изобразить жесты — те самые, которые создавали «Room». Пальцы Луффи двигались неуклюже. У него не получалось. Через пару секунд он нахмурился, бросил это занятие и просто посмотрел в глаза напротив.             — Ты не дал мне умереть.       Пауза затянулась. Слышно было только, как в подсвечнике плавится воск, тяжело капая на дерево стола. Жрец не дышал.       Как кто-то может так спокойно говорить о смерти? Ему неведом страх, у него ужасающие абмиции… Да кто он вообще такой?             — Так что ты хороший. И мой накама!       Тишина стала густой, почти осязаемой, как патока. Трафальгар смотрел на него — долго, слишком долго для простого «изучения объекта».       Он не врал. И на бред сумасшедшего это не было похоже. Но тогда выходит, что он говорит… правду. А в это жрец не хочет верить.             — Я тебя не знаю, — выдохнул Ло, отворачиваясь к окну.             — Знаешь.             — Нет.             — Тогда узнаешь.       Свеча снова треснула, фитиль коротко вспыхнул и утонул в лужице воска, погружая комнату в зыбкие синие сумерки. Где-то далеко, за толстыми стенами цитадели, гудел город, жил своей молитвенной жизнью, но здесь, в этом квадрате камня, время остановилось.       Луффи закинул руки за голову. Закрыл глаза, будто разговор был исчерпан, будто он только что не взорвал мир Инквизитора до самого основания.             — Эй, Траффи… — позвал он уже почти во сне.             — Что? — спросил Трафальгар, даже не обернувшись.             — Когда все закончится… — Луффи зевнул. — Давай выйдем в море.       Трафальгар не ответил. Его взгляд в окно, туда, где за горизонтом чернел невидимый океан. Перо так и осталось лежать на столе, сухое и ненужное.       Той ночью дневник Верховного Инквизитора остался нетронутым. Пустая страница, белая и холодная, отражала лунный свет, словно немое признание: старая жизнь закончилась. А для новой у Ло еще не было слов.