Звезды и числа

Первый удар противника был размашистым и показушным. Неужели он так быстро понял, что боец был не в лучшей форме? Следующий хук, больше похожий на отмашку от надоедливой мухи, прилетел прямо в голову. В глазах всё задвоилось. Ноги уже не держали. Перчатки словно вплавились в руки. Поднять он их больше не мог. Сознание от перегрузки уплыло куда-то на задний план, уступив место боли и едва дышащим лёгким. Может, это тело уже и не его? Может, он уже так — манекен для этого показушника? Последнее, что он слышал, — это уговоры чужого тренера и крики: «Пустите! Я его на куски порву!» Неужели хотел добить? Просто играть было скучно? Кто бы мог подумать, что без двух боёв чемпион проиграет собственной самоуверенности. Спортсмен обернулся. Тело. Врачи. Безразличие. Отвернулся. Дальше только путь. Свет. Блаженное ничего. Голоса давно почивших родителей нежно шептали слова о доме, о том, что его ждут, и он поддавался им. Уже столько лет их не видел. Они почти не изменились. Дорога была длиннее, чем он думал изначально. Она словно постоянно удлинялась. Бойцу на это было всё равно. Раньше он бы почувствовал глубинное раздражение, но сейчас остались только легкость и руки, которые в кои-то веки не болели. Идти пришлось долго, но вот он — свет. Прямо перед ним, только протяни руку. И боксёр протянул — мгновение, ещё немного — и коснулся бы, но то, что он считал дорогой, резко возвысило свой край, обнажив то, из чего она реально состояла. Цифры, буквы, знаки, скобки — всё это в одночасье закрыло ему путь к блаженному ничто. Холодное серебро символов уводило, отодвигало, нависало, пугало. Они были неконтролируемы, и именно это вводило в животный ужас. Сквозь тоже не пройти. Только тронь — и семёрки сдерут кожу острыми краями. Ему не оставалось ничего, кроме как постепенно отступать. Стена из чисел, бесконечно простирающаяся вверх и в стороны, заглушала то дальнее, желанное. И спортсмену пришлось подчиниться. Чемпион оступился. Стена специально его уводила? Теперь он падал в пропасть? Да. И она имела такую же структуру, как и стена, но было колоссальное различие: шум. Много шума. Он пригляделся к скобке в пустоте. В голове зазвучал смех. Громкий. Невыносимый. Боксёр отвернулся к четвёрке. Плач. Горький. Пронзительный. Но это было благодатью после того жуткого хохота. Боец закрыл глаза. Ему не хотелось снова случайно всмотреться в какую-нибудь цифру. Боец пытался считать минуты, но понял, что это бессмысленно. Падение бесконечным не было — это радовало. Приземлился он достаточно мягко. Боксёр встал и, заметив, что в голове он больше не слышал ничего, открыл глаза. Наверное, подобное нельзя было вообразить даже при всём желании. В пустоте, не имеющей даже цвета, числа, цифры, знаки, буквы — всё сливалось в одно и дробилось в совершенно противоположное. Они все будто дразнили его: «Попробуй поймать хоть одно из нас». И всё это сопровождалось звуком школьных мелков. Мел? Он обернулся и увидел то, что видеть, скорее всего, не должен был. Боец застыл в бесполезном, пружинном ожидании чужой атаки. Огромное существо, под полупрозрачным, белесым телом которого символы сохраняли удивительную стабильность. Звук же издавали длинные отростки, постоянно пишущие, чертящие и исправляющие. Через несколько секунд существо втянуло отростки в себя. Боксёр заметил, как под массивным телом — если эту субстанцию можно так назвать — проявился знак равенства и рядом с ним число 42. Оно светилось чуть ярче остальных и, скорее всего, имело какую-то силу, которую в него не вкладывал даже автор. Звук мела прекратился, и раздался звучный щелчок. Цифры резко обрели порядок. Ничто больше не менялось. В один момент они сплелись в несколько вертикальных линий, которые после движения и трансформаций расправились в величественные колонны, бесконечно уходящие вверх и вниз. Это завораживало и, на удивление, не пугало. У существа