Страницы нашей жизни

Стэнфорд встретил Сэма запахом свежескошенной травы и чужим смехом. Он стоял посреди кампуса с рюкзаком за плечами и чувствовал себя так, будто надел чужую кожу. Вокруг него текла чужая жизнь — люди его возраста говорили о сессиях, вечеринках, о том, какой профессор ставит автоматы, а какой — нет. Никто не проверял замки на дверях дважды. Никто не держал под подушкой заряженный револьвер. Никто не ждал приказа. Сэм выдохнул, и этот выдох отозвался в груди тупой, ноющей пустотой. Он сделал это. Он ушел. Скандал с отцом был таким, каким он его и ожидал: Джон орал так, что стекла в мотеле дрожали, обвинял его в предательстве, трусости, эгоизме. Стандартный набор. Сэм даже не огрызался в ответ — просто стоял и смотрел, как отец мерит шагами комнату, и чувствовал только странное, почти предательское облегчение. Но Дин… Дин молчал. Они стояли у Impala за час до того, как Сэм должен был сесть в автобус. Сэм готовился к бою. Он прокрутил в голове сотню аргументов, тысячу оправданий, выучил наизусть фразу «это не навсегда» и знал, что она прозвучит жалко, но другого у него не было. А Дин просто открыл бардачок, достал потрепанный конверт и протянул ему. — Здесь на первое время. Снять комнату, купить учебники, — голос Дина звучал ровно, слишком ровно. — И на пиццу, если будешь жрать как обычно. Сэм смотрел на конверт и не мог понять. Это… ловушка? Провокация? Он ждал «ты нас предаешь», «ты бросаешь семью», «как ты мог» — всего того, что говорил отец, но в исполнении Дина эти слова должны были ударить в десять раз больнее. Вместо этого Дин смотрел куда-то мимо его плеча, на дорогу, и его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. — Дин… — начал Сэм, чувствуя, как предательски ломается голос. — Не надо, — перебил его Дин. Быстро. Резко. Потом всё же заставил себя посмотреть на брата, и в этих зеленых глазах было столько всего, что Сэм на секунду забыл, как дышать. — Не надо мне ничего объяснять. Я понял. Я… — Дин запнулся, провел рукой по лицу. — Я не хочу тебя держать, Сэмми. Не хочу, чтобы ты… ненавидел меня. Когда-нибудь. — Я не смогу тебя ненавидеть, — вырвалось у Сэма прежде, чем он успел подумать. Дин усмехнулся — той самой усмешкой, которая всегда означала, что ему больно, но он не покажет. — Погоди, дай шанс. Я ещё обосрусь по-крупному, ты посмотри. Они стояли в тишине, и Сэм чувствовал, как секунды утекают сквозь пальцы. Он хотел спросить: «А ты? Ты приедешь? Ты останешься с ним? Ты выберешь меня?» — но знал ответы на все вопросы. Дин не умел выбирать. Дин умел жертвовать. — Я не знаю, что я буду делать, — наконец сказал Дин, и это признание стоило ему видимых усилий. — Я не знаю, как без тебя… — он осекся, словно сказал слишком много. — Просто… дай мне время. Мне нужно понять. Остаться с ним или… — он не закончил фразу, но Сэм понял. Или пойти с тобой в новую жизнь, которая пугает меня до чертиков. Сэм кивнул. Он знал, что такое Джон Винчестер. Он знал, что значат для Дина приказы, которые въедались в сознание с тех пор, как старший научился говорить. Знак вопроса, а не точка. — Я подожду, — сказал Сэм. И в тот момент он действительно верил, что это правда.

