Точка отсчёта

Тишину его комнаты нарушил звонок. Майкл вздрогнул, отрываясь от конспектов, в которых уже час не мог сосредоточиться. На экране светилось её имя. Он сделал глубокий вдох, сглатывая комок нервного напряжения, и принял вызов. — Привет, — его голос прозвучал чуть хриплее, чем он рассчитывал. — Эй, — её голос с другой стороны линии был тёплым, немного усталым. Фоном слышались городские звуки — она, наверное, шла с репетиции. — Ты не занят? Не помешаю? — Нет, нет, всё в порядке. Я как раз… ничего не делал. Ты как? Жива? Ноги ещё на месте? Она тихо фыркнула. — На месте, но еле держатся. Сегодня «Спящая красавица» выжимала из нас все соки. Чувствую себя выжатым лимоном. Но жива, вроде как — Рад это слышать. То есть, про то, что жива. Наступила небольшая пауза, заполненная лишь её дыханием и отдалённым гулом машин. Майкл сжал телефон. Сейчас, скажи сейчас, пригласи её и скажи всё. — Слушай, Майк… — начала она одновременно с ним. Они оба замолчали, и Джейн рассмеялась, лёгким, хрипловатым смешком, который всегда заставлял его улыбаться в ответ. С другой стороны наступила тишина, более внимательная. — Всё в порядке? — спросила она, и в её голосе появилась лёгкая тревога. —Да. Нет. Не знаю. Это… сложно объяснить по телефону. Это важно. — Хорошо, — она ответила без колебаний. — Я понимаю. У меня завтра вечером свободно, после семи, если это подходит. Он почувствовал, как с плеч спадает тонна груза и тут же на его место легла другая – за ответственность за тот разговор, который ему предстояло провести. — Подходит, идеально. Где тебе удобно встретиться? —Отлично. Жду. — В её голосе снова зазвучала лёгкость. — Ой, я же хотела спросить! Почти забыла из-за твоего таинственного тона. —Конечно, — сказал он, и голос его стал мягким. — Я буду, никуда не денусь. Это большая честь. — Вот и хорошо, — выдохнула она, и он услышал улыбку в её голосе. — Тогда я тебе потом всё подробнее расскажу, а сейчас мне пора, автобус подъезжает. До завтра, Майк. Она сбросила вызов. Майкл опустил телефон, глядя в темнеющее окно. Он получил всё, чего хотел: возможность поговорить и приглашение на её выступление. Но теперь эти две вещи страшно противоречили друг другу. Как он сможет рассказать ей об угрозе со стороны Анджелы, а потом прийти и смотреть, как она танцует? Как он сможет смотреть на её счастливое, сосредоточенное лицо на сцене, зная, что из-за него над ней нависла угроза её карьере? Завтрашний разговор из важного стал невыносимым, но отступать было уже некуда. Вечером следущего дня они встретились у входа на причал. Увидев его, Джейн слабо улыбнулась. — Ну, я здесь. Говори, что стряслось. Ты вчера по телефону звучал, будто объявили войну. Майкл сглотнул.Он подготовил речь об опасности, Анджеле, угрозах, но, глядя в её широко распахнутые, доверчивые глаза, все слова застревали в горле комом. — Да нет, ничего страшного, — услышал он свой собственный, предательски лёгкий голос. — Просто... накопилось. Отцовские нотации, бесконечные отчёты. Хотелось выговориться. Но, видимо, я перебоощил. —Про нас? — он сделал шаг к краю причала, избегая её взгляда. — Всё в порядке. Правда. Просто тяжёлая неделя выдалась. Расскажи лучше про «Спящую красавицу». Это же огромная партия. — Сюжет балета «Спящая красавица» рассказывает о проклятии злой феи Карабос на принцессу Аврору, которая должна уколоться о веретено и уснуть на 100 лет, но добрая фея Сирени смягчает заклятие: Аврору разбудит поцелуй принца Дезире, который и находит спящую принцессу спустя век, после чего их свадьба знаменует победу добра и любви над злом. Балет включает пролого рождении Авроры, три акта и апофеоз, где добродетельные феи и сказочные персонажи празднуют счастливый финал. — Звучит круто. И очень в