Что Останется От Мира, Если В Нем Не Останется Тебя?

      Всё начинается, как и многое другое в их жизни, с хоккея. Или, точнее, с громкой хоккейной новости.

«Монреаль Метрос»:

Шейн Холландер пропустит следующие две игры из-за болезни.

Илья хмурится, уставившись в телефон, и кусает щеку изнутри. Он не помнит, когда в последний раз Холландер пропускал игру из-за какой-нибудь болезни. (Однажды, много лет назад, он признался, что играл с высокой температурой и желудочным гриппом, его рвало между периодами. Илья разрывался между глубочайшим уважением — никто не любит игру больше, чем Холландер, и, судя по всему, он любит игру больше, чем собственное здоровье — и гневом — в основном на Холландера за его тупую безрассудность, но и на его тренеров за то, что они это допустили. Конечно, он не говорил ему ни об одном из этих чувств). Он сказал: — Меня бы тоже стошнило, если бы я так играл против этой сраной Флориды. — Мы победили! — возмутился Шейн. — Едва-едва. Тебе следовало размазать их полностью. Чего он не сказал: «Ты не должен был играть больным, идиот». Илья напевает себе под нос, снова глядя на заголовок. Что бы ни подхватил Холландер, это должно быть что-то серьезное, раз его сажают на скамейку запасных. Раз он позволяет им это делать. В последний раз, когда они встречались полтора месяца назад, он не болел. По крайней мере, Илье так не показалось. Он был… не в себе, возможно. Сначала слишком жадным, даже больше обычного. Он всегда был немного отчаянным, жаждущим члена Ильи, как маленькая послушная шлюшка, но даже по меркам Холландера тот день был другим. Более грязным. В его поцелуях чувствовалась та страсть, которая вспыхивает только тогда, когда хочется забыть о чем-то другом. Конечно, в тот вечер Бостон как раз обыграл Монреаль, и, возможно, Холландер просто хотел отвлечься. Илья был более чем счастлив выполнить его желание. Однако потом Холландер притих. Отстранился. Не в холодном молчании, как тогда, когда он хотел, чтобы Илья понял намек и наконец покинул его отель или дом. Это было особое молчание, которое Илья вскоре идентифицировал как «загруженное молчание», словно Шейн уединился глубоко внутри себя, где его мозг тихонько трудился над тревожными разрушительными мыслями, пытаясь распутать эту хитросплетенную паутину болезненных «а что если». — Серьезно?— наконец нетерпеливо спросил Илья. — Я заставил тебя кончить дважды. Всё ещё грузишься? — Что? — Холландер в ответ ошеломленно моргнул. Словно он забыл, где находится. Илья ненавидел это. Он хотел, чтобы Холландер был рядом, когда он был здесь, в его объятиях, чтобы тот помнил, что это постель Ильи Розанова, где он получал все удовольствие и наслаждение, которые никто другой не мог ему дать. Что бы ни тревожило Холландера, это могло подождать до внешнего мира. — Ты проиграл, ну и что? Холландер, да ладно, ничего страшного. Ты уже должен был к этому привыкнуть. — Отъебись! — рассмеялся Шейн, вытаскивая подушку из-под своей головы и швыряя её в грудь Ильи. — Это не… это ничего не значит, ясно? Я просто отвлёкся. — Тогда, может быть, мне стоит снова привлечь твое внимание, — промурлыкал Илья, целуя живот Холландера, пока его рот не коснулся его члена. После этого разговоры прекратились. В той же постели Илья вздыхает и запрокидывает голову. Возможно, он уже тогда чувствовал себя плохо. Хотелось бы надеяться. Поскольку это должно означать, что к моменту их встречи в Монреале через пару недель Холландер будет в отличной форме. Когда он его обыграет, он хочет, чтобы тот был в своей лучшей форме. Лили: Тебе наконец-то надоело проигрывать? 😘

Холландер по-прежнему не примет участия в следующей игре. От тренерского штаба никаких новостей нет.

Лили: Удивительно, но без тебя за игрой твоей команды смотреть стало еще скучнее.

