Ци Жун: Право на сквернословие

Смерть должна была быть финальной точкой, жирным росчерком пера в конце удачного репортажа. Я помню свет фар, визг тормозов и вспышку — краткую, как затвор фотоаппарата. В ту секунду я думала о флешке в моем кармане, на которой покоилась карьера половины парламента. Я была Викторией Громовой. Журналисткой, чьи статьи ждали с ужасом, а читали с замиранием сердца. Мне было двадцать пять, я была на пике, и я никогда не проигрывала. Но вместо холодного морга я очнулась здесь. Первое, что я почувствовала — это тошнотворный запах лилий и сандала. Второе — невыносимую легкость собственного тела. Когда я открыла глаза и увидела над собой балдахин из тончайшего шелка, первой мыслью была галлюцинация. Но галлюцинации не бывают такими... текстурными. Я резко села, и голова закружилась. Посмотрела на свои руки и едва не закричала. Вместо пальцев, привыкших к клавиатуре и сигаретам, я увидела тонкие, изнеженные девичьи ладони. Кожа — как полированный мрамор. Ногти — идеальные розовые лепестки. Это были руки ребенка. Максимум — шестнадцатилетней девчонки. «Тихо. Дыши. Анализируй», — приказала я себе, хотя в груди разливался ледяной, парализующий ужас. Это была паника, которую я всегда презирала в своих интервьюируемых, но сейчас она душила меня. Я сползла с кровати. Ноги запутались в длинных, тяжелых юбках ядовито-зеленого цвета. Доковыляв до бронзового зеркала, я замерла. Из глубины тусклого металла на меня смотрело лицо, которое могло бы принадлежать богине, если бы не выражение абсолютного, концентрированного бешенства в глазах. Я была красива и тут меня накрыло. Память этого тела хлынула в мозг, как прорвавшаяся канализация. Ци Жун. Племянница Императрицы Сяньлэ. Взбалмошная, глупая, жестокая девчонка, чье единственное достижение — родство с королевской семьей. В голове всплывали обрывки сюжета: книга, которую я листала от скуки в аэропорту. «Благословение небожителей». — Нет, — мой голос прозвучал высоко и чисто. — Только не этот дешевый роман. Только не эта свалка пафоса и клише. Ярость начала вытеснять панику. Я — Виктория Громова. Я выгрызала правду из глоток политиков. А теперь я заперта в теле второстепенного антагониста, которому суждено стать карикатурным демоном и закончить свои дни в кухонном горшке? Меня затрясло от отвращения. Эта семья... Мои «родственники». Я вспомнила лицо Императрицы — вечно печальное, полное жалости к своему драгоценному сыну. Император — человек-статуя, не видящий ничего дальше своего трона. И, конечно, он. Се Лянь. От одного воспоминания о его светлом лике меня едва не вырвало. Все вокруг него дышали обожанием. «Наследный принц то», «Наследный принц это». Его опекают так, будто он — хрупкое божество, хотя он — просто парень с комплексом спасителя, который неминуемо приведет всех к краху. Эта всеобщая жалость и преклонение перед ним казались мне самой большой ложью, которую я когда-либо встречала. «Они все сошли с ума», — я мерила комнату шагами, задевая рукавами антикварные вазы. — «Они растят из него символ, забывая растить правителя. И когда начнется война — а она начнется, я помню сюжет — этот их карточный домик сложится под весом его „доброты“». Я подошла к окну. Сяньлэ цвело. Тысячи людей жили своей жизнью, не подозревая, что их судьбы уже написаны в какой-то паршивой новелле. И хотя я ненавидела этот мир, идея о том, что сотни тысяч невинных сгорят просто потому, что сценаристу так захотелось, вызывала у меня профессиональный зуд. «Я не позволю этому случиться. Не из доброты — к черту доброту. Из принципа. Я не терплю плохих сюжетов и некомпетентных актеров». Мой план начал кристаллизоваться сквозь пелену ярости. — Информация — это власть, — прошептала я, глядя на свои новые, идеальные руки. — В этом мире нет интернета, нет СМИ, нет оппозиции. Значит, я создам всё это сама. Мне нужна сеть. По всей стране. В каждом чайном домике, в каждой казарме, в каждой подворотне у меня будут уши. Я не буду бегать с мечом, как этот идиот Се Лянь. Я буду знать, кто украл мешок зерна в Юньань за неделю до того, как там начнется голод. Я вспомнила Хуа Чэна. Тот момент на параде, когда он — еще маленький ребенок — упадет, а Се Лянь поймает его, нарушив все правила и запустив механизм катастрофы. — Ошибки должны быть исправлены в зародыше, — я хищно улыбнулась своему отражению. — Этот мир привык к святости и безумию. Посмотрим, как он справится с холодной логикой и правом на сквернословие. Я больше не была Викторией. И я точно не была той Ци Жун, которую они знали. Я была кем-то гораздо более опасным — тем, кто знает конец истории и намерен его отредактировать.