тему, — он невольно взглянул на неё. Она говорила о своей роли, но слова отзывались в нём слишком знакомым эхом. —Да? А что в твоей жизни требует «волшебного поцелуя»? — спросила она, подходя ближе. Они начали медленно бродить по причалу, и разговор, к его собственному ужасу и облегчению, потек в безопасное русло. Он рассказывал о абсурдных требованиях профессора по истории искусств, она — о диктате хореографа, который запрещал им есть красное мясо за неделю до премьеры. Они спорили о последнем сериале Тима Бёртона, который он смотрел в пустом домашнем кинотеатре, а она смотреоа на пиратской копии на ноутбуке Макс. Обсуждали, может ли искусство быть по-настоящему революционным, или оно всегда обслуживает систему. Говорили о музыке и она призналась, что слушает электроник-рок для концентрации перед выходом на сцену, а он, что тайком включает тот самый Arctic Monkeys, когда остаётся один в машине. Его сердце сжалось от стыда. Он-то как раз сейчас недоговаривал самое важное. —Ладно тебе, — она толкнула его плечом. — Просто не считаешь меня девочкой из трущоб, которая не поймёт твоих «высоких материй». —Он всё рассказал отцу. А отец заставил меня засыпать эту яму самому. И прочитать трактат о последствиях мелкого вандализма для общественного порядка. Мне было десять лет. — Спасибо за сегодня, — сказала она, засовывая руки в карманы. — И за кофе. И за то, что не стал грузить своими проблемами, хотя, кажется, они у тебя всё же есть. Майкл стоял на холодном тротуаре, прижимая ладонь к тому месту, где коснулись её губы. Кофеин и её близость бодрили, но в душе была тяжёлая, неподъёмная пустота. Он всё испортил, не сказал ничего. Приглашение на премьеру, её доверие, этот поцелуй в щёку — всё это теперь висело на нём гирями. Он не уберёг её от опасности. Наоборот, втянул глубже. И теперь, в свете уличного фонаря, он чувствовал себя не героем, а предателем. Самым подлым из всех предателей, который молчал из страха потерять то, что и так уже было обречено. Суббота. Будильник прозвучал в половине пятого утра самым ужасным звуком на свете. Пора было собираться. Первым делом Джейн написала Майку, что уже встала и начала сборы. Хоть Макс и не участвовала в этом балете, она всё равно помогала Джейн — следила, чтобы та ничего не забыла и была группой поддержки за кулисами. Уже в шесть утра Джейн была в театре. Тренировка, несколько репетиций, макияж, причёска, пачка — всё нужно было успеть к семи часам вечера. Единственное, на что хватало двадцатиминутного перерыва, это сбегать в кофейню на соседней улице за кофе. И вот наконец-то наступило семь вечера. Закулисье гудело, как растревоженный улей. Джейн стояла в своём костюме. Она делала последние дыхательные упражнения, пытаясь загнать вглубь знакомый, холодный страх. Майкл стоял в тени тяжёлого бархатного занавеса, в простом тёмном худи. Он поймал её взгляд и коротко улыбнулся, без обычной сдержанности. Затем подошёл. Она кивнула, и вдруг, на эмоциях, сделала то, чего не делала никогда прежде, шагнула вперёд и обняла его. Быстро, сильно, чувствуя, как он на миг замер, а затем ответило ей взаимностью. Это длилось секунду. — Спасибо, что пришёл, — прошептала она ему и отошла, растворяясь в потоке других артистов, уходящих в темноту сцены, прикрытой кулисами. Анджела наблюдала за этим объятием из-за угла коридора, ведущего к гримёркам. Её лицо было каменным. Она видела, как он улыбался. Как он смотрел ей вслед. Решение созрело мгновенно. Она знала расписание. У неё было пять минут, пока Джейн была на сцене в первой сцене. Анджела вошла в пустую гримёрку. На столике лежали запасные пуанты Джейн в бархатном мешочке. Рядом стояла пустая стеклянная бутылка из-под минеральной воды. Анджела взяла её, обернула полотенцем и