Петербург, я не хочу умирать

Из полутёмной залы, вдруг, Ты выскользнула в лёгкой шали — Мы никому не помешали, Мы не будили спящих слуг... Осип Мандельштам, 1908

Зимнiй дворѣцъ, февраль Филиппу весь вечер не удавалось отвести взгляда от Ильи. Быть может, дело было в огненных волосах, что Илья нервно поправлял всякий раз, когда с ним пытались заговорить. Филипп видел рыжих людей лишь дважды в своей жизни — настолько редким был цвет волос Ильи. Первый раз был на императорском балу в Зимнем дворце. Его полк был приставлен для обеспечения почётного караула. Лавируя между группами гостей по блестящему паркету, он заметил рыжую макушку, словно маяк в толпе. Позже, после неудачной попытки заговорить по-русски, Филипп вроде как разобрал из её ломаного французского, что она была в Санкт-Петербурге всего на пару дней и, к тому же, при ней имелся муж. Или не имелся — судя по тому, с каким упорством она строила Филиппу глазки и с каким вызывающим любопытством её взгляд скользил по его мундиру. Во второй — роковой — раз это случилось на встрече книжного клуба, куда его привёл хороший друг Виктор. Тогда он впервые встретил Илью — встретился с ним взглядом и, кажется, влюбился впервые в жизни. Они ни разу не разговаривали, но Филипп жадно слушал всё, о чём Илья говорил так увлечённо. Потом Филипп ещё много раз следовал за Виктором в книжный клуб, на собрания интеллектуалов, в кабаки и в гости. Он невольно становился частью культурного Петербурга, хотя сам в жизни не открывал ничего за пределами стен военной академии, а из классиков читал только Пушкина и Некрасова. Но всё это неважно, потому что внимание привлекали его огненные кудри. Или, быть может, дело было в его оливковых глазах, в которых после пары фужеров французского белого плясали черти. А может, виновницей была зубастая улыбка, такая лучезарная, такая необычная на красивом лице, усеянном веснушками. Ведь Илья так самозабвенно улыбался не так уж часто, особенно в присутствии Филиппа. А может, выбирать не было необходимости, и внимание к Илье приковывало всё сразу. Илья был красив — и Филипп не мог отвести от него взгляда. Филипп был на службе, но капитан Волков вытолкнул офицеров, стоящих по стойке «смирно», в толпу, и приказал расслабиться. Сначала они неловко переминались с ноги на ногу, но в этот момент Кира схватила Филиппа за руку и увела в толпу. За ними нехотя последовали все остальные. Филипп покружился с Кирой, а потом оказался в руках какого-то незнакомого мужчины в мундире, затем какой-то важной женщины, затем мужчины в одежде французской знати... Филипп танцевал со всеми, кто предлагал или утягивал его в танец, даже с мужчинами — особенно с мужчинами, — и всё пил алкоголь, да в таком количестве, что в обычный день рассердился бы, если бы кто-нибудь хоть предложил такую идею. Он всё танцевал, всё пил и всё высматривал в толпе рыжую макушку. Кира и Виктор переглядывались и хихикали, как две благородные девицы. Филипп всё кидал на них недовольные взгляды, на что те взрывались новыми приступами хохота. Он знал, что они смеялись не над ним — но всё равно чувствовал себя разоблачённым. А Илья всё кружил по залу, усеянному золотом, норовя выскользнуть из поля зрения Филиппа и исчезнуть, как солнечные зайчики, которых невозможно поймать, сколько не пытайся. Он переходил от одного партнёра к другому, лучезарно улыбался, и у Филиппа щемило в груди. В какой-то момент получилось так, что смеящаяся форма Ильи скользнула из рук какого-то высокого мужчины в военном мундире прямо в руки Филиппа. Он удивлённо моргнул один раз и вцепился в бока рыжего бестии, не дающего ему покоя столько месяцев. И они даже ни разу не разговаривали. — Здравствуйте, — смешливым