«Хрустальная клетка. Часть 2. Стальное сердце»

Тишина подсобки была нарушена далеким гулом заводимых ледовых комбайнов. Илья проснулся не от шума, а от внезапного чувства пустоты. Место рядом с ним на матах остыло. Он потянулся рукой, надеясь коснуться теплой кожи, но пальцы нащупали лишь грубый холодный брезент. Он резко сел, оглядываясь. Подсобка выглядела жалко в сером утреннем свете: груды инвентаря, пыль, запах талька. Его куртка, которой они укрывались, была небрежно отброшена в сторону. — Адель? — голос прозвучал хрипло. Ответа не было. Зато на его кроссовке лежал белый листок, вырванный из блокнота. Илья схватил его. Сначала он читал быстро, жадно, ожидая слов любви или предложения встретиться после финала. Его лицо смягчилось, на губах заиграла слабая, нежная улыбка. Но к середине текста его взгляд начал каменеть. «Прости. То, что было ночью — это самое честное, что случалось со мной. Но мы в первую очередь спортсмены. Я не хочу рушить твое будущее и свое. Мы приехали сюда за золотом. Я не могу подвести Этери, я обещала ей... Завтра на льду мы снова чужие. Так будет лучше для всех. Прости меня, если сможешь...» Илья перечитал записку дважды. На фразе «я обещала ей» он почувствовал, как в груди что-то с треском лопнуло. Нежность мгновенно выветрилась, оставив после себя едкий, удушливый привкус пепла. — Обещала ей... — прошептал он, и его голос сорвался на злой смех. — Значит, её одобрение стоит дороже, чем всё, что было здесь? Он скомкал листок в кулаке так сильно, что костяшки пальцев побелели. Ярость, чистая и ледяная, медленно заполняла его вены вместо крови. Он понял: Аделия не просто ушла. Она хладнокровно вернулась в свой строй, выбрав роль идеального инструмента в руках Тутберидзе. Она использовала их ночь как последний глоток воздуха перед тем, как добровольно запереть себя в ледяной хрустальной клетке. Илья поднялся с матов. В его взгляде больше не было растерянности. Теперь там жила холодная, хищная решимость. Если она хочет видеть в нем чужого — она его увидит. Если для неё этот чемпионат — только битва за металл, он покажет ей, как выглядит абсолютное превосходство. Он вошел в свой номер, когда коридоры уже начали заполняться первыми звуками просыпающегося персонала. Он старался двигаться бесшумно, но стоило ему прикрыть дверь, как в кресле у окна шевельнулась тень. Лампа на тумбочке вспыхнула, разрезая полумрак резким желтым светом. В кресле сидел Роман. Его лицо, осунувшееся от бессонной ночи, выражало смесь гнева и холодного подозрения. — Где ты был, Илья? — голос отца прозвучал низко и угрожающе. — Я заходил к тебе трижды. Ханна сказала, что тоже не знает где ты. Илья не отвел взгляда. Он чувствовал, как под кожей еще пульсирует тепло Аделии, но снаружи он уже начал покрываться той самой броней, которую она надела на него своей запиской. — Мне не спалось. Слишком много адреналина после короткой, — Илья бросил куртку на спинку стула, голос его был сухим. — Я пошел на запасную арену. Охрана пустила меня. Я полночи провел на льду, отрабатывая заходы на пятерной. Роман медленно поднялся. Он подошел к сыну вплотную, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти хоть какой-то след лжи. Он знал своего сына слишком хорошо, чтобы верить в «внезапные ночные тренировки» без ведома тренера. — Ты не врешь мне? — Роман прищурился. — Илья, я могу на тебя рассчитывать? Мы уже прошли через позор восьмого места на Олимпиаде. Этот чемпионат — твой единственный шанс на реванш. Ты не имеешь права на ошибку. Ни на техническую, ни на... личную. Ты понимаешь, о чем я? Илья почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, тяжелый узел. Личная ошибка. Так отец называл Аделию. И сейчас, вспоминая её записку и слова об «обещании Этери», Илья понял, что отец прав. Она была ошибкой. Прекрасной, честной, но ошибкой, которая чуть не стоила ему всего. — Не волнуйся, отец, — Илья заговорил, чеканя каждое слово, словно вбивал гвозди в лед. — Теперь ничто и никто не помешает моим успехам. Я всё осознал. Лед для меня — самое главное в жизни. Больше ничего не имеет значения. Роман внимательно смотрел на сына. Он увидел в его глазах нечто новое — не ту привычную юношескую страсть, а холодную, беспощадную пустоту профессионала, которому нечего терять. Это был взгляд чемпиона, которого он так долго пытался выковать. — Хорошо, — Роман коротко кивнул, и на его губах впервые за долгое время мелькнула тень удовлетворения. — Ступай в душ и отдыхай. Сегодня вечером ты должен показать им, что такое настоящий «Бог квадов». Когда отец вышел, Илья остался стоять посреди номера. Он подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. На шее еще алел едва заметный след от её губ. Он медленно поправил воротник футболки, скрывая его. «Прости меня, если сможешь», — пронеслось в голове. — Я не смогу, Адель, — прошептал он в пустоту. — Я больше никогда не прощу ни тебя, ни себя.