***

Стэнфорд оказался сложнее, чем Сэм представлял. Не в плане учебы — с этим у него всегда было всё в порядке. Сложнее было привыкнуть к тишине. К тому, что можно не проверять оружие перед сном. К тому, что холодильник не надо держать пустым, потому что в любой момент может поступить звонок и придется срываться с места. И к тому, что Дина нет рядом. Они созванивались. Дин звонил раз в два-три дня, всегда с разных номеров, всегда в неожиданное время. Сэм уже научился не спрашивать, где он и что они сейчас охотят. Дин всё равно не отвечал. Но он звонил, и этого было достаточно — услышать этот голос, эту привычную манеру растягивать слова, эти шутки, за которыми Сэм научился различать усталость и боль. Иногда Дин приезжал. Это всегда было неожиданно. Сэм возвращался с пар или из библиотеки, заходил в комнату, которую снимал в старом доме неподалеку от кампуса, и находил на столе бутылку виски, которую они пили вдвоём, или коробку пирожных из той пекарни, где они однажды останавливались в Небраске, или — один раз, совершенно нелепо — набор для чистки обуви, потому что «твои ботинки выглядят так, будто их жрали». — Я не просил, — говорил Сэм, пряча улыбку. — А я и не спрашивал, — отвечал Дин, и в его голосе звучало то самое, от чего у Сэма перехватывало дыхание. Они не говорили о важном. Не говорили о том, что было между ними в мотелях, где стены слишком тонкие, а ночи слишком длинные. Не говорили о том, как однажды в шестнадцать и двенадцать лет всё изменилось, сдвинулось, превратилось во что-то, для чего не было названия в мире охотников, где слова «неправильно» и «грех» были единственными ярлыками. Они просто были рядом в эти редкие часы. Дин садился на краешек кровати, Сэм — за стол с учебниками, и они говорили о всякой ерунде, пока не наступал момент, когда Дин поднимался, говорил «мне пора» и исчезал так же внезапно, как появлялся. Сэм не просил его остаться. Он знал — Дин вернется, когда сможет. Но каждый раз после отъезда старшего он лежал без сна, слушая, как шумят за окном деревья, и думал о том, что Дин возвращается к отцу, а отец ждет от него послушания, выполнения приказов, молчаливого согласия на то, что Сэм — предатель и трус. И Сэм знал, что Дин никогда не защищал его при Джоне. Но однажды всё изменилось.

***

Это случилось в ноябре. Сэм уже начал привыкать к новой жизни, к новым лицам, к Джессике, которая улыбалась так, словно мир не умел быть жестоким, и Сэму иногда казалось, что он сможет стать нормальным, сможет забыть, сможет притворяться. Звонок раздался в три часа ночи. Сэм подскочил с кровати мгновенно — старая привычка, от которой он не мог избавиться. На экране высветился незнакомый номер, и сердце ухнуло вниз. — Дин? — Эй, Сэмми, — голос Дина звучал странно. Не так, как обычно. Слишком тихо, слишком… сломанно. — Ты не спишь? — Что случилось? — Сэм уже натягивал джинсы, лихорадочно соображая, где ближайший мотель и сколько часов ехать до Небраски или Оклахомы, или где они сейчас охотятся. — Ничего, — Дин хмыкнул, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Я просто… Я у входа. Открой. Сэм замер. Сердце колотилось где-то в горле, пока он шел к двери, нашаривая замок дрожащими пальцами. Дин стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. И он был… не в порядке. Сэм заметил это сразу — профессионализм, въевшийся в кровь. Дин стоял, слегка ссутулившись, руки в карманах кожаной куртки, и на его лице застыло то самое выражение, которое Сэм знал с детства: «я в порядке, не подходи». Только вот под левым глазом расплывался синяк. Свежий, фиолетовый, такой яркий, что Сэму показалось, будто кто-то плеснул ему