тоном произнёс Илья, устраивая свои руки на плечах Филиппа. Илья был совсем немного ниже него самого, но этого хватало, чтобы тот смотрел на него снизу вверх. Илья улыбался. Филиппу ужасно хотелось поцеловать его розовые щёки и персиковые губы. В его глазах блестело счастье — счастье быть здесь, в Зимнем Дворце, среди таких же счастливых людей, заботы которых заключались лишь в том, что французское шампанское не бесконечно, и скоро наступит ночь. Счастье это расползалось по всему его лицу, оставляя очаровательные морщинки, которые Филиппу тоже хотелось поцеловать. Счастье это было заразным, потому что пустое веселье, которым Филипп весь вечер пытался набить свою полую грудную клетку, тут же превращалось в тёплые солнечные лучи, мягко согревающие его изнутри. Филипп жалко споткнулся, тут же возвращая себе равновесие, и слабо улыбнулся. — Здравствуйте. Вы очень красивы, — Филипп прикусил язык, тут же пожалев, что вообще открыл рот. Но через секунду в оливковых глазах напротив взорвался слабо скрываемый восторг, который волнами передался и самому Филиппу. К солнечным лучам прибавился приторный польский лимонад, больше пары глотков которого Филиппу выдержать ни разу не удавалось. Илья потянул Филиппа к себе, продолжая их танец. Они смотрели только друг другу в глаза. Филиппу очень хотелось его поцеловать. — Спасибо, — неожиданно смущённо сказал Илья. Филипп вцепился в это смущение как солдат в своё оружие на поле боя, боясь потерять это выражение человечности, доказывающее, что Илья не сверхъестественное существо, спустившееся с неба по его душу, а такой же человек — мужчина, ищущий близости, как и Филипп. А может, это было совсем не так, и Филипп обманывался. Ему было всё равно. Красивые глаза смотрели только на него, их обоих обволакивала оркестровая музыка, а на щеках Ильи розовел румянец — Филиппу было хорошо. — Я Вас раньше видел, — сказал Илья, вынимая Филиппа из странного марева, в котором тот оказался. Он прелестно надул губы и нахмурил тёмные брови, сосредоточенно пытаясь вспомнить. Филипп улыбнулся, не в силах не очаровываться неземным существом, по каким-то совершенно удивительным обстоятельствам оказавшимся в его руках. — Книжный клуб на Адмиралтейской, — как только Филипп это сказал, на лице Ильи появилось узнавание. — Я иногда хожу туда с другом. — Точно! — хмурость полностью исчезла с лица Ильи, и он снова стал улыбаться. Скрипка и рояль в тандеме играли какого-то классика — Филипп не разбирался в искусстве, поэтому не мог сказать, какого — и Илья уверенно вёл их танец, переставляя ноги в точном ритме. Филипп пытался подстроиться и не отставать. — Не знаете, кого это они играют? — решился спросить Филипп, не придумав, о чём ещё они могут поговорить. — Это «Вальс цветов» Чайковского, — глаза Ильи сузились в позабавленной и снисходительной улыбке. Филипп почувствовал укол стыда из-за того, что он не знает, но в сторону Ильи у него не появилось даже раздражения. Филипп убрал одну руку с талии Ильи и аккуратно снял его руку со своего плеча, взял её в свою и так они продолжили танцевать. Кожа у Ильи была мягкая и приятная на ощупь, но довольно холодная. Филиппу хотелось взять оба его запястья в свои и согреть их, прижимая к себе. Он лишь посильнее сжал руку на талии Ильи, подавляя в себе это желание. — Как Вас зовут, офицер? — спросил Илья, сжимая пальцы Филиппа. Он удивлённо моргнул пару раз и понял, что Илья понятия не имеет, кто он такой. Это Филипп ходил на каждое собрание книжного клуба только ради Ильи, и знал о нём всё, что рассказывали люди. Илья, очевидно, видел его впервые. — Филипп Черных. Как зовут Вас? — Илья Муромов. Приятно познакомиться, офицер.

