Произрастающая страсть

Первые лучи рассвета освещают прорехи между деревянными досками и протекают в небольшие окна узенькой халупы. Каэде открывает глаза: белые ресницы, дрожа, приподнимаются, первое, что видит она - ее сын, беспокойно бубнящий что-то во сне и прижимающийся к теплой материнской груди. Сердце пронзает ножом одно это неуловимое чувство, неподвластное никому, кроме любящей матери — ощущение каждого внутреннего волнения, терзающего детский сон. Она касается пальцем маленького бледного носа, покрасневшего от ночной жары, и оставила на лбу поцелуй, выныривая из этих хрупких объятий и покидая дом. Босые ноги ступают на влажную траву, утро окутывает прохладным летним ветерком, и женщина вздыхает, уложив тонкие пальцы на грудь, думая, как к стати сегодня этот ветерок. Пройдя небольшой путь до собравшихся рабочих, она вдруг слышит разгоняющуюся склоку. — Что при том, что при этом — туфта все! - махнув рукой, воскликнул немолодой мужчина с квадратным лицом и особенно загорелой кожей, - Эти золотые только сильнее Бога разгневают своими фокусами. Тем более мальчонке даже двадцати нет — нашли нам управу!!! — Не «этот» он, а сам наследник трона! Раз учился при дворе, значится, знает, как все в порядок то привести! - парировал второй, долговязый и бритоголовый, ступая на шаг ближе к загорелому, - Что ж нам сделать, если не помириться с этим? — В чем дело? - вдруг ступила ближе Каэде, не понимая, о чем идет речь. Все вокруг обернулись на неё и по обычаю глянули чутка справа и ниже от неё, не обнаружив рядом сына. — Ха-ха, да! - вдруг громогласно рассмеялась низкая грудастая женщина, хлопнув по плечу одного из спорщиков, - Сегодня за обедом отдаешь мне миску риса, помнишь? — Ээ, к черту вас! Работать пора, а вы все языками треплетесь. Мужчина замычал недовольно, махнув рукой и оставив и своего оппонента, и ликовавшую победительницу более раннего спора. Каэде стояла в замешательстве, когда маленькая женщина толкнула её ласково в плечо и улыбалась шире некуда. — Дурак мне проспорил, думал, сегодня с Кадзухой придешь, раз уж такие новости. — Что за новости то? - спросила она взволнованно, когда от одного упоминания сына внутри все задрожало. — Ты че ж это, проспала все? Говорят, хозяин у нас новый, сегодня приезжает, да говорят ещё и принц. Худо будет, если строгий он — не позволит больше сыну твоему спать днями напролет. И так дела идут паршиво, нештоб прикрывать Кадзуху. Поджав губы, Каэде скинула чужую руку со своего плеча и пошла в ангар за рабочими инструментами. В её душе смешался страх перед гневом «управы» и тревога за здоровье сына. Он и без того слаб, едва может до колодца пройтись, не то что в поле огромные ведра таскать. Мальчику десяти лет нет, а у него уже сердце по ночам порой стучит так медленно, кажется, только остановится, и вновь тихо-тихо зашевелится, и дальше так, а Каэде слушает и слушает, не может заснуть от страха. Куда ему работать сегодня? Но… дурно будет в первый день новому хозяину не показаться, сочтет за бездельника и выпороть прикажет. Вздохнув, Каэде отпускает серп, вешает его обратно на крючок, разворачиваясь и убегая обратно к домику. — Кадзуха, - воскликнула она так надрывисто и слабо, опустившись на колени и потрясши за плечо все ещё спящего мальчика, - Проснись, солнце давно поднялось… Она увидела, как слабо приоткрываются большие глаза, и как скоро захлопываются в первозданный вид. Материнская рука коснулась щеки - горячая, на этой бледной коже румянец выглядит как огромное красное пятно. Ее сердце сжимается, она усаживает на колени полусонное тело и гладит по голове, целуя в макушку ненасытно. — Сегодня нужно в поле, слышишь? У нас наследного принца новым хозяином назначили, надо явиться всем. — Не