в лицо кислотой. — Дин, — выдохнул Сэм, и в этом одном слове было всё: и страх, и ярость, и отчаяние, и любовь, которую он не умел больше прятать. — Это не то, что ты думаешь, — быстро сказал Дин, поднимая руку, будто защищаясь. — Это не охота. Не тварь какая-то. Сэм молчал, вцепившись в дверной косяк так, что побелели костяшки. Он знал. Он знал, кто это сделал. Он знал эти следы, потому что сам их носил, пока не вырос и не научился уворачиваться. — Это отец, — сказал Сэм. Это не было вопросом. Дин дернул плечом, словно пытался стряхнуть невидимую тяжесть. — Мы поругались, — сказал он, глядя куда-то в пол. — Сильно. Я сказал ему… — он запнулся, провел рукой по волосам, и Сэм заметил, как дрожат его пальцы. — Я сказал ему, что он не прав. Насчет тебя. Что ты имеешь право… выбирать. Жить, как хочешь. Что он не может… что мы не солдаты, которым раздают приказы. Сэм стоял, не в силах пошевелиться. Внутри всё кипело — гнев на отца, который поднял руку на Дина, который всегда поднимал, только Сэм раньше не видел этого или не хотел видеть. Боль за Дина, который встал между ним и Джоном, как вставал всегда, с самого детства. И еще что-то, огромное, пугающее, что росло в груди и не давало дышать. — Это из-за меня, — прошептал Сэм. — Он ударил тебя из-за меня. — Нет, — Дин резко поднял голову, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, отчаянное. — Не смей, Сэм. Не смей это на себя вешать. Это я… я сам. Я должен был сказать это давно. Я должен был… — он снова замолчал, и его лицо исказилось так, будто каждое слово стоило ему физической боли. Сэм шагнул вперед. Потянулся к лицу Дина, чтобы коснуться, чтобы оценить повреждения, но Дин перехватил его запястье на полпути. Сильно. Почти до боли. — Не надо, — прошептал Дин. — Я не за этим приехал. Я просто… я не знал, куда еще… — Ты всегда можешь приехать ко мне, — сказал Сэм, и его голос прозвучал тверже, чем он сам ожидал. — Всегда. Ты знаешь это. Дин смотрел на него, и Сэм видел, как рушатся стены, которые старший строил годами. Видел страх — не перед монстрами, не перед смертью, а перед чем-то гораздо более простым и страшным. — Я принес тебе кое-что, — вдруг сказал Дин, отпуская его руку. Он полез во внутренний карман куртки и вытащил… цветы. Сэм моргнул. Растерянно. Потому что Дин Винчестер, охотник на нечисть, сын Джона Винчестера, мужчина, который считал, что единственное достойное мужчины оружие — это пистолет и отвертка, стоял на пороге его съемной комнаты в Стэнфорде с букетом в руках. Это были ирисы. Сэм узнал их сразу — нежно-синие лепестки с зеленоватым отливом у основания, почти такого же цвета, как его глаза, как ему когда-то сказала продавщица в придорожном цветочном ларьке. Ему было тогда семь, Дину — одиннадцать, и они остановились на заправке в Айове. Сэм засмотрелся на цветы в пластиковом ведре у входа, и Дин, который уже учился не хотеть того, что нельзя купить на двадцатку бензина, всё же потратил последние доллары, чтобы купить один — один-единственный ирис, потому что на букет не хватило. — Потому что они похожи на твои глаза, — сказал тогда Дин, протягивая цветок. Сэм зажал его в кулаке всю дорогу, пока они не доехали до очередного мотеля, и лепестки потом осыпались, но он помнил это навсегда. Теперь Дин стоял перед ним, взрослый, уставший, с разбитым лицом, и протягивал целый букет. — Я проезжал мимо, — сказал Дин, и его голос сорвался на последнем слове. — Увидел и подумал… Он не договорил. Сэм взял цветы. Их стебли были влажными, обернуты в простую бумагу, и они пахли весной, сырой землей и чем-то таким, от чего у Сэма защипало в носу. — Дин, — сказал он. — Заходи.