♡

Они покружились ещё некоторое время, и Илья потянул его в сторону, на выход из великолепного зала. Филипп пошёл за ним, как завороженный. Они выскользнули на набережную, унося с собой тепло бала и запах шампанского, совсем как бандиты. Морозный воздух обжёг лёгкие как стакан ледяного игристого. Он вздрогнул, и Илья, словно читая его мысли, снял со своих плеч лёгкую шаль и накинул её Филиппу на шею. От неё пахло табаком и чем-то чужим, цветочным — не то жасмин, не то цикламен. Филипп удивлённо понял, что Илья курит. Неву сковало будто вечным, нерушимым льдом. Он лежал как потускневшее стекло, под которым медленно и лениво двигалась чёрная вода. А выше, за стенами Зимнего, за стрелкой Васильевского, разворачивалось пиршество звёзд. Холодных, безучастных, бесконечно далёких. Млечный Путь стлался дымной полосой, будто след от парохода. Они молча смотрели ввысь. Бездумное веселье осыпалось с них, оставляя после себя странную, щемящую ясность. — Смотрите, как спокойно, — тихо сказал Филипп, указывая на звёзды. — Кажется, так было и будет всегда. Илья фыркнул. Звук был резким и неожиданным, точно выстрел в соборной тишине. — Вам так кажется, офицер? — в его голосе снова появились позабавленные и снисходительные нотки. — Эти звёзды ведь тоже горят. Разница лишь в том, что их агония длится эоны, и им позволено умирать красиво. А нам... нам предстоит сгореть куда быстрее и куда менее изящно. Филипп обернулся к нему. В лунном свете рыжие волосы Ильи казались пепельными, а в оливковых глазах не осталось и следа от танцующих чертей — только твёрая, почти фанатичная уверенность. — Что Вы хотите сказать? — осторожно выдавил Филипп. — Я хочу сказать, что этот дворец, — Илья резким движением головы указал на позади них сияющую громаду Зимнего, — это всего лишь красивая иллюминация на вулкане. Весь этот блеск, эта музыка... Они заглушают иной гул, офицер. Гул голодных очередей, гул стачечных собраний, гул орудий, что, я уверен, уже готовы служить не хуже вашего. Он говорил тихо, но с такой силой, что каждое слово врезалось в морозный воздух, как клинок. Филипп почувствовал, как по спине пробежал холодок. Филипп был военным. Он стоял на караулах, слышал разговоры в штабе. Но он привык думать об этом как о далёких, почти абстрактных играх людей, которым больше нечего было делать. Илья же говорил о чём-то неминуемом, как будто о завтрашнем рассвете. — Вы революционер? — спросил Филипп, и его собственный голос прозвучал чуждо. Илья гаркнул. — Сильное слово, да, офицер? — Илья посмотрел на него каким-то острым взглядом. — Нет, я — не революционер. У меня просто есть глаза. Читали ли Вы газеты? Или Вы ярый приверженец императорской цензуры? В груди Филиппа билась обречённая тревога. Как у этого хрупкого человека есть столько... наглости говорить такое у императорского дворца? Филипп сглотнул. — Я не читаю. Илья хмыкнул. — Зря. Наши современники пишут просто чудные стихи, Вам стоит познакомиться. Изо рта Ильи вырвался густой пар. Он отвернулся и уставился в ледяную Неву. — Мой друг стал калекой от ярости русской зимы, и ему приходится ночевать среди таких же калек на заброшенном заводе. Они умирают от переохлаждения, и Ваш великий царь... — Илья выплюнул слово в стеклянный воздух. — Ему всё равно. На лице Ильи вертелась незнакомая, устрашающая буря. Филипп слушал, и ему было не по себе. Может, он и боялся доноса или ареста, но больше ему было страшно от холодной точности, с которой Илья говорил. — Зачем Вы так? — тихо, почти беззвучно выдохнул Филипп. — Вы говорите так, будто у этого мира нет живых людей, только звери. Но они ведь есть. Везде есть, со своими радостями, горем... любовью. И царь наш не зверь. Может, у него нет времени на это... — Филипп подумал, какое слово использовать. Как назвать друга Ильи, которому плевать на надежды Филиппа? Слово он не находит.— И он делает всё, что в его силах, чтобы помочь. Илья повернулся к нему. Лунный свет резанул по его скулам, делая лицо резким и незнакомым. Словно читая его мысли, Илья начал. — А у тех, кто под ним, у низов, эти радости есть? Или их удел — лишь терпеть и обслуживать ваши? Умирать, надеясь на чудо, которого не будет? Вы, черные мундиры, ведь даже не видите их. Смотрите мимо, потому что смотреть в глаза совесть не позволяет. — Это неправда, — отрезал Филипп, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Я... — Вы что? — Илья вдруг горько усмехнулся, и его поза разом сменилась с пророческой на усталую, почти сломленную, а вся ярость покинула ослабевшее тело. — Вы родились в мундире, офицер. Вас зачали под гербом вашего рода. Вы не выбирали этот путь, Вас по нему провели, как лошадь в шорах. Вы даже не подозреваете — или не хотите знать — что по обе стороны от вашей брусчатки лежит грязь, в которой копошатся такие же люди, как вы. Он замолчал, снова глядя на воду. Его плечи слегка подрагивали. — Мой папенька, — вдруг сказал Илья, и голос его сорвался, став на удивление молодым и уязвимым, — был из обедневших дворян. Он... он панически боялся опуститься, стать бывшим. Он лизал сапоги тем, у кого были деньги, лишь бы меня определить в приличный лицей. А потом... потом он нашел выход. Богатая купеческая дочь. Влюбилась в его дворянские манеры, в его выцветший герб. И он женился. Продал нашу фамилию, нашу историю за ее приданое. И теперь он сидит в ее доме, пьет ее чай и ненавидит себя каждое утро. А я... я танцую в её дворцах, ношу её подарки и чувствую, что его позор стал моим. Я — приложение к её капиталу. Красивая игрушка с громкой фамилией. Филипп слушал, завороженный. Перед ним был не революционер, не фанатик. Перед ним был раненый, гордый мальчик, который видел, как унижают его отца, и возненавидел всю систему, которая к этому привела. Его политика была выстрадана, она росла из личной, семейной боли. — Илья... — начал Филипп, но слов не находилось. — А Вы... — Илья обернулся, и в его глазах стояла такая бездонная тоска, что у Филиппа перехватило дыхание. — Вы — часть этой машины. Самое ужасное, что Вы даже не злодеи. Вы — просто продукт. Вас создали такими, лишили выбора, не дали возможности узнать, что можно жить иначе. Ненавидеть вас — все равно что ненавидеть штык за то, что он острый. В этом ваша сила и ваша абсолютная, леденящая душу убогость. Филипп остро почувствовал правоту его слов. Да, он никогда не задумывался. Академия, полк, светские рауты, карьера. Это был единственный возможный маршрут. Мысль о том, чтобы свернуть с него, была столь же абсурдна, как мысль о том, чтобы перестать дышать. У него не было идеологического стержня — у него был костяк, сформированный поколениями предков, служивших Империи. — Я... — голос Филиппа был тих и беспомощен. — Я не знаю, что ответить. Вы говорите о вещах, о которых я... не мыслил. Простите, Илья. У Филиппа не было сил смотреть в лицо Ильи, на бесконечную жалость в его глазах. В груди щемило нестерпимой болью. Илья пнул снег, лёгким движением стянул с Филиппа шаль и медленным шагом стал возвращаться во дворец. — Приходите к нам в книжный на Адмиралтейской, офицер, — Илья обернулся, и на его лице промелькнула улыбка. — И берите друзей.