Монреаль против «Беарз»: Шейн Холландер вряд ли сыграет против своего заклятого соперника Ильи Розанова, поскольку он еще восстанавливается после болезни.

Лили: Что? Слишком болен, чтобы ответить? Лили: Если это предлог, чтобы избежать позора из-за моей победы над тобой, то он очень неудачный. Лили: Почему ты до сих пор болеешь? Лили: Не волнуйся, тебе просто нужен витамин D 😉 Я могу тебе его дать. Лили: Я знаю, тебе нравится глотать его.       К моменту приземления в Монреале Илья был в ужасном настроении. Три недели молчания от Холландера действовали ему на нервы. Это глупо, потому что они и раньше долгое время не общались, в основном переписываясь, когда наконец совпадали графики, и даже вначале Холландер не всегда отвечал на его сообщения, не говоря уже о том, чтобы присылать интимные сообщения… но тогда он хотя бы мог смотреть, как тот играет по телевизору, или давать послематчевые интервью. Сейчас же, когда Холландер по какой-то причине полностью исчез из поля зрения общественности, Илья чувствует, что сходит с ума, ища того, кого даже не существует. Это совершенно новый уровень игнорирования. Хуже всего не само отсутствие, а вся неправильность происходящего. Это глубоко засело у него в душе, как камень. Шейн Холландер, безусловно, надёжен, но при этом предсказуем и скучен. Его двухнедельный перерыв, пропуск почти пяти игр, включая три домашних, на которых он даже не появился, — это слишком не в его характере. Если Илья его знает, а он хочет верить, что знает, то, должно быть, он отчаянно борется со своими тренерами за право вернуться на лёд. Что бы ни происходило, Илья намерен выяснить причину. Лили: Надеюсь, ты смотришь сегодняшнюю игру, ты ведь не собираешься пропустить, как мы разгромим твою команду? Ответа по-прежнему нет. Илья хотел спросить, не сделал ли он что-то не так, не является ли молчание способом Холландера наказать его помимо отсутствия на льду, но сдержался. Вероятно, он просто зол. Шейн Холландер, которому так долго не разрешали выходить на лед, должно быть, настоящий кошмар. Он выходит на лед, готовится к первому вбрасыванию. И тут к нему в центре площадки присоединяется Хейден Пайк. Конечно, он же вице-капитан, это логично. Илья все еще раздражен этим. Они наклоняются, готовясь к вбрасыванию. — Что, Холландер слишком боится встретиться со мной лицом к лицу? — выплёвывает Илья, потому что если он ещё хоть минуту не упомянет человека, мысли о котором две недели не дают ему покоя, он может сойти с ума. Ему нужен кто-то, кто признает его существование, его отсутствие, кто, чёрт возьми, расскажет ему, что происходит, чтобы он наконец-то смог выбросить это из головы. Это просто глупая загадка. Вот почему она его так раздражает. И тут Хейден Пайк поднимает глаза. Они красные и опухшие, словно он плакал весь день, под ними темные круги, лицо бледное, как полотно. Лицо человека, который скорбит. Илья чувствует, что лёд вот-вот треснет у него под ногами. Что-то не так с Шейном. — Не сейчас, Розанов. Прежде чем он успевает спросить, что это, блять, значит, что происходит, что, мать твою, творится, шайба падает. Пайк выигрывает вбрасывание. К третьему периоду неправильность начала сказываться во всем. «Метрос» никогда не были на уровне Холландера, без него это средняя команда, по-прежнему хорошая, но ничего особенного. Сегодня они в полном беспорядке, неорганизованные, рассеянные, гиперактивные. Между тем, он солгал бы, если бы сказал, что сам играет хорошо. Он пытается сплотить команду, сосредоточиться, выложиться на полную, но без Холландера, который мог бы бросить ему вызов, это кажется бессмысленным. Он не вкладывает в игру душу. «Что-то не так», — настаивает его разум. — «Что-то случилось. Что-то