хочу, - проскрипел хриплый голосок, когда худые ручки, как поломанные спички, обвили материнское тело, - Обá относит меня в амбар, когда я падаю и засыпаю. Не получается даже до полудня. Мать вздыхает и отстраняется от объятий, смотря с болезненным сочувствием на сына. — Нужно, Кадзуха, - она стиснула в руках его тоненькие предплечья и опустила голову, когда почувствовала подступающие к глазам слезы, - Давай. Собирайся и пойдем. Кадзухе хватило несколько секунд, чтоб смиренно подняться, слегка пошатнувшись, и натянуть хлопковое кимоно, достать с высокой деревянной полки свою кáсу. Тот же путь до поля они преодолели достаточно быстро, мать беспокойно оглядела место работы и выдохнула с облегчением, когда узнала, что принц ещё не прибыл. Она взяла большое деревянное ведро и вручила его Кадзухе, погладив его белые волосы, обведя пальцами огненно-рыжую прядь и поцеловав в щеку. — Ты молодец, Кадзуха. Я приду потом, чтобы тебя проведать, как солнце встанет очень-очень высоко — пойдем кушать, хорошо? Кадзуха кивнул и слабо улыбнулся, прижав к себе поближе ведро и выбежав из амбара. Он прорывался сквозь летнюю жару, разбивая клубы пыли босыми ногами и рассекая склон, через который по обычаю нес воду в поля. Дыхание прерывалось, маленькое озерцо становилось все ближе, когда, разбежавшись как можно быстрее, Кадзуха упал прямо в него, спрятавшись от изнуряющей жары в этих холодных объятиях. Он отсчитал ровно до пяти, до скольки умел, и взял упавшее у берега ведро, медленно его набирая. Такова его работа, этим он занимается с пяти лет, а с тех пор прошло три, значит, ему пять лет и три года. Он отвечал так всем умиленным женщинам, наклоняющимся к нему, когда он выливал воду в их отсеки. Пять лет и три года. Несколько подобных ходок изнурили тело, под натиском жары утратившее всю утреннюю резвость и сломавшееся от снова настигшей истощенности. Набранное ведро с трудом поднимается над землей, и Кадзуха смотрит в небо, прищурив глаза. Солнце ещё не так высоко, как говорила мама. Он поджимает свои тонкие бледные губы и опускает голову к воде, перебирая своими худыми ножками, грязными от смешавшейся с пылью воды. Резко на глаза нападает темнота, а тело охватывает слабость, заставляя упасть. — Эй, ты! - вдруг слышится громкий крик над головой, когда Кадзуха открывает глаза от пинка в живот и видит перед собой яркий фиолетовый подол из странной мягкой ткани, после чего поднимает свои большие глаза к источнику шума, - Ослеп, что ли, рабчонок? Кадзуха все еще сидел с неуклюже раскинутыми ногами, вся его одежда с волосами промокли от пролитого ведра, кáса слетела ещё у озера. Он почти не мог разглядеть нависшую над ним фигуру из-за солнца, палящего прямо в глаза, видел лишь необычную яркую одежду и отдаленные черты недовольного, благородного лица, напоминающего молоко. Может, это принц? Кадзуха не может вспомнить, что говорила мама по пути в поле… сначала «молодой господин», потом поклониться, или наоборот? Кадзуха продолжал глупо смотреть в чужое лицо, думая, что оно очень красивое и похоже на мамино. — Неродивое маленькое чудище, - выругался господин, слабо толкнув тело ногой в грудь и наклонившись над ним, - Когда ты врезаешься своим грязным телом в благородного господина, должно молить его о прощении, а не пятнать его своим тупым взглядом! Кадзуха не понял ни слова, но понял, что совершил ошибку, увидев эту свирепую злобу на чужом лице. Он все еще не мог вспомнить, «молодой господин» ли с начала, или поклон, и своим бездействием почти сокрушил на себя гнев высокородного юноши, как вдруг оказался заслонен телом своей мамы. — Ради Бога, молодой господин, простите его! - упав на колени, она поклонилась ему в самую землю, и сложив руки в