А ты тоже боялся темноты?

Дверь скрипнула и закрылась, перекрывая жёлтый свет что доходил в спальню с коридора. В детской комнате пахло деревом и молоком — тем особым, домашним молоком, которое няня грела с мёдом перед сном. Ллойд уже забрался под одеяло, но ещё не лёг: сидел, обхватив колени руками, и смотрел, как отец выбирает книгу с полки. Гармадон стоял к нему вполоборота, и свет ночника — маленького дракона со сложенными крыльями — падал на его профиль. Ллойд смотрел на отца и думал, что тот, наверное, самый красивый человек на свете. И он сам обязательно будет как его отец! Белые волосы — такие же, как у самого Ллойда, но длиннее, падали на плечи, и когда отец наклонял голову, пряди соскальзывали вперёд, открывая высокий лоб и острые скулы. Столь родные глаза у папы были такие же как у него! Лойд с увлечением разглядывал мужчину в который раз пересчитывая их сходства. Его отец был весьма серьезным парнем, как казалось мальчику, но когда эти глаха мотрели на Ллойда — становились мягкими, как бархат. Лойд не мог не улыбнуться после того как поймал взгляд отца. — Ну что, маленький воин, — голос Гармадона разорвал тишину, и Ллойд вздрогнул, пойманный на разглядывании. — Какая книга сегодня? — Та, где герой не боится темноты, — быстро сказал Ллойд и тут же добавил шёпотом: — Только там всё равно немного страшно. Гармадон усмехнулся — уголками губ, не разжимая рта. Эту усмешку Ллойд любил больше всего на свете. Она делала отца похожим на заговорщика, на кого-то, кто знает все тайны мира, но готов поделиться ими только с сыном. Он взял с полки книгу в синей обложке и опустился в кресло у кровати. Кресло было старым, с резными подлокотниками — его отец, Первый Мастер, привёз его из путешествий. Гармадон сел, откинулся на спинку, и кресло скрипнуло глубоким, горловым звуком, словно огромное животное устраивалось поудобнее. Ллойд каждый раз ждал этого скрипа, как начала чего-то самого интересного в мире. — Слушай, — сказал Гармадон и открыл книгу. В комнате стало совсем тихо. За окном давно стемнело, и только уличный фонарь за шторой отбрасывал на потолок слабую золотистую полосу. Ночник-дракон светил ровно и тёпло, выхватывая из темноты край кровати, руку отца, лежащую на обложке, и прядь белых волос, упавшую на плечо. Ллойд замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть сказку. Гармадон читал негромко, с расстановкой. История была про мальчика, который шёл через тёмный лес к светящемуся озеру, чтобы вернуть украденную звезду. Его голос то поднимался, когда герой встречал препятствия, то опускался до шёпота, когда мальчик пробирался между деревьями, и тогда казалось, что и в комнате становится темнее, а тени за кроватью начинают дышать. Ллойд слушал, не отрывая глаз от лица отца. Ему нравилось смотреть, как движутся его губы, как морщинка между бровями становится то глубже, то разглаживается, как белые ресницы опускаются, когда он читает про себя строчку, прежде чем произнести вслух. Папа был умным, сильным и красивым — Ллойд знал это слово, хотя не до конца понимал, что оно значит. Просто когда он смотрел на отца, у него внутри становилось тепло и спокойно, как будто ничего плохого никогда не случится. Ему хотелось стать непременно таким же. Когда сказка дошла до того места, где герой встречает говорящего филина, Ллойд не выдержал. — Пап, — голос его прозвучал тонко и звонко в тишине. — А если я пойду в лес ночью, филин со мной тоже заговорит? Гармадон опустил книгу на колено и посмотрел на сына. В свете ночника его глаза казались бездонными, но в них не было ничего пугающего. Ллойд знал, что если упасть в них — там окажется тепло, как в большой комнате с камином. — Филины говорят только с теми, кто умеет слушать тишину, — сказал Гармадон. — А ты умеешь? Ллойд задумался. Он слышал, как