не в порядке». Это неприятное чувство глубоко в душе, которое он испытывал в последний раз, когда ему было двенадцать лет. Когда он больше не может это терпеть, он провоцирует офсайд, чтобы встретиться с Пайком на центральной площадке для вбрасывания. «Что происходит?» — хочет он спросить. — «Где Холландер? Почему его здесь нет? Почему он не отвечает на мои сообщения? С ним все в порядке? Просто скажи мне, что с ним все в порядке, мать твою». Это ни к чему не приведет. Он знает только один способ добиваться своего: — Думаешь, Холландер разочарован? Глядя, как ты проигрываешь? Пайк не отвечает. Пайк всегда отвечает, всегда дает отпор, когда его провоцируют. Тишина сбивает Илью с толку, он проигрывает второе вбрасывание ебучему Хейдену Пайку, и он знает, что Холландер никогда не даст ему забыть об этом. Он пытается исправить ситуацию, но внезапно в Пайка словно бесы вселились. Он мчится по площадке, отталкивает Марлоу, не останавливаясь, и отдает голевой пас очень растерянному Комо, который выглядит неподготовленным, но чудесным образом успевает забить гол, прежде чем кто-либо на площадке успевает среагировать. Хейден не присоединяется к празднованию своей команды. Илья проезжает мимо него, стараясь держать плечи расслабленными, несмотря на нарастающее беспокойство в груди. Ему нужно приложить больше усилий. Ему нужен ответ. Любой ответ. Пора изменить стратегию. — Ладно, я ошибался, — он выдавливает из себя улыбку. — Может быть, Холландер вам и не нужен, да? Это даже не провокация. Черт возьми, это почти комплимент. Он почти ожидает, что Пайк начнет хвастаться, ответит так же яростно, как он забил, ослабит бдительность и, сам того не желая, выдаст Илье крупицу информации. Чего он точно не ожидает, так это того, что Пайк сбросит перчатки. Один кулак скашивает ему челюсть, другая рука вцепляется в его майку. Преодолев оглушение от боли, Илья успевает подумать: «че, бля, происходит», прежде чем его тело само реагирует, давая отпор. Он успевает нанести удар вполсилы, прежде чем их разнимают рефери. Пайк выглядит так, будто плачет. Что-то не так. Что-то не так. Что-то определенно не так. Оба оказываются на скамейке штрафников. У Ильи звенит в ушах. Он поворачивается к Пайку, чтобы попытаться понять, не начнет ли тот кричать и ругаться на него, не скрывает ли он в своем гневе какую-либо информацию. Хейден согнулся пополам, голова почти между колен, руки сцеплены с затылком, ноги нервно дергаются. Ебать.

***

      Бостон побеждает со счетом 2:1. Это плохая игра для обеих команд. Если Холландер смотрит, то, вероятно, ему она очень не понравилась. Илья изо всех сил пытается удержаться от того, чтобы не броситься к своему шкафчику. Вокруг него празднуют победу. Он улыбается, похлопывает по спине, делает вид, что сердце не колотится в груди, и тянется за телефоном. Он выходит из раздевалки, где может написать Холландеру, не опасаясь посторонних глаз. Обычно он бы не стал этого делать, но сейчас он чувствует себя на грани. Он не может этого делать в присутствии ребят. Позади него смех и ликование игроков «Беарз» едва слышны. Через коридор, в раздевалке «Монреаля», гораздо тише, слышны приглушенные голоса, полные гнева и разочарования. Обычно он наслаждался бы этим. Но сегодня вечером чего-то не хватает. Единственного голоса, который он хотел бы услышать на поле. Шум слева пугает его. Он слышит, как захлопывается задняя дверь за безошибочно узнаваемым силуэтом Хайдена Пайка, и арена опустевает. Он ждет сообщения. Должно быть сообщение. Что-нибудь язвительное о том, что не стоит быть слишком самоуверенным. Что-нибудь по-настоящему злобное по поводу драки с Пайком. Время и место встречи. Что-нибудь. Что угодно. Чёрт возьми. — Эй, Рози! — Клифф