***

Прошло три года с того момента, как я открыла глаза в этом мире, насквозь пропитанном фальшивыми благовониями и обреченностью. Сяньлэ всё еще сверкало золотом своих крыш, но под этим блеском теперь пульсировала иная сеть — невидимая, липкая и смертоносная. Моя сеть. Я помню каждую секунду своей трансформации. Когда я осознала, что заперта в теле Ци Жун, моей первой реакцией была холодная, концентрированная ярость. Но ярость без плана — это просто шум. Я начала действовать. Пока Се Лянь витал в облаках, наслаждаясь обожанием толпы, я спускалась в самые темные уголки столицы. Я покупала верность там, где она стоила дешево — в трущобах, где люди умирали за миску риса. Я выстраивала структуру, где каждая сплетня превращалась в компромат, а каждый долг — в нить, за которую я могла дернуть в нужный момент. Я стала королевой подполья. Женщиной, чье истинное лицо видели единицы, но чье влияние ощущалось в каждом кабинете министров. Я знала, что война неизбежна — сюжет этой реальности был неумолим. Засуха в Юньань, голод, призрак Поветрия — всё это приближалось. Но я не собиралась быть пассивным наблюдателем. Если этот мир — корабль, идущий ко дну из-за некомпетентности капитана, я собиралась стать той, кто вовремя спустит спасательные шлюпки. Моим величайшим успехом был не контроль над рынком зерна, а он. Я до сих пор помню тот день, два года назад. Задворки рынка, вонь гнили и крики. Я увидела маленькую фигурку, забитую в угол, с окровавленным лицом и единственным красным глазом, пылающим ненавистью ко всему живому. Его отец, ничтожное существо, пропившее остатки человеческого облика, был готов забить ребенка до смерти за украденную булочку. Я не почувствовала жалости — жалость для слабых. Я почувствовала узнавание. Мы были похожи: выброшены в мир, который нас не хотел. Если честно, то я точно не знала что мной руководило. В прошлой жизни, я была не нужна даже собственной матери и она бросила меня на отца. Всю свою короткую жизнь я боролась за себя и считала весь мир своим личным врагом. Когда я переродилась здесь, я продолжаю бороться но... Впрочем, это уже и не важно. — Сколько? — спросила я тогда, выходя из тени экипажа. Мой наряд стоил больше, чем весь этот квартал. Отец Хун-эра застыл, глядя на мой кошель. Я бросила ему сумму, которая была неприлично велика — такой капитал он не смог бы пропить и за год. Он схватил золото, мгновенно забыв о сыне, и скрылся в переулках. Мальчик смотрел на меня, ожидая новой боли, но я лишь протянула ему руку, обтянутую дорогой шелковой перчаткой И погладила его по голове. Поладить с ним было непросто. Первые месяцы он был как дикий зверек: рычал, прятался под кроватью и не доверял ни единому жесту. Я не пыталась быть ему матерью — я стала его наставницей. Я лично обучала его языку, изысканной каллиграфии и философии. Каждый вечер, я оставалась в поместье где его поселила и лично укладывала спать. Рассказывала ему истории про королей и императоров из своего мира и наблюдала как он засыпает. Скажу вам так, очень повезло что моя служанка может меня прикрыть и спать вместо меня во дворце. А просто так ко мне не приходят. Я и Хун часами сидели над трактатами Конфуция и Лао-цзы, которые оказались в этом мире. Видимо, автор оригинала не думал о том, чтобы придумать каких-то философов и их концепции. Я объясняла ребёнку, что сила — это не только мышцы, но и умение понимать порядок вещей. Я учила его стратегии, учила видеть последствия каждого шага. Сейчас я стояла на веранде, наблюдая за его тренировкой. Хун-эр, которому сейчас было около двенадцати, двигался с поразительной скоростью. Меч в его руках не просто свистел — он пел. — Локоть выше, Хун-эр, — произнесла я спокойно. — В «Искусстве войны» сказано: будь быстрым, как ветер, и беспощадным, как огонь. Мальчик мгновенно скорректировал движение. Его единственный глаз вспыхнул преданностью. Он не искал одобрения богов, он искал моего взгляда. Я знала, что произойдет дальше. Се Лянь вскоре совершит свою главную ошибку, пытаясь спасти всех и не спасая никого. Его опека над народом — это лишь медленный яд. Меня до зубовного скрежета раздражало, что все считали его святым, тогда как он был лишь ребенком, играющим во всемогущество. «Наслаждайся своим светом, братец», — подумала я, сжимая перила веранды. — «Пока ты строишь храмы на песке, я возвожу фундамент из железа. Когда твое солнце закатится, Хун-эр и я будем единственными, кто останется стоять на ногах». Я уже изменила несколько линий будущего, перехватив отчеты о засухе раньше, чем они попали в руки императора и отобрав у Се Ляня Хун-эра. Я готовила Сяньлэ к удару, о котором оно еще не подозревало. И если для этого мне придется стать главным врагом в чьей-то истории — что ж, я никогда не боялась плохих отзывов.