иногда скрипят половицы, когда никто по ним не ходит, и как ветер свистит в щели оконной рамы, и как дышит папа, когда сидит рядом и думает, что Ллойд уже спит. Это считалось? — Я иногда слышу, как дом дышит, — сказал он осторожно. — Это считается? — Вполне. Ллойд обрадовался и заёрзал под одеялом. Вопросы накатывали один за другим, как волны, и он знал, что если сейчас их не задать, они закружатся в голове и не дадут спать. — Пап, а я, когда вырасту, смогу летать? Как в сказке? Гармадон отложил книгу на край кровати и наклонился вперёд, опираясь локтями на одеяло. Ллойд почувствовал запах сандалового дерева и дыма — пахло от отцовской куртки, которую тот не снимал, когда входил в дом. Этот запах всегда был рядом, как знак того, что отец вернулся и теперь никуда не уйдёт. — У каждого своё небо, — сказал Гармадон. Его голос был низким, чуть хрипловатым, и Ллойду казалось, что он может слушать его вечно. — Кто-то летает на драконах, кто-то — во сне, а кто-то — в книгах. Ты уже умеешь летать. Просто пока не заметил. Ллойд нахмурился, пытаясь вспомнить, когда же он летал. Но память подкинула только прошлогодний сон, где он падал с высокой башни и почему-то было не страшно, а весело. — А ты в детстве боялся темноты? — спросил он вдруг. Вопрос вырвался сам собой, и Ллойд замер, испугавшись, что спросил что-то не то. Гармадон не ответил сразу. Он перевёл взгляд на окно, и лицо его в профиль стало совсем как у статуи в саду — красивое, невозмутимое, но живое. Белые волосы соскользнули с плеча, открыв шею, и Ллойд заметил тонкий шрам у самого ворота, который раньше не видел. Ему захотелось спросить и про шрам, но язык не повернулся. Потому он лишь ткнул отца пальцем в щеку и усмехнулся, гармадон в этот момент повернул голову в его с торону. Он был наигранно злым, ведь пора спать, а его сын тыкает его пальцем и видимо не имеет сон не в одном глазу. На это всё Лойд лишь шире улыбнулся. — Боялся, — наконец сказал Гармадон. — Очень. — Правда? — Ллойд приподнялся на локтях, глаза его стали круглыми. Он не мог представить, чтобы этот человек — сильный, красивый, который знает всё на свете — мог чего-то бояться. — Правда, — голос отца стал тише, почти шёпотом. — Мой отец, твой дедушка, рассказывал мне одну историю, когда я был маленьким и не мог уснуть. Хочешь послушать? Ллойд кивнул так быстро, что голова закружилась. Он снова плюхнулся на подушку, подтянул одеяло до самого подбородка и уставился на отца широко открытыми глазами, боясь пропустить хоть слово. Гармадон откинулся в кресле, и оно снова скрипнуло, принимая его вес. Он сложил руки на груди, и Ллойд заметил, какие у него длинные пальцы — мазолистые, сильные, на одном из них было серебряное кольцо с тёмным камнем, которое переливалось в свете ночника. Отец закрыл глаза на секунду, и Ллойд подумал, что сейчас увидит что-то особенное, потому что папа всегда закрывал глаза, когда вспоминал что-то важное. — Жил-был мальчик, — начал Гармадон, и голос его стал совсем низким, как дальний гром, который не пугает, а убаюкивает, — который боялся темноты. Не так, как другие дети, а по-настоящему: ему казалось, что в тенях живут чудовища. И однажды ночью, когда он лежал в своей комнате и не мог заснуть, к нему пришёл старый дракон. — Настоящий? — вырвалось у Ллойда. — Самый настоящий, — кивнул Гармадон, не открывая глаз. — Только не тот, что рычит и мечет огонь, а тихий, с чешуёй, похожей на ночное небо. Он лёг рядом с мальчиком и сказал: «Закрой глаза и вытяни руку». Мальчик испугался, но сделал. И тогда дракон положил свою огромную лапу на его ладошку и спросил: «Чувствуешь?» Гармадон замолчал, и Ллойд понял, что должен что-то ответить, но голос застрял в горле. Он смотрел на лицо отца, освещённое снизу мягким светом, и ему казалось, что он видит того самого