Марлоу хлопает его по плечу и идёт с ним в коридор. — Готов к вечеринке?. — У меня планы. Может, увидимся позже, — Илья ухмыляется, чтобы превратить всё в шутку, чтобы дать понять, что он тоже собирается праздновать. Клифф смеется. — Передай привет своей монреальской девчонке от меня. — В душе не ебу, о чём ты, Марли. — Ну конечно, — Клифф закатывает глаза и оставляет его в покое. Илья хмурится и снова смотрит в свой телефон. Лили: Что, так и не ответишь? Лили: Я все еще могу прийти. Лили: Русские не болеют. Лили: Если ты ничего не скажешь, я восприму твое молчание как приглашение. Он рассчитывает, что хотя бы на последний вопрос получит ответ. Если Холландер действительно не хочет его видеть, сейчас самое время дать ему об этом знать. Это ужасная идея. Такси высаживает его в двух кварталах от дома, где живёт Холландер. Приближаясь, он замечает красные и синие огни у фасада здания. Мрачное напоминание о том, почему это ужасная идея. Они так не делают. Они не появляются без предупреждения. Без приглашения. Незваными гостями. Они не едут навстречу друг другу из-за какого-то глупого, вероятно, безосновательного предчувствия, что что-то может быть не так. (За исключением того, что Холландер однажды так и сделал во время Олимпиады. И Илья, до смерти напуганный тем, как сильно он этого хотел, захлопнул дверь перед его носом. Возможно, сегодня настала его очередь, чтобы Холландер оттолкнул его, напомнил ему, что они — ничто. Что они так не поступают). Илья достает ключ от заднего хода в здание. Он получил его почти полтора года назад, после того как Холландер психанул из-за того, что Илья почти пятнадцать минут простоял на улице, ожидая, пока он откроет дверь после игры. — Это не моя вина, что ты так медленно спускаешься по лестнице, — пожаловался Илья. — А что, если бы тебя кто-нибудь увидел? — резко ответил он. — Приближается снежная буря. На улице чертовски холодно. Только идиоты будут ходить сейчас по улицам ночью. Меня никто не видел. Успокойся, Холландер! Наконец, у «золотого мальчика» появилось странное выражение лица, и он перестал спорить. Илья подумал, что на этом все закончилось. Но потом, перед тем как отправиться в отель, он купил брелок с двумя ключами. И еще одну толстовку. Они так не делали. — Просто в следующий раз сразу заходи и не будь таким чертовски очевидным, — закатил глаза Холландер. Поднявшись на этаж Холландера, Илья останавливается и прислоняет лоб к двери лестничной клетки. Он медленно дышит и наслаждается последним мгновением неизвестности, прежде чем ему придется столкнуться с мыслью, которая преследовала его с тех пор, как он увидел опустошенное лицо Хейдена Пайка на льду сегодня вечером. Одно-единственное ужасающее слово: неизлечимо. Он узнал об этом три года назад, после того как поискал в гугле симптомы своего отца. Ужасное, однозначное, неизбежное слово, которое не дает ему покоя всю ночь. Но этого не может быть. Потому что Шейн Холландер — спортсмен мирового класса, чертовски одержимый своим здоровьем и результатами, такой тихий, милый, вежливый и заботливый. Поэтому с ним всё должно быть в порядке, он должен быть в безопасности. Илья закрывает глаза, считает три секунды до и четыре секунды после, и выходит в коридор. У него аж скручивает живот. Дверь дома Холландера перегорожена жёлтой полицейской лентой, которая, вероятно, мало что делает для того, чтобы помешать войти, поскольку замок явно сломан. Илья подходит к полуразбитому куску дерева, как к дикому животному, которое может укусить его или убежать в любой момент. Что-то глубоко в его мозгу, то ли результат просмотра слишком большого количества фильмов, то ли слова брата и отца, напоминает ему, что нельзя толкать дверь