Как пали сильные / How the mighty have fallen

Прошли минуты, часы или, может, дни, прежде чем Лео наконец сумел открыть свои тяжелые глаза. Сначала он ничего не видел, кроме теней и яркого света, сиявшего над ним, словно маяк. Этот яркий свет ослеплял и сбивал его с толку, но спустя несколько минут он померк, и глаза Лео привыкли. Когда свет притух, размытые формы вокруг него приобрели очертания предметов. Он повернул голову и увидел рядом маленький столик и стул. На столике стоял наполовину пустой стакан воды и лежала книга. Лео попытался сфокусироваться на названии книги, но обнаружил, что это невозможно — глаза никак не могли сфокусироваться. После нескольких неудачных попыток прочесть название, он сдался и стал осматривать комнату. Внезапно он осознал, что находится в медицинском крыле их логова. Вокруг него стояли четыре больничные койки, которые семья "добыла" за последние девятнадцать лет. Для каждого брата была своя койка, застеленная постельным бельем соответствующего цвета. Синяя койка Лео стояла рядом с красной койкой Рафа, а кровати Майки и Дона располагались по другую сторону комнаты напротив. Лео мог вспомнить всего несколько случаев в своей жизни, когда лежал на этой койке. Обычно он предпочитал скрывать свои болезни и ранения, если они не были серьезными или угрожающими жизни. Поэтому он избегал этой комнаты настолько, насколько это было возможно. Он ненавидел эту комнату. Она напоминала ему, как братья лежали на своих кроватях, раненные, потому что он не сумел защитить их. Напоминала о том, как сильно болел Сплинтер, потому что Лео не смог украсть нужные лекарства. Он ненавидел эту комнату настолько, что отказывался заходить сюда, если это не было абсолютно необходимо. Чаще всех из четырех братьев здесь оказывался Рафаэль, их берсерк. Именно он бросался в битву, не думая о последствиях, подходя к врагам настолько близко, будто не мог пострадать. На деле же, он всегда возвращался в логово, хромая, с синяками, переломами или порезами от клинков противника. Именно Раф всегда получал больше всего ранений… По крайней мере, так было два года назад, когда Лео еще проводил время со своими братьями. Теперь он не был уверен. Его братья уже почти не разговаривали с ним. Им уже все равно… Наверное, — подумал Лео, глядя на противоположную сторону медпункта. Комната была заполнена медицинским оборудованием, необходимым Дону, когда кто-то из них получал ранения. Эти аппараты были сломаны, когда их украли — только поэтому Лео позволял совершить такую дорогостоящую кражу. Дону пришлось ремонтировать их почти три месяца, пока они снова не заработали, как новые. Всего на мгновение Леонардо охватила волна паники, когда он посмотрел на медицинское оборудование. Он вспомнил все те операционные столы, скальпели, иглы и ученых в хирургических масках на их лицах. Он вспомнил, как его погружали в бессознательное состояние газом, чтобы он не кричал слишком громко, когда ему вкалывали что-то, название чего он так и не узнал. Он помнил, как становился сонным после очередного укола неизвестного вещества. Он вспомнил, что операционная, в которой он когда-то находился, казалась ему слишком маленькой, а потом он кричал, когда комната уменьшалась вдвое. Он видел пауков и змей, ползающих по нему, после того как ученые опустошали длинную иглу, наполненную фиолетовой жидкостью, в его бицепс. Они заставляли его переживать самые страшные страхи: стоять на вершине Эмпайр-стейт-билдинг и смотреть вниз, на оживленные улицы, где люди были похожи на мелких муравьев; видеть братьев, убитых и разложенных перед ним, их кровь растекалась у его ног; слышать мастера Сплинтера, называющего его ничтожным и лишающего его чести, отказываясь от него как от сына. Лео когда-то преодолел эти страхи, но тот наркотик, который они использовали, заставлял его забывать, кто он такой, и отнимал его внутреннюю силу. Во время всех этих пыток Хансон шептал ему в уши вопросы о том, где живет его семья и в какие места они обычно ходят. Он называл Лео ничтожным и бесчестным. Он шептал угрозы и издевательства в помутневший разум черепахи, пытаясь сломить его. Но Лео никогда не сказал этому злому человеку ни слова. Он кричал, плакал и умолял прекратить боль, но никогда не предавал свою семью. Не