со всей силы ударила о кафельный угол раковины. Глухой хлопок. Она развернула полотенце. Острые, прозрачные осколки. Без колебаний, быстро, словно выполняла деловую операцию, она пересыпала их внутрь правого пуанта, затем левого. Распределила пальцем. Мельчайшие крошки стекла впились в стельку. Она вышла из гримёрки так же бесшумно, как и вошла, слившись с остальными балеринами. На ладонь высыпались мелкие,острые осколки стекла. Они сверкали под светом лампочки. Она стала трясти пуанты, выбивать их о пол. Большинство осколков высыпалось. Но мелкие, почти невидимые, остались в складках стельки, между слоями ткани. Звонок на выход. Последний звонок. Выход, музыка, свет. Она танцевала. Каждое движение, каждый прыжок, каждый упор на носок вонзал мельчайшие осколки глубже в плоть стопы. Сначала это было похоже на уколы иголок. Потом на порезы бритвой. К середине вариации она чувствовала, как внутри пуантов становится тепло, а затем мокро и липко. Кровь. И её быломного. Она улыбалась. Её лицо было маской сосредоточенной. Зал замер. Она была идеальна, только слёзы, которые не могли не выступить от дикой, нечеловеческой боли, текли по её щекам, сливаясь с гримом. И это было так в тему, что даже строгий хореограф кивнул одобрительно. Финальная поза, занавес, гром аплодисментов. Она вышла за кулисы, и как только тяжёлая ткань скрыла её от глаз зала, её ноги подкосились. Она не упала, её поймали. Макс, стоявшая наготове, схватила её под руки. Джейн не могла говорить.Она только стонала, закусив губу до крови. Слёзы текли ручьями, смывая грим. Джейн лишь трясущейся рукой указала на ноги. Внутри, на белой стельке, алело кровавое месиво. И посреди него — крошечные, острые блёстки стекла. — Что… что это? — прошептала Макс, в ужасе глядя на пуант, затем на искажённое от боли лицо подруги. — Джейн, кто это сделал? Кто?! Но Джейн уже не слышала. Она закрыла глаза, откинув голову на холодную стену, и тихо плакала, пока от шока и потери крови сознание не начало медленно уплывать в тёмную, безболезненную пустоту. Коридор за административной частью театра был пуст. Джейн, опираясь на стену, делала медленные, осторожные шаги. Врач скорой забинтовал её стопы, вколол обезболивающее. Боль отступила до пульсирующей ломоты. Но внутри всё ещё трясло неконтролируемой дрожью. Шок, предательство такого масштаба мозг отказывался принимать. Она думала о случайности: может, бутылку разбили уборщицы? Может, это чья-то чудовищная зависть? Но слишком чётко в памяти всплывали осколки, насыпанные будто специально. Слишком равномерно. Анджела стояла посреди коридора, словно ждала. Она была безупречна в тёмно-синем пальто, её руки в тонких перчатках были спокойно сложены. На её лице играла лёгкая, вежливая улыбка. Но глаза были холодными. —Да. Видите ли, я наблюдаю за ситуацией. С самого начала. С того вечера, когда Майкл вернул вам ленту. — Анджела сделала лёгкий шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Вы, должно быть, думаете, что это прекрасная история. Золушка и принц. Но жизнь не сказка. Особенно ваша. —О, знаете. Вы знаете прекрасно. Вы влюбились в человека, которому с детства уготована другая роль. И он, уставший от своей клетки, ухватился за вас, как за глоток свободы. Это трогательно, а ещё до ужаса безответственно. —Он сам ничего не решает! — голос Анджелы оставался спокойным, но в нём впервые прозвучала сталь. — Он наследник династии. Его чувства последнее, что имеет значение, а ваши темболее. Посмотрите на себя. Вы едва стоите. Ваша карьера, ваше тело — это всё, что у вас есть. И вы готовы рисковать этим ради мимолётного увлечения человека, который никогда не будет по-настоящему вашим? Слова били точно в цель. Джейн смотрела на эту девушку, на её безупречный