Точка отсчёта

Кабинет пах деревом, чаем и тихим спокойствием. Джейн сидела в глубоком кресле, напротив женщины с тёплыми глазами и блокнотом — миссис Хармон. — Итак, Джейн, как прошла неделя? — спросила Хармон, её голос был мягким. — Как обычно. Тренировки, боль, усталость. Ничего нового. — Вы упомянули в прошлый раз о проблемах со сном. Что-то изменилось? — Нет. Я засыпаю, а потом просыпаюсь через три часа. И всё. До самого утра. Как будто кто-то внутри меня включает будильник. Хармон что-то записала. — А мысли, которые приходят в эти три часа ночи? Они те же самые? — Да. О том, что я недостаточно хороша. Что все смотрят и ждут, когда я оступлюсь. Что моё место могут занять в любой момент. — Это твои мысли? Или чьи-то ещё? Джейн нахмурилась. — Что значит? — Иногда мы запоминаем чужие слова и начинаем выдавать их за свои. Критику преподавателей, например. Или мнение конкурентов. Джейн задумалась. Вспомнила лицо хореографа, его ледяное «недостаточно». Вспомнила шёпот в раздевалке. — Может быть. Но от этого не легче. Они становятся моими, даже если изначально были не моими. — Это важное наблюдение. Значит, ты позволяешь этим мыслям поселиться в тебе. Стать частью твоего внутреннего ландшафта. — Ландшафт у меня и так не самый дружелюбный, — усмехнулась Джейн без веселья. — Из коридоров. Правил. Расписаний. Каждый поворот — это условие: «сделай это идеально, иначе…». Зеркала на стенах, которые показывают только ошибки. И… и минирование на полу. Невидимое. — А выход из этого лабиринта есть? — Выход? Я не ищу выхода. Я ищу способ в нём жить. Не сойти с ума. Не разбиться о стены. — А если без зеркал я потеряю себя? Они ведь показывают не только ошибки. Они показывают… что я всё ещё здесь. Что я двигаюсь. Даже если не туда. — Он… он как окно в стене. В самом неожиданном месте. Через него видно небо. И иногда дует ветер. — Нет. Это просто окно. Можно посмотреть, подышать… но нельзя вылезти. Потому что снаружи — его мир. А он для меня такой же лабиринт, только позолоченный. И там свои мины. — Я вижу. И сейчас? Как ты оцениваешь тот поступок? — Как слабость. Как провал. Генерал не должен паниковать при первом обстреле. — В своей войне — да. А кто ещё? Солдаты выполняют приказы. Генерал их отдаёт. Даже если приказы самому себе: «Встать. Идти. Терпеть». — Джейн, твоя метафора войны и лабиринта очень яркая. Но она опасна. На войне все ресурсы конечны. Даже у генерала. Тебе нужны не только приказы, но и отдых. И союзники. Не окна, а двери. — Значит, нужно искать скрытые ходы. Или учиться разминированию. — Хармон взяла рецептурный блок. — Твоё текущее состояние — это истощение ресурсов. Физическое и психическое. Мы не можем поменять твой лабиринт за один день. Но мы можем попытаться укрепить тебя, чтобы ты могла в нём жить без таких… сбоев. — Это лёгкий антидепрессант. Не для того, чтобы сделать тебя безразличной. Для того, чтобы снизить тревогу, которая мешает тебе спать и заставляет видеть мину в каждой тени. И чтобы дать тебе пространство для манёвра. Принимать строго по инструкции. Это не капитуляция, Джейн. Это стратегическое снабжение. — Возможно, в первые дни будет период адаптации. Но хроническая паника и недосып снижают концентрацию гораздо сильнее. — И, Джейн? — Хармон посмотрела на неё. — Лабиринты строят не для того, чтобы в них навсегда остаться. Их строят, чтобы пройти. Рано или поздно ты найдёшь не окно, а дверь. Или построишь её сама. Но для этого нужно перестать бежать от воображаемых взрывов и начать изучать карту. Настоящую. Состоящую из тебя, а не из чужих ожиданий. Джейн кивнула, встала и вышла из кабинета.