рукой. Он осторожно толкает локтем и переступает через желтую ленту, не задевая ее. Внутри, на первый взгляд, квартира выглядит обычной. Но Илья бывал здесь слишком много раз и запомнил каждый, в одинокие ночи изучил каждый уголок этого места, вспоминая дрожащее обнаженное тело Шейна почти на каждой его поверхности. Диван выглядит помятым, словно на нем кто-то недавно спал. Одна из подушек все еще примята под тяжестью головы, которая уже не лежит на ней, а вязаное одеяло скомкано на противоположном подлокотнике. Кофейный столик стоит слишком далеко от дивана, словно его поспешно отодвинули. Сердце Ильи забилось быстрее, когда он заметил на стенах фотографии и картины в рамках, слегка наклоненные в разные стороны. Он наблюдал, как Шейн выпрямлял их, не отрывая губ от губ Ильи, словно это было для него привычным делом. Это одновременно и умиляло, и раздражало. Никто не выпрямил эти рамки. Взгляд Ильи прослеживает суматоху на лестнице. Лестница, по которой он поднимался, целуя Холландера, отвлеченный теплом его тела. Теперь же, поднимаясь на уровень комнаты, он чувствует холод и отчужденность. — Холландер? — зовёт он. Он не ждёт ответа. И не получает его. — Шейн. В спальне происходит еще один беспорядок. Ковер, который Холландер положил на свою сторону кровати, чтобы утром не ставить ноги на холодный пол, помят. За прикроватной тумбочкой к розетке все еще подключено зарядное устройство для телефона. Телефона нет. В углу стоит зловещий желтый конус, не больше пивной банки. Илья наклоняется ближе и понимает, зачем он это делает: для обнаружения улик. Кровь на углу стола. Другой конус на полу указывает на скопление капель, которые когда-то были ярко-красными, а затем стали отвратительно сухими коричневыми. Кровь. Илья чувствует, как кровь стекает с его лица. Мир кружится вокруг него, и ему приходится бороться с желанием сесть. Он не может рисковать испортить комнату. Место преступления… Твою мать. Дышать становится тяжело. Он спотыкается и падает набок, пока его плечо не упирается в стену. Дыши. Дыши, черт возьми. Ты не можешь быть слабым. Не сейчас. Не до тех пор, пока не поймешь... Ему нужны ответы. На ум приходит одно имя. Кто-то знает. Он знает. У Ильи нет номера телефона Хайдена Пайка, но есть номер Шейна… чёрт. Холландер всё записывает. Всё, кроме Ильи. В ящике прикроватной тумбочки лежит телефонная книга. И там, аккуратным и аккуратным почерком, от которого у Ильи сжимается сердце, — номер телефона. Его дрожащие пальцы дважды ошибаются, пока он не сделает все правильно. Звонок раздается один раз. — Алло? — Голос на другом конце провода дрожит, он полон тревоги и нетерпения. — Пайк? — Розанов? — Да. Звонок обрывается. Чёрт. Чёртов Пайк. Но его голос, его тревога подтверждают, что он что-то знает. Он должен. Он обязан. Илья фотографирует свой адрес и аккуратно кладёт блокнот на место. Он сосредотачивается на действии, движении, цели. Словно он на льду гонится за шайбой. Словно акула. ​​Пока он не остановится, он выживет. Он стучит. Настойчиво. Сильно. Пока дверь не распахнется. Пайк раздражается еще до того, как понимает, что это он. — Ты что, издеваешься?! — кричит он, делая шаг вперед и преграждая вход. — Что тебе, блядь, нужно, Розанов?! Он выглядит даже хуже, чем на катке. Он снова плачет. — Вообще-то, — он вздрагивает, прежде чем Илья успевает ответить, — лучше спросить: откуда, чёрт возьми, ты знаешь, где я живу? Как ты сюда попал? Зачем ты… зачем ты здесь? Если это какая-то мерзкая попытка отпраздновать победу, то мне, честно говоря, похуй совершенно. Мужчина на грани срыва, а Илья даже слова не сказал. Он бы отпустил какую-нибудь колкую реплику, посоветовал бы ему взять себя в руки, если бы сам не чувствовал себя