***

Тусклый свет факелов выхватывал из густой темноты подвала то, что еще час назад называлось человеком. Один из моих надзирателей на складах Юньань решил, что он достаточно умен, чтобы играть в двойную игру. Он воровал зерно, предназначенное для моих стратегических запасов, и сливал информацию о маршрутах моих экипажей местным бандам. Я вычислила его за три минуты, просто сравнив отчеты о расходах фуража и время прибытия повозок. Математика не врет, в отличие от людей. Теперь он хрипел у моих ног, прикованный к стене. Я отбросила железный прут, который стал слишком горячим от трения и ударов. Моё ханьфу, когда-то безупречно изумрудное, теперь было пропитано темной, липкой кровью. Она была везде: на подоле, на рукавах, даже несколько капель застыли на моей щеке, напоминая изысканные, но жуткие мушки. Я не чувствовала жалости — только усталость от того, что пришлось тратить время на зачистку такой примитивной ошибки. Я развернулась, собираясь уйти, но замерла. В дверях стоял Хун-эр. Двенадцатилетний мальчик, мой лучший ученик, смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В подвале пахло железом, сыростью и страхом. Его била мелкая дрожь. Он впервые видел меня такой. Не наставницей, цитирующей философов, а палачом, только что вышедшим из самого ада. Я посмотрела на него холодно, не пытаясь скрыть окровавленные руки. Мой взгляд был чужим, лишенным всякого тепла. Я просто прошла мимо него, обдав запахом смерти. — Стойте... — Его голос дрожал, но он сделал шаг и преградил мне путь у самого выхода. Я остановилась, глядя прямо перед собой. — Наставница... — он замялся, рассматривая ужасные багровые пятна на моей груди и плечах. Его рука неуверенно поднялась, пальцы дрожали у моего локтя. — Вы не ранены? Это не ваша кровь? Я медленно повернула голову. В его единственном глазу не было страха перед моей жестокостью. Был только страх за меня. Этот ребенок, которого я учила быть железным, сейчас искал раны на женщине, которая только что устроила из этого места скотобойню. — Не моя, — ответила я коротко. Голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. Я невольно подняла руку, чтобы привычно погладить его по голове, успокоить эту дрожь, но... вовремя остановилась. Мои пальцы были покрыты красной коркой. Я опустила руку и отступила на шаг. — Извини, Хун-эр, — произнесла я уже мягче, но всё еще отстраненно. — Я не хочу пачкать тебя кровью этого подонка. Он не достоин даже того, чтобы коснуться твоей одежды. Я бросила короткий взгляд назад, в темноту подвала, где доживал последние минуты предатель. — Кража государственного имущества, шантаж, государственная измена и подстрекательство к бунту, — мой голос снова стал стальным, перечисляя пункты обвинения. — Он получил свой приговор. Я снова посмотрела на Хун-эра. Он всё еще выглядел бледным, но в его взгляде начало проступать нечто новое — мрачное понимание того, какой ценой покупается спокойствие. — Возвращайся в поместье, — приказала я, поправляя тяжелый рукав. — Отдохни. Завтра у тебя занятия. Иди, Хун-эр. Это приказ. Я вышла в ночную прохладу, оставляя его стоять в дверях. Я была монстром, да. Но я была монстром, который стоял между этим ребенком и тем хаосом, который Се Лянь называл «милосердием».