молении, - Ребенок болен и слаб, умоляю, не троньте его. Господин, все еще нахмуренный, окинул взглядом мальчика, и махнул рукой, вызывая всплеск благодарностей за собственное милосердие и вдруг слыша зов издалека. — Молодой Господин Куникудзуши, Вам надлежит осмотреть резиденцию. Жара нынче… - вдруг приближенный слуга прерывается, видя, как подхватившая ребенка мать убежала в поле, - Рабы вели себя недостойно? — Недостойно для рабов, но вполне ожидаемо для безродных деревенщин, - ответил хмуро Куникудзуши, наклоняясь, поднимая упавшую кáсу и вручая её слуге, - Я желаю осмотреть резиденцию, Осаэ. Осаэ с какой-то подавленной дрожью в губах улыбнулся, держа это грязное колючее сено в руках, и следуя за молодым господином. Куникудзуши вернулся в коляску и снял свой кат, положив его на шелковую подушку подле себя и посмотрев в окошко. Они проезжали мимо полей, которые он только что осматривал. Загорелые полулюди трудились на поле под свирепствующим солнцем, все в основном старики и старики в недалеком будущем. Рабчонок был единственным мальчишкой среди всех, и каждый, кто на расстоянии сотен метров видел Куникудзуши, пускался в дрожь и пыжил всем существующим усердием, лишь бы не нарваться на его гнев, и только эта мелюзга, облив его грязной водой и преградив ему дорогу своим бесхозным телом, измазанным в пыли, смотрела в его глаза с такой удивительной невозмутимостью и завороженностью. Куникудзуши опускает взгляд к подолу и вздыхает. Эта грязная вода, впитавшаяся в подол его платья, и есть будущее, где ему предстоит провести как минимум десять лет. Бедные пейзажи, ободранные люди, и все, без исключения все в Асакáми вызывало у него отвращение, напоминало самую скверную темницу. Куникудзуши - четвертый по счету сын Великого Императора Японии. Одного этого факта достаточно, чтобы понять, как он оказался здесь — начиная с третьего ребенка, наследники считались лишь благородными отпрысками, путающимися под ногами у законных наследников. Куникудзуши тринадцать лет воспитывался при дворе, учился с лучшими рабами науки, обучался военному искусству с самыми выдающимися героями, но было что-то, что в нем воспитать не удавалось с самых юных лет - его ужасный характер. Горделивый, неугомонный и жестокий мальчик к рассвету своей юности был ненавистен каждым служащим дворца за свои проделки и бесконечные капризы. Однажды сам отец, проведший с сыном от силы несколько часов за всю его жизнь, позвал Куникудзуши в свои покои. Именно там обрушилась последняя капля всеобщего терпения, вынудившая сослать его в Асаками. *** Куникудзуши, оставив обувь, движется вдоль длинной деревянной галереи, напряженно стискивая губы. Чиновник при дворце почтенно передал, что Его Величество Император ожидает его как можно скорее в своих покоях. Куникудзуши почти что догадывался, о чем пойдет речь, оттого и нервничал. Он два раза стучит в дверь, врываясь ещё до тех пор, как слуга полностью объявит о нем отцу, и присаживаясь на колени, поклоняясь вышедшей величественной фигуре в самые ноги. Внутри царил терпкий запах табака и благовоний, сквозь полупрозрачные занавески из рисовой бумаги пробивался легкий утренний свет. — Ты можешь подняться, Куникудзуши, - прозвучал спокойный, низкий голос, - Я позвал тебя, чтобы сообщить о принятом мной решении. Куникудзуши поднимается и смотрит в пол. Он не может смотреть в глаза Императору, пока тот не позволит, потому лишь стоит в развалочку, изучая узоры на ковре. Отец глубоко вздыхает и усаживается за свой стол, складывая на нем руки и выпиливая взглядом свое отродье. — Мои подчиненные больше не могут выносить твоего присутствия. Я думал, твоим детским проказам придет конец, как только ты удостоишься поступления в военную академию, но ты неисправим. Ты не заслуживаешь зваться моим наследником. — Ч..