вид, и чувствовала себя грязной, искалеченной, нищей. Улыбка на лице Анджелы не дрогнула. Она лишь слегка наклонила голову. —Неприятный инцидент. Наверное, кто-то из технического персонала неаккуратен. Такие вещи, увы, случаются в этом суровом мире. И будут случаться чаще. Св ами. И с теми, кто вам дорог, пока вы не поймёте. — Вы угрожаете мне? — Джейн выпрямилась, забыв на миг о боли. Гнев придавал сил. —Я всего лишь описываю реальность. Мир Майкла жесток к тем, кто в него вторгается без приглашения. Сегодня это случайное стекло в пуантах. Завтра — анонимный донос о вашем «непрофессиональном поведении». Послезавтра — проблемы с видом на жительство у вашей подруги… как её, Макс? — Анджела произнесла имя с лёгкой, притворной задумчивостью. — Всё это будет происходить без его ведома. И он будет винить себя, страдать, а вы будете наблюдать, как ваша жизнь, за которую вы боролись, рассыпается в прах. Ради чего? Ради нескольких украденных часов? —Я предлагаю вам единственный разумный выход, — продолжала Анджела, смягчив тон. — Уйдите сами. Сохраните достоинство. Скажите ему, что это слишком сложно, что вы не справляетесь, что вы выбрали балет. Он вам поверит. А я… я позабочусь о том, чтобы его карьера, его будущее вернулись в нужное русло, и чтобы вас больше никогда не побеспокоили. Вы сможете танцевать. Это же всё, что вам нужно, не так ли? Последняя фраза была произнесена с ледяным сочувствием. Это был не вопрос, а утверждение. —Тогда вы объявите войну системе, которую не можете победить. И проиграете. Потеряете всё. И его в том числе. Потому что его семья, в конце концов, выберет его благополучие, и изолирует его от вас навсегда. Как думаете, что для него будет лучше? Небольшая боль сейчас от вашего ухода или медленное уничтожение всего, что он есть, и того, кого он полюбил? —Подумайте. Вы умная девушка. Вы знаете цену жертвам ради искусства. Сейчас пришло время принести ещё одну. Самую большую. Она кивнула Джейн, как деловому партнёру после сложных переговоров, развернулась и пошла прочь по коридору. Её каблуки отстукивали чёткий, безжалостный ритм. Джейн осталась одна. Кофе выскользнул из её ослабевших пальцев и упал на пол, образовав на линолеуме тёмную лужу. Она медленно сползла по стене на пол, обхватив руками голову. Дрожь вернулась, сильнее прежнего, нл теперь это была не от шока, а от леденящего понимания. Анджела не оставила выбора. Каждый путь вёл к боли. Но один путь вёл к её боли, а другой — к его разрушению. Она сидела на холодном полу, глядя на расплывающееся коричневое пятно, и внутри неё медленно, неумолимо вырастало единственно возможноерешение.Она принесла слишком много жертв, чтобы позволить кому-то разрушить то, ради чего она жила, даже ему. Особенно ему. Джейн вернулась в маленькую комнату для ожидания, где её ждала Макс. Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая шум пустого театра. Макс, увидев её лицо, вскочила. — Боже, что случилось? Ты белее бумаги. Где кофе? —Разлила, — монотонно ответила Джейн, опускаясь на стул. Руки её всё ещё дрожали. —Сказала, — Джейн выдохнула и подняла на подругу опустошённый взгляд. — Всё сказала. Это была она. Она подсыпала мне стекло. И это было предупреждение. —Я убью её, — тихо, но с ледяной яростью произнесла Макс, сжимая кулаки. — Клянусь, я найду эту стерву и повырываю её белобрысые патлы, а потом... —Нет! — Джейн резко схватила её за руку. — Ничего не делай. Ты только навредишь себе. Она не блефует, Макс. Она знает про тебя. Угрожала проблемами с видом на жительство. —Макс, слушай! — голос Джейн сорвался, в нём прозвучала мольба. — Она сказала, что это только начало. Что будут доносы, проблемы… что всё, ради чего мы, я пахала, рассыпется в прах. Из-за меня. —И ты… ты этому