на грани нервного срыва. Ему приходится прилагать все усилия, чтобы оставаться хоть сколько-нибудь спокойным, как он сам говорит: — Холландер. Что с ним случилось? Лицо Пайка искажается, как и на льду. Он делает шаг вперед и хватает его за куртку. — Что, блять, тебе нужно? Что ты, блять, вообще знаешь? Первым побуждением Ильи было дать отпор. Вместо этого он поднимает руки. — Я не знаю! Поэтому я и спрашиваю тебя, Пайк! Так ведь это работает? Я спрашиваю, потому что у меня нет, блять, ответов! Пайк прищуривает глаза, напрягая челюсть, а затем отпускает его. — Почему я должен... Какое тебе вообще дело? — Что-то произошло, и никто об этом не говорит. Расскажи мне. — Почему? — Потому что мне, блять, не всё равно, Пайк! Потому что я здесь, блять, в час ночи, спрашиваю, так как мне, очевидно, не всё равно. Неужели в это так трудно поверить?! — Да! — резко восклицает Пайк. — Тебе же насрать на всех, кроме себя. Почему я должен верить, что тебе небезразличен Шейн? Ты его ненавидишь. — Подумай, блять, хоть разочек в своей жизни, Пайк. Если мне всё равно, то нахера я вообще здесь? — Да хуй его знает! Позлорадствовать?! — Позлорадствовать над чем?! — Илья пообещал себе не кричать, обещал, что сохранит спокойствие, чтобы Пайк ему доверял, но этот человек бесит его бесконечно. — Я даже не знаю, что случилось! Просто скажи мне, или скажи, как я могу с ним связаться, и я сам спрошу! Губы Пайка искажаются, но это больше похоже не на гнев, а на боль. Как будто Илья только что ударил его. — Он что… — Я не знаю! — Пайк проводит рукой по волосам и входит в дом. Он не захлопывает дверь, что Илья воспринимает как приглашение (стараясь не слишком задумываться о последствиях этого признания). — Никто… подожди. Ты ничего не объяснил. Почему тебя это волнует? Илья закрывает за собой дверь и делает глубокий вдох. Полуправда. Он справится. — Пайк, я знаю Холландера с тех пор, как нам обоим было по семнадцать, верно? Нас выбрали на драфте одновременно, мы всю карьеру играли друг против друга, выступали на одном и том же Матче всех звёзд, посещали одни и те же мероприятия… неужели так сложно поверить, что мы друзья? Что я о нём забочусь? — Друзья? — усмехается Пайк. — Ты его ненавидишь. — Это не так. Правда. Просто. Сложно. — Пайк, послушай меня, я здесь, да? Я здесь, у тебя дома, хотя знаю, что ты меня ненавидишь, и я спрашиваю. Иначе зачем бы я спрашивал? Я просто… пожалуйста. И именно это слово, больше, чем любое другое, наконец-то, кажется, доходит до адресата. Хейден Пайк громко ругается, всё ещё расхаживая у входа в свой дом, проводит пальцами по своим светло-русым волосам, словно хочет вырвать их и вместе с ними вырвать часть своего идиотского мозга. Наконец, он поворачивается к Илье и серьёзно говорит: — Шейн пропал без вести. — Пропал без вести? — повторяет Илья. Слово кажется неправильным. Это точно неправильное слово. Он не эксперт в английском, даже после пяти лет общения на этом языке, но он знает, что это слово не может быть правильным. Пропажа — это для носков, застрявших в сушилке, для детей, потерявшихся в супермаркете, для щенков, сбежавших со двора, для паспортов, ускользнувших за диван во время сборов. Не для людей. Не для канадского золотого мальчика. Не для лучшего хоккеиста лиги. Не для приятных, вежливых мужчин, которые смеются, когда Илья подшучивает над ними за закрытыми дверями. Не для Шейна Холландера. — Что ты имеешь в виду под «пропал»? — Похищен. Кто-то его похитил. Словно это так просто. Так же просто, как просунуть руку Илье между рёбер и вытащить его трепещущее сердце. — Что? — Кто-то похитил Шейна. Никто не знает, где он, и жив ли он вообще… И это последнее, что улавливает Илья, прежде чем забывает, как дышать.