не было глаз, но боец чувствовал, что оно его увидело. Фигура начала трансформироваться, принимая неправильную, неловкую человеческую форму: разная толщина ног, отсутствие лица, шесть пальцев. Всё было не таким, и это желание бесформенного обрести силуэт немного пугало. Существо начало постепенно приближаться, и с каждым шагом оно визуально уменьшалось — словно не хотело пугать своими исполинскими размерами. Когда оно подошло, оно едва ли доставало до подбородка и светилось чистым белым, словно материя при сжатии приобрела настолько высокую концентрацию, что перестала быть полупрозрачной. Этот жест боец для себя расценил как «трогательно». Боец замялся. — Я замерял утром температуру. Он отвернулся, стушевавшись, как ребёнок, который спрашивает у родителей о чём-то «неприличном». — Ты, ну, то есть вы… случайно не мой температурный бред? Фигура пожала плечами и задорным голосом ответила: — Не знаю. Может, да, а может, и нет. Эхо отражалось от колонн и пустоты и создавало в мозгу целую симфонию одной фразы. — Кстати да, ты чуть не умер! Можешь оставить благодарности при себе. Воспоминания, что до этого никак себя не проявляли, начали рвать мозг на куски. Тело, враг, врачи — сам собой появился плач сестры, которого раньше вроде не было. Если бы боец мог чувствовать пересохшее горло, он бы почувствовал. Если бы он мог сейчас лить слёзы, он бы лил. Значит, эмоции символов целиком и полностью посвящены ему. Они смеялись над его глупой самоуверенностью. Плакали над столь бесславной кончиной. Боксёр, который рефлекторно стоял в боевой позе и смотрел вдаль, обернулся на фигуру — спокойную, безэмоциональную, холодную в своём циничном отношении к жизни. Боец взял его за запястья. Тёплые запястья. — Вы ведь не просто так меня спасли? — надежда, надлом, скорбь — вот что значил голос сейчас. — Вы поможете мне? Он боялся услышать ответ, но и уши закрыть не мог. Это неуважительно, да и теплота запястий словно раскладывала все мысли по полочкам. — А ты станешь проводником? Боксёр посмотрел с недоумением. Проводник? Ладно. Не важно. Его интересовало другое. — Почему я? — А почему нет? Этот быстрый, резкий ответ обезоружил. Он не нашёл, что ответить. Боксёр кивнул. Жизнь не пахнет. Фигура взяла его за руки и сплела пальцы. Тепло распространилось на всё тело. Сознание начало мутнеть, но боец не боялся. Происходило что-то важное. Не терпящее вмешательства иных мыслей. --- Больница. Писк аппаратуры. Руки, которые по ощущениям переехала машина. Цукаса открывает глаза, и свет бьёт и слепит. Он слышит шёпот рядом и отворачивает недвижущуюся голову в сторону шума. Парень, сидящий рядом, выглядит очень забавно: белобрысый, худощавый, словно его создали в симсе на рандом и отредактировали черты лица, но оставили цвета. Любой иностранец сразу сказал бы, что азиат, но любой чистокровный житель востока ещё бы погадал о национальности. Боец улыбается. Воспоминания об этом парне всплывают, словно перо на воде. Как они вместе устраивали эксперименты. Как Цукаса защищал его, Сенку, от хулиганов. Как они вместе собирали ракушки на пляже. Эти воспоминания были явно не такими. Что-то в них не так. Они не были реалистичными, но ему это не важно. Если воспоминания есть, значит, они нужны. — О, проснулся, боец. Ну ты индеец, конечно. Продуть из-за температуры. Это ещё уметь надо так подставиться! О температуре Цукаса никому не говорил, но эта агрессивная забота приятна. Ответить он не может из-за сухости в горле. Парень встаёт и направляется к выходу. — Тебя ещё и после меня поунижают все, кому не лень, так что лежи, восстанавливайся. Цукаса кивает. Странный этот Сенку с его родинками рядом с мизинцами, но интересный. Если жизнь даёт лимоны, то делай лимонад, и Цукаса принимает это с энтузиазмом. Как только он выпишется, он сразу попробует связаться с Сенку. Тем более он помнит, что номер телефона этого парня у него точно есть.