♡

Царское сѣло, iюнь

«Здравствуйте, Филипп.

Я, папенька и матушка поехали отдыхать в Царское село на всё лето. На улице стоит попросту дивная погода, а воздух пахнет грядущей грозой. Вам обязательно нужно навестить здешние места — говорят, дичь вкуснейшая. Я не люблю охоту. Папенька ездит развлекаться без меня.

Читаю. Матушка раздобыла журнал со стихами — какие же у нас с Вами талантливые современники. Я приложу парочку к письму, почитайте на досуге. Особенно мне нравится Цветаева.

Надеюсь, Ваше лето тоже началось с красоты.

Искренне Ваш,

Илья Муромов».

Филипп перечитывал письмо до тех пор, пока слова не поплыли перед глазами. Проносящиеся мимо почты повозки забивали его грудную клетку сухой пылью, но Филипп чувстовал тот самый воздух, пахнущий грозой, а перед глазами стояла картинка. Илья с журналом в руках — у распахнутого настежь окна, где сохнет только что написанное письмо. Он улыбается, наблюдая за скучной вознёй папеньки и слуг. Отвечать на письмо он не стал. Оставил командиру записку с оправданиями и рванул на пролётке прямиком в Царское село.

♡

Кузьминка Они встретились у реки. Филипп бесцельно скитался по пляжам, заросшим осокой и тиной, и распугивал мелких рыбок, пуская блинчики по воде. Илью он так и не нашел. На что он надеялся? Что какого-то солдата пустят в Царское село вот так, просто потому что он так захотел? Филипп ходил босиком по острым камешкам, расстегнув рубашку, и напевал старую военную частушку с армейских времён грудным, хриплым голосом. Солнце щедро грело его макушку; лето и впрямь было чудным. Филипп уснул у дерева, закрыв лицо фуражкой; солнце разморило его в край. Проснулся он от грозы. Оглушающий гром выстрелом вырвал его изо сна: он вскочил и угодил лицом во что-то мокрое, мягкое... знакомое. Оно пахло не то жасмином, не то цикламеном. Филипп так и не разобрался. Он медленно снял с себя шаль, мокрой тряпкой свисающую с самой низкой ветки, и посмотрел вперёд. Там, на камнях, у реки, сидел... он. Филипп будто разом вдохнул столько дождевой воды, что казалось, что его лёгкие сейчас лопнут. Илья сидел без рубашки: ледяная вода струями сползала по бледной коже, жадно облизывая каждый позвонок. Филипп сглотнул. Он сжал шаль в руке и встал на пошатывающиеся ноги. Он был здесь. Илья был здесь. И он пах озоном, жасмином и топкой, густой грязью. Филипп шёл к нему как в тумане. Движения были словно в масле; вода была холодная, но внутри Филиппа разгорался такой жар, что казалось, что он только что вышел из бани в хрустящий мороз, ощущающийся овчиной. Илья что-то напевал. Дождь топил звуки, но Филипп видел, как всё его тело вдыхает и выдыхает; словно мелодия. Словно вальс. Филипп подошёл к нему со спины и накрыл мокрой шалью. Она мгновенно прилипла к бледной спине, становясь второй кожей. О, что бы Филипп ни отдал, чтобы вдохнуть этот дивный, сладкий цикламен. До одури, до пьяни сжать цветок в своих руках и целовать; так нежно, чтобы лепестки пели под губами, а не мялись. Филипп сел рядом с маленькой фигурой, прижавшись к ней боком. Илья как всегда был ледяной, будто не человек вовсе —всегда белый мрамор, божественный и неприкосновенный. Илья перебирал камни грязной рукой. — Я скучал, — просто сказал Илья. Украл у Филиппа весь воздух, которого и так было слишком мало на двух людей. На Человека и... него. Филипп силой заставил себя держать руки при себе. Он сглотнул — вместе с обжигающей слюной в желудок попал дождь. — Я думал о Вас без остановки, — сказал Филипп. Признание на алтаре мира, пред лицом стихии. Илья хмыкнул. Его грязная рука поднялась с земли — он выставил её перед ними и стал рассматривать, так, будто видит в первый раз. Грязь и камни силой смывались с неё, оставляя безупречные ногти и нетронутую трудом кожу. Филипп выставил свою собственную руку, в два раза больше. Она была вся в порезах; напоминаниях о том, что он — Филипп Черных — солдат. Ружьё системы. Рапира правосудия. Филипп накрыл руку Ильи своей и сжал, отчаянно пытаясь отдать ей тепло, что он... не заслужил. Филипп протянул вторую руку, сомкнул их на запястье Ильи и притянул к себе, прижав к груди: моё. Илья повернул к нему лицо, обцелованное солнцем, и улыбнулся: и Филипп вдруг заметил прореху меж зубов его, такую крошечную. Очаровательную. Филиппу хотелось сцеловать эту улыбку, проглотить её, отвоевать у стихии, присвоить. Он лишь сильнее сжал его руку. — Вы прекрасны, — еле слышно произнёс он. И из глаз Ильи полились большие, великолепные слёзы. Улыбка сломалась, изуродовалась, захлебнулась в крике; из его носа потекли слёзы. Филипп прижал дрожащую голову Ильи к своей груди и стал... петь частушку.