Слова «стратегическое снабжение» и «изучать карту» отдавались в голове эхом. Она вышла на улицу, где её уже ждал Майкл, прислонившись к стене. Увидев её, он выпрямился, и в его глазах читался немой вопрос. Она подошла и, не говоря ни слова, обняла его, уткнувшись лицом в плечо. Она была невероятно усталой. Но впервые не совсем одинокой в этой усталости. Он осторожно обнял её в ответ. — Всё, — просто сказала она, её голос был приглушён тканью его куртки. — Я не могу больше. — Что «всё»? — тихо спросил он, гладя её по спине. — Говорить, думать, анализировать. У меня в голове сейчас такой бардак, Майк. Я устала. Он не стал спрашивать, как прошёл приём. По её виду и так было всё ясно. — Поедем домой? Отдохнёшь. — Не могу. Через час тренировка. Пропускать нельзя. Он сдержал вздох. Этот железный график сводил его с ума. — Тогда… поедем сразу туда. Я довезу. — Не хочу в машину. Душно. Она отстранилась, посмотрела на него. В её глазах стояла та самая усталость, которая глубже любого отчаяния. — Нам надо поговорить. По-настоящему. Не по телефону, не украдкой. Просто поговорить. — Давай. Где? — он был готов на всё. — Если пойдём сейчас — успеем. Ты же… выдержишь? — Не знаю. Но пойдём. Мне нужно воздух. И… тишина с тобой. Они двинулись по тихим утренним улицам, ещё не проснувшимся от ночи. Она шла рядом, плечом к плечу, и он чувствовал её напряжение. Это была не та усталость после репетиции. Это было истощение другого порядка. — Сложно было? — не выдержал он, нарушив тишину. — Не знаю. Дала таблетки. — Она ткнула пальцем в карман, где лежал рецепт. — «Стратегическое снабжение», сказала. Чтобы я не сдалась на ровном месте. Она произнесла это слово так естественно. Он взял её руку, она не отняла. Её пальцы были холодными. Они шли молча, и каждый их шаг по пустынному тротуару казался частью какого-то тихого ритуала — ожтдания перед тяжелым разговором. Он знал, о чём придётся говорить. Об Анджеле, об угрозах, о будущем, которого, кажется, нет. И ему было так же страшно, как и ей. Но идти нужно было. Потому что остановиться означало сдаться. А сдаться — потерять её окончательно. Они дошли до причала. Было тихо, только вода плескалась о старые сваи. Джейн села на привычное место, спиной к ржавой тумбе. Майкл сел рядом. — Ну? — тихо спросил он. — О чём хочешь поговорить? — О конце света, — ответила она, глядя на серую воду. В её голосе не было пафоса, только усталая констатация. — Точнее, о нашем маленьком, личном конце света. — Анджела не отступит, — сказала Джейн. — Ты это знаешь. Я это знаю. Она как… болезнь. Её нельзя игнорировать, она только прогрессирует. Сначала сплетни, потом что-то ещё. Пока не добьёт. — Я не дам ей тебя добить, — голос Майкла прозвучал твёрдо, но в нём слышалось напряжение. — Как? — она повернулась к нему, и в её глазах было не упрёк, а вопрос. — Ты что, можешь её исчезновение заказать? Или отправить в монастырь? Нет. Ты можешь только… ссориться с отцом. Или пытаться быть умнее. Но она всегда будет на шаг впереди. Потому что для неё это — жизнь. А для тебя я… я всего лишь часть жизни. — Да. Только мой лабиринт — не из страданий. Он из… обязанностей. И правил. И вечных «надо». И я в нём живу. И иногда кажется, что единственный способ из него выйти… — …это найти секретную дверь? — предположил Майкл. Она сказала это так просто, будто обсуждала маршрут до метро. Но смысл слов повис в воздухе, холодный и неумолимый. — То есть ты предлагаешь лбом пробивать стену? Это же безумие, Джейн! — А что тогда? — она посмотрела на него, и в её глазах была пустота, в которой он с ужасом узнал то самое состояние «после». — Сидеть и ждать, пока она сама рухнет? Или ждать, пока меня в этом лабиринте окончательно не задавят? Иногда, Майк, чтобы перестать бегать по кругу, нужно просто… остановиться. И не делать больше ни шага. Никуда. Он понял её. Понял ужасно, до мурашек. Она говорила не о побеге. Она говорила о отступлении о полной остановке. И этот «выход» был для неё логичным завершением пути, по которому её гнали годами. — А как ещё? — её голос оставался спокойным, она улыбнулась, от этого было ещё страшнее. — Ты видишь другой вариант? Ты можешь гарантировать, что завтра в моих пуантах не будет битого стекла? А послезавтра в моей сумке не найдётся приклеенного лезвия? Ты можешь остановить это? — Я не знаю, как, — честно признался он. — Но я найду способ. Дай мне время. Не принимай таких… окончательных решений. Пожалуйста. Она долго смотрела на него, а потом медленно кивнула, как будто делая ему одолжение. Джейн