***

Прошло еще три года. Сяньлэ уже не просто пошатывалось — оно трещало по швах. Посуха в Юньань переросла в открытое восстание, а мой благородный кузен Се Лянь, как я и предсказывала, сделал всё возможное, чтобы превратить локальный кризис в полномасштабную катастрофу. Я стояла в своем кабинете, заваленном отчетами о перемещении войск. Пятнадцатилетний Хун-эр стоял напротив. Он вытянулся, расправил плечи, и в его взгляде больше не было того детского страха, который я видела в подвале три года назад. Теперь там было нечто куда более опасное — фанатичная решимость. — Нет, — отрезала я, даже не поднимая глаз от карты. — Это не обсуждается. — Я должен идти, — его голос стал ниже, грубее, в нем появился металлический оттенок. — Армия Сяньлэ собирает добровольцев. Се Лянь на фронте. Если государство падет, ваша сеть не спасет вас от пепла. Я должен быть там, чтобы сражаться. Я медленно отложила кисть и подняла взгляд. Мое лицо было маской из льда. — Сражаться? — я издала короткий, сухой смешок, от которого вздрогнули бы мои шпионы. — Ты хочешь пойти умирать за иллюзии моего кузена? Ты хочешь стать пушечным мясом в игре, которую он уже проиграл, просто не в силах этого признать? — Я хочу защитить то, что вы построили! — Хун-эр сделал шаг вперед, сжимая кулаки. — Вы учили меня стратегии, учили убивать. Зачем всё это, если я буду отсиживаться в тени, пока мир рушится? Я не хочу просто наблюдать, как вы работаете до изнеможения, пытаясь исправить чужие ошибки! Я встала из-за стола. Моё ханьфу темно-зелёного цвета зашуршало, напоминая шипение змеи. Я подошла к нему вплотную. Он уже был выше меня, но я всё еще могла заставить его почувствовать себя ребенком одним лишь взглядом. — Ты ничего не понимаешь, — прошептала я, и каждое слово было как удар хлыста. — Ты хочешь на войну, потому что твои подростковые гормоны требуют подвигов. Новость для тебя, Хун-эр: на войне нет подвигов. Там есть грязь, дизентерия и бессмысленные смерти из-за того, что какой-то генерал не умеет читать карту. На фронте сейчас не просто бунт — там бойня, где «святые» порывы Се Ляня только увеличивают количество трупов. Ты — мой единственный настоящий наследник. Я выкупила тебя у того ничтожества не для того, чтобы ты сгнил в общей могиле под стенами Юньань. — Это не гормоны! Это преданность! — он почти выкрикнул это, и его единственный глаз пылал красным огнем. — Вы учили меня, что невинные не должны страдать. Сейчас они умирают на границе! — Они умирают из-за тупости Се Ляня! — рявкнула я, теряя самообладание. — Он дает им надежду, которую не может обеспечить. Он обещает дождь, когда небо пустое. Противник — это не просто толпа голодных крестьян. Юньаньская армия подозрительно хорошо организована и снабжена. Я чувствую запах кукловода за этой «народной волей», и это не просто политика — это нечто более темное и масштабное. Если ты пойдешь туда, ты станешь частью его ошибки. Ты станешь инструментом в руках «святого», который не знает, что делать с собственной силой. Я указала пальцем на его грудь, туда, где билось сердце, которое я сама научила быть жестоким. — Ты принадлежишь мне, Хун-эр. Я не позволю тебе выбросить свою жизнь ради игры, которую я пытаюсь выиграть. Ты останешься здесь и будешь руководить логистикой поставок в тылу. Это мой приказ. Хун-эр молчал. Его дыхание было тяжелым, а челюсти сжаты так, что казалось — зуби вот-вот крошнутся. Это был наш первый настоящий конфликт. Он хотел быть героем в мире, где я пыталась просто выжить. — Вы не можете держать меня в клетке вечно, — наконец произнес он, и в его голосе я услышала первые нотки того будущего Собирателя Цветов, которого знал оригинальный сюжет. — Даже если эта клетка сделана из шелка и ваших планов. — Это не клетка, — я повернулась к нему спиной, давая понять, что разговор окончен. — Это карантин, чтобы ты не заразился идиотизмом, который царит в этом мире. Уходи. И не смей приближаться к вербовочным пунктам. Когда он вышел, я почувствовала, как дрожат мои пальцы. Я знала, что он не послушается. Пятнадцать лет — возраст, когда логика бессильна против эмоций. И это была единственная ошибка, которую я не знала, как исправить. «Дети кто вас придумал?» — спросила я про себя.