Жалко было командера,

Был бедовый генерал,

Как дитё любил солдат,

Навсегда сожалевал.

Илья затрясся ещё сильнее, теперь захлёбываясь смехом. Филипп всё прижимал его к себе и дышал жасмином, жадно, самолюбиво. Дождь кончился так же резко, как обычно начинался. К тому времени Илья уже перекочевал в объятия Филиппа и они так сидели, обнимаясь, и смотрели, как застенчиво на траву выползают мышки, а вдалеке начинают визжать гуси. Пахло чудно. Мокрая земля парилась под палящим солнцем, и Филипп вдыхал головокружащий цикламен. Он был уверен, что так пахнет рай. Илья перебирал пальцы Филиппа в своих, кончиками пересчитывая в них кости. Они вместе смотрели на их сплетённые пальцы. Их голая кожа липла друг к другу, и дышали они, казалось, в унисон. Как одно существо, как будто они слились вместе. Филипп водил другой рукой под мягкой сияющей коже на внутренней стороне бедра Ильи, жадно вдыхая его тихие звуки. Носом он зарылся в короткие рыжие волосы на затылке Ильи — всё его существо хотело впиться в кожу зубами. Илья, не зная, куда деть руки, впился своими безупречным пальцами в запястья Филиппа. Он оставлял на коже вмятины в форме полумесяцев. Илья тяжело дышал. Филиппу до ужаса хотелось увидеть выражение на его лице. Тишину разрезал только гул сверчков в мокрой траве.

♡

Iюль Лето висело в звенящем пузыре между небом и водой. Илья ходил босиком по острой траве, тянул Филиппа за собой — они заходили в Кузьминку, распугивая мальков. Филипп носил пахнущую цикламеном шаль везде, чувствуя себя зависимым. Илья оставлял в дупле их дуба записки своим красивым почерком — отрывки стихов, своих и чужих, и просто мысли. Филипп складывал их в конверт и прятал в свою сумку.

Красот мирских мы выкрали, смеясь

Котят мы видели,

Шагали по воде

И нету слов на этом белом свете

Чтоб описать —

(чего?) и чувств, и красок,

грозы, цветов,

и в букете

этом

Хранится наша клятва.

Останьтесь. Люблю я Вас

Я знаю,

Что нет возможности

Что любите и Вы

Как жаль, что Мир ушёл

Забрав котят, гусей и

Дуб

И поцелуи наши,

тихие

и всё.