посмеялась с него. Он поднялся следом, чувствуя, как ком страха застревает у него в груди. Она только что нарисовала ему карту своего отчаяния. И отметила на ней точку, дальше которой пути нет. А он не знал, как стереть эту точку. Он мог только идти рядом, надеясь, что она свернёт не туда. Но тень той «стены» и того «обрыва» теперь висела между ними. Раздевалка гудела, как всегда, перед дневным классом. Джейн, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, поставила свою спортивную сумку на скамейку. Она всё ещё чувствовала тяжесть разговора на причале. Она расстегнула основное отделение сумки, чтобы достать запасные ленты. Её пальцы скользнули по знакомому внутреннему кармашку из сетки, куда она всегда клала мелкие вещи как канифоль, пластырь, запасную резинку для волос. И вдруг — острая, жгучая боль. — Ай! — она инстинктивно дёрнула руку назад. На указательном и среднем пальце правой руки были неглубокие, но чёткие порезы. Из них уже сочилась алая кровь. Она вгляделась в карман. В полумраке раздевалки что-то блеснуло. Она расстегнула карман и вывернула его. Внутри, к внутреннему шву, был приклеен узкой полоской скотча небольшой фрагмент лезвия от бритвы. Острое, почти незаметное, оно лежало так, чтобы рука, засунутая в карман, обязательно наткнулась на него и порезалась. Кровь капала на пол. Джейн стояла, глядя на блестящую металлическую полоску, и не чувствовала боли. Только леденящую пустоту. Это было уже не предупреждение. Это было напоминание: «Я всегда рядом. Даже в твоих личных вещах». Кто-то здесь, в этой раздевалке, среди этих девушек, растягивающих мышцы и болтающих о пустяках, был её руками. Она услышала сдавленный смешок где-то сбоку. Не оборачиваясь, она знала, что это одна из них. Та, что всегда смотрела на неё с завистью, смешанной с презрением. Та, что первой подхватила сплетни в соцсетях. Джейн молча вытащила из сумки бумажную салфетку, туго обмотала порезанные пальцы. Затем аккуратно отклеила лезвие, завернула его в другую салфетку и всё же пошла в тренировочный зал. В это же время Майкл возвращался в особняк. Мысли о её глазах, полных усталости, не давали ему покоя. Он прошёл в холл, намереваясь подняться в свою комнату, но был остановлен голосом отца. Тот выходил из кабинета, держа в руках папку. — Майкл. Как раз вовремя. Зайди в кабинет. Есть важная новость, касающаяся тебя. Голос отца звучал не гневно, а деловито. Что бы это ни было, это не было разносом за провалы. Майкл почувствовал лёгкую тревожность. Он кивнул и последовал за отцом. Теодор Уиллер сел за стол, отложив папку. — Садись. Ты провёл достаточно времени, погружённый в свои… текущие дела. Пора вернуть фокус на стратегические цели. Семейный фонд входит в новый этап расширения. И для демонстрации серьёзности наших намерений, а также для укрепления связей с ключевыми партнёрами в Азии, мы совершаем протяжённую деловую поездку. Майкл замер. — «Мы»? — Ты, я, и, разумеется, Анджела с отцом. Поездка рассчитана на месяц. Шанхай, Сингапур, Токио. Встречи, переговоры, светские мероприятия. Это не обсуждается. — Отец посмотрел на него поверх очков. — Это твой долг и твоя возможность. Забронированы билеты на послезавтра. Будь готов. Месяц, месяц. Вдали от неё. В то время как здесь, в Париже, в её сумку кто-то подкладывает лезвия. — Отец, я… у меня есть обязательства здесь. — Все твои текущие «обязательства» могут быть переданы или приостановлены. Речь идёт о будущем семьи. Всё остальное — второстепенно. Вопросов нет? Вопросов был миллион. Просьб, мольб, возражений. Но Майкл видел лицо отца. Это был приговор, а не предложение. — Нет, отец, — глухо ответил он. — Отлично. Детали тебе передаст секретарь. Можешь идти. Майкл вышел из кабинета. Дверь закрылась с мягким щелчком, окончательным, как щелчок затвора. У него был один день. Один день, чтобы попытаться оставить ей какое-то обещание, прежде чем его на месяц вырвут из её борьбы. А борьбп, как он теперь понимал, шла уже не на жизнь, а на смерть. И он только что получил приказ об отступлении с поля боя в самый критический момент.