***

Прошло больше пяти лет с того дня, как я открыла глаза в этом шелковом аду, и ровно год — с тех пор как Сяньлэ начало захлебываться собственной кровью. Юньаньская армия была разгромлена. Это был факт, который не укладывался ни в одну мою логическую схему. Я ожидала изнурительной осады, затяжных переговоров, политического пата, где моя сеть шпионов стала бы решающим аргументом. Но они пали слишком быстро, слишком легко. Эта внезапная пустота в истории пугала меня больше, чем само поражение. Я чувствовала за этим руку другого «редактора» — кого-то, кто играл не по правилам политики, а по законам высшего хаоса. Безликий Клык? Или кто-то иной, чье имя я еще не успела вычислить? Но худшим был не крах государства. Худшим было то, что я потеряла свой главный актив. Хун-эра. Я не могла найти его. Ни живого, ни мертвого. Мои люди перерыли каждую братскую могилу под стенами столицы, обыскали каждый полевой госпиталь, подкупили каждого выжившего дезертира. Пустота. Я слишком хорошо его обучила — он стал тенью, которую невозможно поймать, или же пеплом, который развеял ветер над полем боя. Это был мой первый и единственный проигрыш как наставницы. Сегодня Сяньлэ наконец умерло. Не в героической битве, а в грязном мятеже. Дворовая стража — те самые люди, которых я держала в железном кулаке через страх и компроматы, — подняла восстание. Видимо, ужас перед будущим перевесил страх перед моими секретами. Они уже убили Императора и Императрицу. Я слышала их торжествующие крики, топот тяжелых сапог в коридорах и лязг металла, приближающийся к моим покоям. Они шли за мной. За «лазурным демоном», который знал слишком много их грязных тайн. Я сидела в кресле, идеально спокойная, словно ждала начала пресс-конференции. На моих коленях лежал изысканный клинок — подарок, который я когда-то приготовила для особого случая. Рукоять, инкрустированная нефритом, приятно холодила ладони. «Что ж, Виктория, — подумала я, рассматривая свое отражение в лезвии, — твоя колонка закрыта. Тираж аннулирован. Редакция сожжена». Я знала законы этого мира лучше многих. Сильная ненависть, неискупленная ярость и жажда довести дело до конца — идеальный рецепт для перерождения. Я не боялась смерти. Я была уверена, что стану демоном. Меня не пугала перспектива вечного скитания в тенях; наоборот, это казалось логичным продолжением моей карьеры. В аду тоже нужны хорошие аналитики и те, кто умеет называть вещи своими именами. Грустно было только от одного. — Хун-эр... — прошептала я, касаясь кончиком меча своей груди. — Я так и не успела объяснить тебе, что в этой истории нет героев. Есть только те, кто выжил, и те, кто стал частью сюжета. Надеюсь, ты выбрал первый вариант. И надеюсь, ты не стал фанатиком Се Ляня, пока я не видела. Крики за дверью стали совсем близко. Тяжелый удар в дубовые панели заставил стены вздрогнуть, и пыль посыпалась на мое безупречное темно-зеленое ханьфу. Я не позволю этой толпе коснуться меня своими грязными руками. Я сама поставлю точку в этом выпуске. Ошибки должны исправляться автором, а не декорациями. Я направила клинок на себя, чувствуя холод стали у сердца. Взгляд мой оставался холодным, категоричным и полным презрения ко всему этому миру до последней секунды. — Здесь я закончила, — произнесла я и одним резким, уверенным движением оборвала свою человеческую жизнь. Тьма не была пустой. Она была полна моей тихой, расчетливой ярости, которая уже начала выковывать мне новую, нечеловеческую форму.