Илья Муромов, 1908

Солнце пекло рыжую макушку, и смеющийся Илья погнался за парой важных гусей, возмущавших его эстетическое чувство. Филипп с хохотом бросился следом, и они оба, совсем как дети, с рёвом стали носиться по берегу, пока запыхавшиеся гуси не скрылись в камышах. Они рухнули на траву; Филипп, задыхаясь смехов, вдруг почувствовал, как что-то каменное и вечное внутри треснуло и рассыпалось.  Потом была баня. Тёмная, пропахшая дымом и берёзовым веником. Они парились, обжигались, а потом выбегали и ныряли в ночную реку. Филипп видел, как лунная дорожка ложится на мокрые ресницы Ильи, и думал, что нет в мире ничего прекраснее. В начале июля в кустах в саду у дома Муромовых окотилась местная кошка. Они тихонько пробирались сквозь лица, чтобы посмотреть, как слепые комочки тыкаются носом в мать. Илья сидел на корточках, затаив дыхание, и его лицо в полумраке было озарено такой удивлённой нежностью, что у Филиппа перехватило дыхание. Потом они сидели рядом с кошкой и ели малину, и Илья напевал себе под нос что-то незнакомое. — Я бы назвал дочку Василисой, — задумчиво произнёс Илья, не сводя взгляда с котят. Сок капал прямо на только открахмаленную рубашку; Филипп следил за пальцами, исчезающими за персиковыми губами, и малина не лезла в горло. — Почему? — Филипп спросил, отставляя свою тарелку в сторону. Илья хмыкнул. — Не знаю. Красивое имя. Филипп промычал и взял Илью за подбородок, поворачивая его к себе. В глазах Ильи было удивление. — Я сейчас Вас поцелую, — и, не дожидаясь ответа, Филипп прильнул к губам Ильи. На вкус они были как малина и бесконечное лето.  Лето было густым, как мёд, и таким же сладким. Они не называли себя возлюбленными. Друзьями, знакомыми, «поручик Черных», «господин Муромов». Илья впивался пальцами в волосы Филиппа и глотал задушенные выдохи. «Я люблю Вас», думал Филипп, с силой закрыв глаза. «Я люблю Вас», шептал он в потную кожу. «Я люблю Вас», почти говорил, когда Илья накидывал свою растрёпанную рубашку.  Илья улыбался и оставлял за собой шлейф цикламена. И Филипп тонул.

♡

— Помните, как Вы подняли меня на смех на глазах у всех в книжном клубе? Филипп произнёс это глядя на воду, почти шёпотом, словно боялся спугнуть тишину. Он носил этот стыд в себе годами, как занозу. Илья, лежавший на траве с закрытыми глазами, открыл их и моргнул. Он повернул голову и уставился на Филиппа с искренним, неподдельным недоумением. — Нет? — его голос прозвучал так, будто Филипп спросил о чём-то совершенно невероятном. — Вы ходили в книжный клуб? Воздух застыл. Филипп почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Все эти годы... вся эта боль, это жгучее унижение... а он... он даже не запомнил. Илья, видя его ошеломлённое лицо, приподнялся на локте. В его глазах не было ни насмешки, ни притворства. Лишь чистая, почти детская растерянность. — Я серьёзно, Филипп, — сказал он. — Я помню каждое дурацкое платье Сафии Руслановны на тех вечерах, помню, как Виктор пытался рассуждать о Блоке, помню запах дешёвого портвейна... Но Вас... — он покачал головой. — Вас я впервые увидел на балу в Зимнем. И в этот миг всё перевернулось. Всё, что Филипп считал началом своей муки, оказалось лишь предысторией, которую Илья даже не удосужился прочитать. Его великая трагедия была для Ильи всего лишь пустым местом в памяти. Филипп не знал, смеяться ему или плакать. Вместо этого он просто отвернулся и шмыгнул носом, смотря на качающиеся на ветру камыши. — Ну и ладно, — пробормотал он, отворачиваясь, чтобы скрыть странную улыбку, пробивавшуюся сквозь обиду. — Зато теперь я знаю, что Вы не только рыжий, но и безалаберный. А Илья почему-то вдруг засмеялся — тем самым звонким, беззаботным смехом, который для Филиппа и был настоящим началом всего.