***

Дин зашёл. Он прошел в комнату, огляделся — Сэм видел, как цепкий взгляд охотника отмечает расположение окон, пути отхода, всё, что может пригодиться в случае опасности. Потом Дин тяжело опустился на край кровати, и весь его вид говорил о том, что он не спал минимум сутки, а возможно, и больше. Сэм поставил цветы в стакан с водой — у него не было вазы — и сел рядом. Не слишком близко, чтобы Дин не отстранился, и не слишком далеко, чтобы тот не подумал, что его избегают. — Расскажи, — тихо попросил Сэм. И Дин рассказал. Слова выходили из него тяжело, словно занозы. О том, как Джон с каждым днем становился всё жестче. Как требовал, чтобы Дин бросил попытки связаться с Сэмом. Как называл Сэма предателем и трусом, и как Дин молчал, потому что не умел спорить с приказами, которые въелись в его плоть и кровь с шести лет. — А сегодня… — Дин сжал пальцы, и Сэм услышал, как хрустнули суставы. — Сегодня он сказал, что ты — ошибка. Что ты… что тебя не должно было быть. Что мать умерла из-за тебя. Сэм замер. Эти слова ударили больнее, чем любое оружие, потому что они были старыми, знакомыми, теми, которые он носил в себе с детства. — А я… я ударил его, — сказал Дин, и в его голосе прозвучало удивление, будто он сам не ожидал от себя такого. — Впервые в жизни. Я ударил отца. Он замолчал, и Сэм понял, что сейчас происходит с братом. Дин никогда не поднимал руку на Джона. Дин принимал удары — на себя, за Сэма, за ошибки, за непослушание. Дин был солдатом, и солдат не бьет командира. — Потом он ударил меня, — продолжил Дин, касаясь пальцами синяка под глазом. — Сказал, чтобы я убирался и возвращался, когда пойму, кто я и чей я. — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего смешного. — И я ушел. И я… я не хочу возвращаться, Сэм. Последние слова прозвучали так тихо, что Сэм едва расслышал их. Они сидели в тишине. Сэм смотрел на профиль Дина — резкий, напряженный, красивый, даже с этим синяком. Смотрел на его руки, сжатые в кулаки, на плечи, привыкшие нести тяжесть, которую никто не должен нести. — Не возвращайся, — сказал Сэм. Дин повернул голову. В его глазах, зеленых, усталых, плескалось что-то, чему Сэм не мог подобрать названия. — Я не могу, — сказал Дин. — Я не умею… по-другому. — Научимся, — ответил Сэм. Он протянул руку и медленно, давая Дину возможность отстраниться, коснулся его лица. Пальцы скользнули по скуле, по краю синяка, и Дин вздрогнул, но не отодвинулся. — Ты приехал, — сказал Сэм. — Ты выбрал меня. — Я всегда выбирал тебя, — выдохнул Дин. — С самого начала. Просто не умел… показывать это. Боялся. — Чего? Дин посмотрел на него, и в этом взгляде было столько лет — долгих, темных, полных крови и потерь, — что Сэм почти физически ощутил их тяжесть. — Что я тебя сломаю, — сказал Дин. — Как отец сломал меня. Что моя любовь — это… привязь. Клетка. Что ты начнешь меня ненавидеть, потому что я не умею любить, как нормальные люди. Я умею только защищать, жертвовать, умирать… но не любить. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Сэм почувствовал, как что-то обрывается у него внутри. Все эти годы — годы прикосновений в темноте мотелей, годы взглядов, которые они не решались поймать, годы «случайных» соприкосновений, когда никто не видел, — всё это было не тем, чем казалось. Это была не игра, не поиск запретного удовольствия. Это была любовь. Страшная, неправильная, единственно возможная для них. — Ты думаешь, я не знаю? — спросил Сэм, и его голос дрогнул. — Ты думаешь, я не знаю, как ты любишь? Ты жертвуешь собой, Дин. Всегда. И я… я виню себя. Каждый раз. Потому что ты заставляешь меня чувствовать себя виноватым за то, что я есть. За то, что я дышу. За то, что я живу, пока ты… ты просто отдаешь себя кусками, и я не могу это остановить. — Сэм… — Нет, дай договорить, — Сэм перехватил его руку, сжал пальцы, чувствуя, как они дрожат. — Я уехал в Стэнфорд, потому что думал, что если стану нормальным, то перестану тебя хотеть. Что это пройдет. Что это была просто… привязанность, подростковое, издержки нашего воспитания. Но это не прошло, Дин. Это никуда не делось. Он посмотрел прямо в глаза старшему. — Я люблю тебя. Не как брата. Не как… замену отцу или кого-то, кто меня спасает. Я люблю тебя. И я не хочу, чтобы ты жертвовал собой. Я хочу, чтобы ты жил. Со мной. Дин смотрел на него, и его лицо медленно менялось. Исчезала маска «всё в порядке», исчезала защита, которую он носил так долго, что она стала второй кожей. Оставался просто Дин — уставший, напуганный, не знающий, как быть счастливым, потому что его никогда не учили этому. — Я не знаю, как, — прошептал он. — Я не знаю, как просто… быть. Не спасать, не защищать, не… — А я знаю, — перебил его Сэм. — Я научу тебя. Он придвинулся ближе, и теперь расстояние между ними исчезло совсем. Сэм чувствовал тепло тела Дина, слышал его дыхание — частое, неровное, чувствовал запах пота, бензина и крови, который всегда сопровождал старшего. — Сэм, — голос Дина сел, превратился в хрип. — Если мы… если я сейчас… — Не убегай, — попросил Сэм. — Пожалуйста. В первый раз в жизни не убегай. Дин сглотнул. Его рука поднялась и коснулась лица Сэма — неуверенно, почти благоговейно, будто он боялся, что тот исчезнет, если нажать чуть сильнее. — Твои глаза, — выдохнул Дин. — Такие же, как… — Как ирисы, — закончил за него Сэм. — Я помню. Он наклонился и коснулся губами губ Дина. Поцелуй был мягким, почти невесомым — не тем, что Сэм представлял в своих снах все эти годы. Никакой спешки, никакой жадности. Просто прикосновение, вопрос, разрешение. Дин ответил. Сначала неуверенно, словно забыл, как это делается, а потом — сильнее, крепче, вцепившись пальцами в волосы Сэма, притягивая его ближе так, будто от этого зависела его жизнь. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Я не хочу быть твоей жертвой, — сказал Сэм, уткнувшись лбом в лоб Дина. — Я хочу быть твоим выбором. — Ты мой выбор, — ответил Дин. И добавил, уже тише, словно признаваясь в чем-то постыдном: — Всегда был. Просто я думал, что если выберу тебя, то погублю. Что отец был прав, и я… я не имею права на то, чтобы хотеть. — Отец ошибался, — твердо сказал Сэм. — Во многом. И в нас — тоже. Дин покачал головой, но спорить не стал. Вместо этого он уткнулся лицом в плечо Сэма и замер. Сэм чувствовал, как напряжены его мышцы, как он буквально вибрирует от усталости и перенапряжения. — Ложись, — сказал Сэм. — Отдохни. — Я не… — Дин. Ложись. И Дин послушался. Они легли на узкую кровать, которая была слишком мала для двоих, но это было даже лучше — Сэм чувствовал каждое движение брата, каждое дыхание. Он обнял Дина со спины, прижался грудью к его спине, чувствуя, как постепенно уходит напряжение. — Останься, — прошептал Сэм. — Насовсем. Дин молчал так долго, что Сэм уже подумал — не уснул ли он. Но потом старший ответил. Тихим, хриплым голосом: — Останусь.