веришь? Что она оставит тебя в покое, если ты послушаешься? —А Майкл? — тихо спросила она. — Ты просто… исчезнешь? Не объяснив? —Я не хочу его терять, — всхлипывала Джейн в её плечо. — Он… он единственный, конечно как и ты, с кем мне легко. Кто видит меня, а не балерину. Но я не могу… я не могу позволить, чтобы из-за этой легкости ему сломали жизнь. И мою тоже. — Значит, война, — безрадостно констатировала Макс, гладя её по волосам. — И первая кровь уже пролита. Твоя. Она ударила по самому больному, ударила по твоей способности танцевать. Чтобы ты поняла, что в следующий раз будет хуже. —Я поняла, — прошептала Джейн, отстраняясь и вытирая лицо рукавом. — Я всё прекрасно поняла. Значит, нужно отступать. Пока есть что спасать. —Ты уверена? Может, поговорить с ним? Вдвоём вы сильнее. —И дадим им повод ударить ещё? Нет. Он… он не сможет пойти против своей семьи. Не сейчас. Это утопия, а я реалистка. Я слишком много потеряла, чтобы терять ещё и балет. Она сказала это с такой холодной, отчаянной решимостью, что Макс лишь кивнула, смирившись. —Что будешь делать? — Ничего. Буду холодной, коротко отвечать. —Боже, как же это будет больно, — Макс сжала её руку. —Не так больно, как стекло в стопах, — горько усмехнулась Джейн, глядя на свои забинтованные ноги. — И не так больно, как смотреть, как его ломают. Это меньшая боль. Они сидели в тишине, слушая, как за стенами театра затихает последняя жизнь. Война не началась. Она уже шла. И первое сражение они только что проиграли. Теперь нужно было отступить, чтобы сохранить армию для будущих битв. Но Джейн с ужасом понимала, что в этой войне будущего может и не быть, только долгое перемирие под названием «жизнь после». Дверь в комнату для ожидания распахнулась, и на пороге появился Майкл. Его лицо светилось — взволнованным облегчением, восторгом и гордостью. — Джейн! — он почти вбежал внутрь, не замечая ничего вокруг, кроме неё. — Ты была… я даже слов нет. Это было невероятно. Ты видела зал? Они замерли. А эти слёзы в финале… — Он опустился перед ней на колени, схватив её руки. — Ты гений. Абсолютный гений. Его ладони были тёплыми. Его глаза сияли. Джейн смотрела на него, и внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Она не отвечала на его пожатие. Её руки лежали в его руках безжизненно. — Что с ногами? — его взгляд упал на белые бинты, выглядывающие из-под спортивных штанов. Улыбка сошла с его лица, сменившись тревогой. — Ты поранилась? Что случилось? Она увидела, как в его глазах мелькнуло недоумение. «Натёрла» это синяки и волдыри, а не кровавые бинты, которые только что меняли. Он замер, всё ещё на коленях, его порыв столкнулся с ледяной стеной её усталости. Радость в его глазах померкла, сменившись растерянностью. — Конечно, — поспешно сказал он, поднимаясь. — Прости. Я… я так на эмоциях. Хотел только сказать, что ты была совершенна. И поблагодарить, что пригласила. Это был… лучший вечер. — Спасибо, — выдавила она, глядя мимо него, в стену. — Рада, что тебе понравилось. — Нет, — слишком быстро ответила она. — Макс поможет. Мы уже вызывали такси. Он колебался, словно хотел что-то добавить, обнять её ещё раз, но её поза — скованная, закрытая — остановила его. Он лишь кивнул, бросил прощальный взгляд Макс, которая молча наблюдала за этой сценой с каменным лицом, и вышел. —Это необходимо, — глухо ответила Джейн, закрывая глаза. Слёз больше не было. Была только пустота и тяжёлое, холодное знание: сегодня она нанесла ему первую рану, околок разочарования. Первую из многих. И самой страшной будет та, что она нанесёт последней, когда скажет «прощай». Но до этого нужно было пройти через долгую, медленную пытку молчанием. Она только что сделала первый шаг. И он был таким же болезненным, как стекло в ране.