что? - встрепенулся Куникудзуши, сделав резкий шаг к столу и расправив руки в растерянности, - Я отречен за то, что не кланяюсь в ноги безродной прислуге?! — Это не обсуждается. Ты будешь жить с матерью в резиденции при дворце без права на престол. Власти Императора недостоин тот, кто не может справиться в властью наследника. — Ха, - по лицу Куникудзуши растянулась нервозная улыбка, он прикусил губу и вдруг вскричал, сбив со стола подсвечник, - Да у меня с самого рождения никакого права и не было! Юдзуру и Фуягава — вот Ваши наследники, а мы с сестрой всегда были неудобными отпрысками вашей с мамой мимолетной страсти, это… это нечестно! — Замолчи, - вдруг вскочив со стула, воскликнул отец и дал пощечину, настолько сильную, что Куникудзуши свалился с ног, - Твое поведение неуправляемо и вспыльчиво. Ты хуже пса, что охраняет конюшню: твой лай — не повадка, а решение, которое ты принимаешь. Ни мать, ни сестра твоя тут не при чем. Они отправятся в резиденцию при дворце и останутся при всех своих привилегиях, а ты… Отец снизошел взглядом до Куникудзуши, с безумной злостью смотрящего нагло прямо в лицо своего родителя. Куникудзуши никогда не забыть, сколько разочарования и отвращения тогда было в глазах Императора, не забыть, как горела щека от удара, словно ошпаренная лавой, и не забыть тех слов, что он услышал. — Твое рождение - самая черная страница моей истории. Завтра же отправишься в Асаками и до конца своих дней будешь смотреть, как растет рис. Вон! — К черту мне не сдался этот дворец, и эти пустокровные ублюдки, за поучение которых я удостоился такого наказания, и Вас… отец, я презираю. Император застыл, но на его лице, полном холодного достоинства, не дрогнул ни один мускул. Он отвернулся от изуродованного злобой лица Куникудзуши в последний раз. — Стража! — Да, господин Император, - ворвалась пара служащих, поклонившись. — Пороть его палкой, пока не упадет в обморок, и передать мой приказ: к вечеру собрать все пожитки и подготовить к утру все для выезда в Асаками. Стража беспокойно переглянулась, и Куникудзуши прикусил до крови губу, пряча слезы испуга и боли от невозможности даже попрощаться со своей семьей. Он проклинал судьбу за то, что родился четвертым. За то, что не имел права на престол и за то, что злость мог обуздать только на слугах, иначе сходил с ума. Его ошибки — следствие его непоправимого рождения на свет, и это исправить гораздо сложнее, чем сдержать пару раз злость на слугу. Стража подхватывает его под плечи и тащит позорно к казнищу, смеясь. — Уж мы отыграемся на Вас, молодой господин. *** — Молодой господин, мы прибыли, - сказал Осаэ, открыв дверцу коляски и заметив на лице господина тревогу, - Все в порядке? — А ты сам не знаешь, - ответил Куникудзуши, покинув коляску и простонав от боли в ногах, впившись снова в свои губы, - Подготовьте мои покои, я намерен умыться после долгой дороги. Куникудзуши надеялся, что его раны пройдут за неделю дороги, но все только усугубилось. Когда он прошел к купели, ожидая, пока слуга разденет его, не мог заставить себя посмотреть вниз, на свое тело, изуродованное побоями. Сто двадцать четыре удара бамбуковой палкой. Обычно не выдерживают и пятидесяти, а Куникудзуши не падал в обморок, пока не почувствовал, как очередной удар по спине по ощущениям прошел насквозь и пронзил сердце. Наказание не продлилось и часа, но оно навсегда закрепится в памяти, как нескончаемое мучение по приказу собственного отца. В жилах вскипала злость. Дыхание Куникудзуши участилось, и он вдруг пискнул от неосторожного прикосновения слуги к незатянувшимся ранам. — Ай… ты, чертова шваль, как смеешь..! — Молодой господин, - вдруг поймал белую