***

Утром Сэм проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза. Дина в кровати не было. Сердце пропустило удар, и Сэм уже сел, готовый к худшему, когда заметил, что куртка Дина всё еще висит на стуле, а ботинки стоят у двери. С кухни доносился запах кофе и скрежет сковородки. Сэм прошел на кухню и замер. Дин стоял у плиты в одной футболке и джинсах, без обычной куртки, без всего этого слоя защиты, и сосредоточенно жарил яичницу. Его левый глаз заплыл еще больше, синяк расцвел всеми оттенками фиолетового, но сам Дин выглядел… спокойным. — Ты яичницу умеешь только с беконом? — спросил Сэм, прислоняясь к косяку. — А есть другой способ? — Дин обернулся, и Сэм увидел, как дрогнули его губы в улыбке. Настоящей, не дежурной. — Вегетарианский. — Сэмми, даже не начинай. Сэм подошел ближе, встал рядом, и их плечи соприкоснулись. Дин не отодвинулся. — Как глаз? — спросил Сэм. — Болит, — честно ответил Дин. — Но это не страшно. Знаешь, что страшно? — Что? Дин выключил плиту, повернулся к Сэму. В его глазах отражался солнечный свет, и они казались почти золотыми. — Страшно, что я потратил столько лет, боясь того, что было у меня под носом. Сэм улыбнулся. Медленно, неуверенно — так, как не улыбался с тех пор, как уехал из дома. — У нас еще куча времени, — сказал он. — Чтобы перестать бояться. Дин кивнул. Потом наклонился и поцеловал Сэма — быстро, украдкой, будто всё еще проверяя, не исчезнет ли это, если нажать чуть сильнее. Яичница остыла. Но им было не до неё.

***

Через два месяца Дин переехал в Стэнфорд. Он снял квартиру в двадцати минутах ходьбы от кампуса, устроился на работу в автомастерскую и каждое утро провожал Сэма до занятий. Он всё еще просыпался от любого шороха, всё еще проверял замки перед сном, всё еще носил в бардачке Impala арсенал, способный уничтожить небольшую армию. Но по ночам он спал, прижавшись к Сэму, и больше не убегал. Они не говорили отцу. Джон не звонил. Может быть, ждал, когда Дин «одумается», может быть, просто вычеркнул их обоих из своей жизни. Сэм знал, что Дин скучает — или, точнее, скучает по тому, чем отец должен был быть, но не стал. Но это была их новая жизнь. И в ней было место учебе, работе, нелепым спорам о вегетарианской пицце и ирисам в жестяной банке на подоконнике. Дин по-прежнему жертвовал собой. Это было в его крови, въелось в плоть так же глубоко, как привычка проверять замки. Но теперь Сэм был рядом, чтобы поймать его за руку и сказать: «Не надо. Мы вместе». И Сэм по-прежнему чувствовал вину за каждую жертву брата. Но теперь Дин поворачивался к нему, сжимал его пальцы и говорил: «Это был мой выбор. И я выбираю тебя». Они учились. Медленно, с ошибками, с ночными кошмарами и тяжелыми разговорами, которые иногда заканчивались криком, а иногда — долгим, крепким молчанием. Но они учились. И это было похоже на спасение.