♡

Лѣтнiй домъ сѣмѣйства Муромовыхъ, августъ Воздух был густым и сладким от запаха вощёного паркета, лаванды и старого фарфора. Филипп стоял посреди комнаты, чувствуя себя огромным и неуклюжим, как медведь в стеклянной лавке. Каждый мускул его тела был напряжён, спина выпрямлена в струну — сказывались годы муштры. Папенька Ильи — Михаил Ильич, отставить — сидел в кресле у камина. Он был худым, с усталым, породистым лицом и внимательными, холодными глазами, которые изучали Филиппа так, будто тот был редким, но сомнительным экспонатом. — Итак, Филипп... Черных, — произнёс он, растягивая слова. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Илья говорит, вы познакомились в книжном кружке. Неожиданно. Для военного человека. — Так точно, — автоматически выпалил Филипп и тут же покраснел, не смея свести с мужчины глаз. В углу комнаты ложка звякнула о блюдце. Матушка, Анна Аркадьевна, разливала чай. Она была полной, румяной женщиной в кружевной наколке, и её лицо напоминало добродушную луну. — Ах, оставьте, Михаил, — мягко, но властно вмешалась она. — Молодость — пора увлечений. Илья у нас такой... впечатлительный, — она обратила на Филиппа тёплый, но оценивающий взгляд.— Вы, я смотрю, человек основательный. Семья Ваша в Петербурге? — Я... — Филипп сглотнул. Рассказывать о самоубийстве матери и дуэли отца было немыслимо. — Я живу один, Анна Аркадьевна. — Ах, бедный мальчик, — в её голосе прозвучала неподдельная, приторная жалость, будто к собачке без лап, от которой стало ещё неловче. В этот момент в гостиную впорхнул Илья. Он казался существом из другого мира — лёгким, сияющим, нарушающим все законы природы и этикета. — Ну как, познакомились? — весело спросил он, хватая с подноса пирожное. — Папенька, не пугайте его своими расспросами. Филипп — герой, он на дуэли стрелялся! Михаил Ильич поднял бровь. — В наше время дуэли — признак не героизма, а дурного тона, Илья. Филипп почувствовал, как под воротником сюртука выступает пот. — Мне пора, — тихо сказал Филипп, чувствуя, как горит лицо. — На службу. Анна Аркадьевна, не меняя добродушного выражения, мягко, но непререкаемо опустила руку, жестом останавливая его попытку подняться. — Какая служба в такой час, милый мой? Садитесь пить чай, — её голос был тёплым, как плюшевое одеяло, под которым невозможно пошевелиться. — Илья так редко приводит... друзей. Хочется наглядеться. Филипп замер в нерешительности. Его тело, привыкшее к командам, бессознательно искало разрешения. Он посмотрел на Илью, ища поддержки, но тот лишь ухмыльнулся, с наслаждением откусывая кусок пастилы. — Садитесь, Филипп, — прозвучало наконец ровное, бесстрастное повеление Михаила Ильича. — Анна права. Служба никуда не денется. И Филипп сел. Не так, как хотел — откинувшись на спинку, — а на самый краешек стула, вытянутый по струнке. Он взял предложенную Анной Аркадьевной фарфоровую чашку, такую хрупкую, что казалось, что она треснет от одного прикосновения его грубых пальцев. Он сидел, отпивая маленькими глотками обжигающе горячий чай, и чувствовал себя полевым зверьком. Домашний халат Михаила Ильича, задумчивое повиливание ложечкой Анны Аркадьевны, довольная улыбка Ильи — всё это было частью спектакля, в котором он играл неуклюжую, чужеродную роль. — Крадёте Вы у нас Илюшку, Филипп, — нежно, с лёгким, весёлым укором вдруг сказала Анна Аркадьевна. Её глаза, добрые и пронзительные, перебегали с пунцового от смущения Ильи на не менее алого Филиппа. Подали кушать. Илья, делая вид, что целиком поглощён тарелкой жареной картошки, с упоением уплетал её, но его нога в мягком тапочке под столом то и дело ненароком касалась сапога Филиппа. Каждое такое прикосновение было как удар молнии. — Я... простите, — пробормотал Филипп, чувствуя, как жар заливает его шею и уши. Ему казалось, что на его лице можно было вскипятить самовар. В углу в своём кресле Михаил Ильич молча попивал чай, подставив сжатый в кулак подбородок. Он наблюдал за этой немой пантомимой с отстранённым, почти научным интересом, будто изучал редкий вид бабочек. — Да что вы его, право, — продолжала меж тем матушка, явно получая удовольствие от смущения молодых людей. — Совсем от рук отбился. Весь день где-то пропадает, является только к ужину румяный, как рак, — она повернулась к Филиппу, и в её глазах заплясали весёлые чертики. — А в воскресенье, Филипп, Вас ждёт испытание. Нас пригласили на ужин в Ливадийское. К самому Императору. Вам, как нашему герою, тоже придётся явиться. Придётся оторвать нашего затворника от его... прогулок. Илья под столом с такой силой наступил Филиппу на ногу, что тот едва не вскрикнул. Это было одновременно и предупреждение, и приглашение, и отчаянная мольба о спасении. А Филипп сидел, глядя в свою тарелку, и думал, как вообще такое произошло.