дракона — невидимого, но такого тёплого, что от него идёт жар. — Мальчик почувствовал тепло, — продолжил Гармадон. — Оно шло от чешуи, от огромного драконьего тела, которое свернулось вокруг его кровати, и вдруг он понял, что темнота — это не пустота. Это просто дракон свернулся кольцами и охраняет его сон. С тех пор мальчик перестал бояться. Потому что он знал: в темноте кто-то есть, и этот кто-то — его друг. Гармадон открыл глаза и посмотрел на сына. В его взгляде было что-то такое, отчего Ллойду захотелось заплакать, но не от грусти, а от того, что было слишком много всего — и тепла, и любви, и этого красивого лица с белыми волосами, которые сейчас, в полумраке, казались серебряными. — Это ответ на твой вопрос? — спросил Гармадон. Ллойд чуть заметно кивнул. Ресницы его слипались, и он знал, что сейчас, вот-вот, провалится в сон, но ему не хотелось упускать ни секунды из этого вечера. — Пап, — прошептал он, и голос его стал совсем детским, сонным. — А ты... ты был тем мальчиком? Гармадон не ответил. Он наклонился, и Ллойд почувствовал его дыхание — тёплое, с запахом мятного чая, которым папа всегда запивал вечерние чтения. Сильные пальцы поправили одеяло, подоткнули его со всех сторон, и Ллойд вдруг почувствовал себя защищённым, как тот мальчик из сказки. — Я думаю, — сказал Гармадон, и его губы почти касались уха сына, — что этот дракон до сих пор где-то рядом. Просто теперь он прячется не в темноте, а в другом месте. — Где? — еле слышно спросил Ллойд. — В моей руке, когда я глажу тебя по голове. В твоём дыхании, когда ты спишь. В этой книге, которую мы читаем каждый вечер. Тепло не исчезает, маленький воин. Оно просто меняет форму. Ллойд хотел сказать что-то ещё, но слова не пришли. Веки стали тяжёлыми, комната поплыла, и он почувствовал, как отец наклонился ещё ниже, и что-то мягкое и тёплое коснулось его лба. Гармадон целовал его в лоб каждый вечер. Губы были сухими и чуть шершавыми, Ллойд давно запомнил это ощущение и прежде чем провалиться в сон в очередной раз улыбнулся вытерев несуществующий след поцелуя с лба. — Спи, — услышал он сквозь сон. — Я рядом. Гармадон выпрямился. Некоторое время он сидел неподвижно, глядя на сына. Ллойд спал, раскинув руки, одеяло съехало набок, открыв плечо в пижаме с дракончиками. Белые волосы разметались по подушке — такие же, как у отца, такие же непослушные. Он взял с тумбочки книгу и погасил ночник одним движением. Комната утонула в темноте — но не той, пугающей, а той, о которой он только что рассказывал. Тихой, тёплой, полной невидимых драконов. Гармадон поднялся, и кресло скрипнуло в последний раз. Он стоял у кровати, и свет из коридора, пробивавшийся в щель приоткрытой двери, падал на его лицо, делая его ещё более прекрасным — как на старых портретах, что висели в зале. Он поправил одеяло, коснулся ладонью детской щеки и на секунду задержал руку, чувствуя, как под пальцами пульсирует жилка — ровно, спокойно. Сын дышал глубоко и размеренно, уйдя в ту страну, где драконы говорят с детьми и темнота не страшна. Гармадон улыбнулся краем губ и вышел в коридор, притворив дверь так, чтобы не скрипнула ни одна петля. В коридоре пахло старым деревом и воском. Он прислонился спиной к стене и закрыл глаза на секунду, прижимая к груди книгу. Где-то внизу Ву ходил по кухне — слышался звон посуды и приглушённые шаги. «Ты и правда умеешь слушать тишину», — подумал Гармадон и направился к себе, бесшумно ступая по тёмному коридору. В руке он всё ещё держал книгу, но знал, что завтра возьмёт другую. Или расскажет новую сказку. Или, может быть, просто посидит рядом, пока сын не заснёт. Потому что это и есть самое главное тепло — то, которое не нужно искать. Оно всегда здесь, между ними, в каждом вечере, в каждом слове, в каждоц улыбке которой они обменялись за этот вечер.