руку Осаэ, когда Куникудзуши замахнулся на испугавшегося слугу, - Вы отдали честь не за то, чтобы возвращаться к старым привычкам. Я горжусь благосклонностью, проявленной Вами к неуклюжему ребенку в поле, оставьте этого слугу. — Он сделал мне больно, - выкрикнул уязвленно и истерично Куникудзуши, попытавшись вырвать свою руку и замахнувшись ногой, но лишь оказываясь на руках у Осаэ, - О… отпусти-и, хны, они не смеют причинять мне боль! Осаэ, оставь! — Я помогу Вам принять ванну, молодой господин. Осаэ показал взглядом слуге, чтобы тот ушел, пока не поздно, и уложил срывающегося на плач господина в теплую воду. В комнате не было ни одного зеркала, и только слуга мог видеть, как изуродованно синяками и открытыми ранами тело недавно «почтенного наследника». Он единственный, кто не боится немилости Куникудзуши, ибо был с ним с самых первых лет жизни и встретил это огромное горе с ним, стоя подле него во время наказания и со всем усердием умоляя Бога скорее навлечь на него обморок. Куникудзуши рыдал, а Осаэ только мягко омывал застывшую на спине кровь мгновенно окрасившейся в красный тряпкой. Взошедшее выше, чем когда-либо, полуденное солнце, пробилось сквозь окна, осветив на согбенном теле юного мальчика всю эту неудержимую дрожь. Умывшись и вернув свой невозмутимый вид, Куникудзуши проследил за тем, как обустраивают покои, после чего вышел на просторный балкон. Резиденция находилась на возвышенности одного из холмов, откуда открывался прекрасный вид на огромные рисовые поля, чистое озеро и горные раздолья, освещенные безумством июльского солнца. Где-то там и тот рабчонок… Куникудзуши, подумав об этом, закинул локти на подоконник и уложил в них измученное лицо. Из головы не выходили слова Осаэ, этого занудного старика, о гордости за проявленную благосклонность. Быть может, этот самый мальчик с ведром - первый шаг на его пути к возвращению утраченной чести. Поля так далеко, что издалека видны лишь волочащиеся по ним маленькие черные точки. Может, ссылка в деревню может принести ему какое-то веселье. — Мам, тот большой дом на холме, - Кадзуха, ласково поднятый на руки своей мамой, вытянул палец в сторону возвышенной резиденции, - Там живет тот принц? Женщина вздохнула, стерев свободной рукой пот с лица по пути на обед. Вокруг них к той же столовой неслись десятки остальных рабочих, и все оглядывались на Каэде с ребенком, шепчась и вынудив её прислушаться. — Кажется, Каэде с сынком огрели розгами за то, что малыш сбил господина с ног и попытался убежать? — Цуки сказала, что их обоих палкой отмутузили. Молодой господин очень суров! Каэде только опустила голову и вздохнула. Этим только бы слухи распускать, да байки выдумывать. Женщина даже рада, что не свихнулась настолько, потому что ей всегда есть, о ком думать и заботиться. Она мягко прижимается губами к замаранному лбу, все еще раскаленному, и опускает Кадзуху на ноги при входе в столовую. — Да… вечером увидим, зажгут ли там свет, и узнаем точно. Ты должен быть благодарен молодому господину за то, как добр он был с тобой. Не слушай никого, - она улыбнулась и погладила Кадзуху по голове, заводя в обеднюю. Кадзуха был слаб и почти не мог осознать произошедшего. Помнил только, как, стиснув зубы и задумавшись на пару секунд, молодой господин махнул дрожащей рукой и сразу обратился к слуге. Помнил его красивое лицо, наверное, он был молодым и благородным юношей, который оставил дворец и пришел заботиться о простом народе. На губах расцветает улыбка, и Кадзуха ест с материнской тарелки черствый рис, похожий по вкусу на чугунную кастрюлю, и пьет молоко, вспоминая о белоснежной коже лица принца. В следующий раз он скажет «молодой господин», потом встанет на колени и извинится. Он не забудет.