♡

Ливадiйскiй дворѣцъ Казалось, всё вокруг было из золота: рамы зеркал на стенах, канделябры, орнамент на белоснежных печах, даже пуговицы на ливреях лакеев. Воздух звенел от приглушённых разговоров, шелеста шёлка и тостов хрустальными бакалами. Филипп стоял с выпрямленной спиной в парадном мундире. Михаил Ильич, ловя момент, подвёл его к группе людей в центре зала. Сердце Филиппа заколотилось с такой силой, что, казалось, его было слышно даже над общим гулом. — Ваше Императорское Величество, позвольте представить вам поручика Филиппа Черных, — гладко произнёс Муромов. Филипп щёлкнул каблуками и отсалютовал, глядя в пространство чуть выше плеча государя. — Филипп Черных, Ваше Императорское Величество! Николай Александрович кивнул с лёгкой улыбкой. Его взгляд был спокойным и внимательным. — Добро, офицер. Николай. Будем знакомы. Простота обращения на мгновение ошеломила Филиппа. Его мозг, заточенный под устав, на секунду завис, отыскивая правильный алгоритм. — Так точно! — наконец выдохнул он, и в его голосе прозвучала привычная командирская выучка. Император мягко улыбнулся, словно видя его замешательство. — Слыхал о Вашей дуэли, поручик. Благородный порыв, но не советую повторять. Армия в храбрецах нуждается больше, чем на кладбищах. — Так точно, Ваше Величество! — снова, почти машинально, ответил Филипп, чувствуя, как горит лицо. Он отошёл, ведя под руку сияющую Анну Аркадьевну, а в ушах у него стоял собственный голос, повторяющий «так точно», как заведённый. Он поймал взгляд Ильи, стоявшего поодаль с группой молодых фрейлин. Тот приподнял бровь, и в его оливковых глазах читалась смесь насмешки и нежности. В этом взгляде было: «Ну что, мой деревянный солдатик, выдержал парад?» И Филипп, всё ещё находясь под пристальными взглядами двора, позволил себе крошечную, почти невидимую улыбку в ответ. В этот миг золото дворца, важные лица и даже сам государь Император отступили на второй план. Главным было то, что он прошёл испытание. И его награда — этот смеющийся, рыжий мальчик — ждала его.

♡

— «Так точно, Ваше Величество!» — передразнил его тихий, насмешливый голос сзади, как только они отошли на почтительное расстояние. — Ко мне бы так кто обращался. Филипп повернулся. Илья стоял, прислонившись к косяку двери, ведущей в сад. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву старого дуба, отливал золотом в его рыжих волосах. Филипп, всё ещё находясь под впечатлением от аудиенции, смотрел на него с лёгким недоумением, не сразу понимая шутку. А Илья, встретив его серьёзный, растерянный взгляд и увидев что-то на его голове, внезапно громко и заливисто рассмеялся. Это был не тот светский смех, что звучал в бальных залах, а настоящий, искренний, почти ребяческий хохот, от которого его глаза сузились до щелочек. — Вы... Вы посмотрите на себя! — сквозь смех выдохнул он, указывая пальцем на макушку Филиппа. — Весь такой парадный, грозный, а на вас... дубовый орден «За служение Отечеству и листве»! И в этот миг что-то щёлкнуло внутри Филиппа. Вся напыщенность церемонии, всё напряжение разом улетучилось, смытое этим смехом. Он пошарил по голове рукой и снял с макушки листок, посмотрел на него, и на его собственном лице, наконец, дрогнули застывшие мышцы. Он не засмеялся так же громко, но по его лицу поползла широкая и немного глупая улыбка. Вместо «так точно» он просто протянул Илье листок. — Возьмите. Сувенир. От Его Величества Дуба. Илья взял листок, и его пальцы на секунду коснулись кожи Филиппа. Смех стих, сменившись внезапной, звенящей тишиной, в которой было слышно только их дыхание. Зелёный листок в руке Ильи вдруг стал самым важным предметом в этом роскошном дворце.

♡

Выездъ из сѣла, конѣцъ августа Уезжать было невыносимо. Воздух ещё хранил прохладу ночи и сладкий запах цветущих лип, а солнце только начинало золотить маковки церквей. Всё в этом месте — от шершавой коры их дуба до упрямой гусиной стаи — стало частью него самого, и отрывать это было больно, как отрывать плоть. Он стоял у повозки, глядя на копошащегося извозчика. В кармане его мундира лежала записка, написанная торопливым почерком Ильи: «Не уезжайте. Или возьмите меня с собой. Шучу. Не шучу». Но он должен был возвращаться. В Петербург. К Кире, которая уже, наверное, триста раз сошла с ума. К глупым шутками Виктора и запаху водки, который, казалось, преследовал его везде. К службе, к бесконечным рапортам и смотрам, к миру, где не было места ни дубам, ни гусям, ни этому сладкому, украдком привезённому цикламену.  Извозчик закончил свои дела и повернулся к Филиппу. — Вы готовы, господин? Филипп сделал последний глубокий вдох царскосельского воздуха, повернулся и шагнул в повозку. Он увозил с собой тихий смех в тени дуба, ожог от прикосновения к мокрой после купания коже и невысказанное слово, которое так и осталось висеть между ними, как тот самый зелёный листок на его макушке — нелепый, трогательный и невозможный.