раз ученые вводили ему сыворотку, от которой его тело словно плавилось. Он не мог двигать ничем — ни руками, ни ногами, ни головой. Ничем. Он был полностью парализован. Лео оставляли неподвижно лежать целыми днями, окруженного собственными отходами, мочей и рвотой. Ученые смеялись над ним, возвращаясь. Громким, искренним смехом, от которого тряслись их животы. Лео был слишком изможден, чтобы чувствовать что-то еще, кроме стыда за свое состояние. Он оставался парализованным несколько дней, пока не начинал умолять их о противоядии. Они заставляли его часами просить о нем, прежде чем, наконец, грубо втыкали толстую иглу ему в руку, возвращая чувствительность к его телу мгновенным потоком боли. Эти ученые в Центральной Америке были жестокими... Ужасными людьми. Каждый месяц им приходилось восстанавливать его тело, чтобы он выдерживал больше издевательств. Они погружали его в кислотную ванну, которая почти полностью удаляла шрамы, оставляя лишь едва заметные следы на местах, где раньше были глубокие раны. Это было ужасно. Они исцеляли его только затем, чтобы он выдерживал новые пытки, ведь они не хотели, чтобы он преждевременно умер. А он хотел умереть, он больше не мог выносить боль от ударов плети или резкие щелчки суставов, когда они подвергали его пыткам. Он больше не мог терпеть, как ученые собирали с него образцы, разрезая его тело на кусочки, пока он был еще в сознании и кричал. Он не мог больше это выдерживать, ничего из этого, а теперь он снова был там, снова в этой тюрьме с учеными, которые причиняли ему такую боль, что он молил о смерти. Монитор сердечного ритма начал быстро пищать, напоминая ему о тех мониторах, которые использовали ученые. Он снова оказался в лаборатории, снова в их лапах. Они снова пытались причинить ему боль, снова пытались его убить. Они хотели, чтобы он умирал медленно и мучительно, пока они смеялись, глядя на него. О, Леонардо, как низко пал когда-то могучий воин. Леонардо пришлось усилием воли подавить панику. Я в логове. Я с братьями, со своей семьей. Я не в тюрьме. Я не в той тюрьме. Я не в той тюрьме. Ему пришлось повторять это снова и снова, чтобы успокоиться. Он заставил себя глубоко вдохнуть. Возьми себя в руки, Леонардо, ты сильнее этого! — приказал он себе. Через несколько минут сердце Лео успокоилось, и его тело теперь лишь слегка дрожало. Он попытался сесть, но острая боль в плече остановила его. Он посмотрел и увидел большую повязку, закрывающую его плечо, а также другие бинты на теле. В его левую руку была вставлена капельница, через которую медленно вливалась прозрачная жидкость. Над головой пищал монитор, показывая его сердечный ритм. Теперь, когда он успокоился и убедился, что находится в логове, этот писк стал раздражать. Он осторожно коснулся лица, почувствовав, как пот приклеил маску к его коже. Он все еще был заторможен, но смутно помнил, как купил эту синюю ткань в Центральной Америке после побега из той тюрьмы. Хансон силой сорвал с него его маску во время последней пытки, и Лео не смог забрать ее обратно перед побегом, поэтому он сшил себе новую маску из похожей синей ткани, купленной у местных ткачей. Его синяя маска была грязной и очень нуждалась в стирке, но этим он займется позже. Сейчас он был слишком уставшим. В этот момент он осознал, насколько сильно болело его тело. Голова пульсировала в ритме писка сердечного монитора. Он вздрогнул, когда поднял здоровую руку, чтобы нащупать шишку на затылке, где находился чип. Да, все еще там, — с досадой подумал он. Узел маски полностью скрывал эту шишку, и за это Лео был благодарен. Часть его надеялась, что все это было просто ужасным кошмаром, который придумал его разум, но, ощутив на затылке шишку размером с монету, он признал, что все было по-настоящему. Его действительно похитили ужасные люди. И он действительно убил тех девочек. Ты не убивал их, Леонардо, — строго упрекнул его голос в голове. — Их убил Хансон, не ты. — Я убил их. Я убил Анну и Грейс… — хрипло прошептал Лео в пустоту большой комнаты, не заметив, что произнес это вслух. Ты, бля, не убивал их, ты просто смотрел, как Хансон нажал на курок! — прорычал голос в его голове, звучащий подозрительно похоже на Рафаэля. Голоса звучали в его голове с тех самых пор, как он сбежал из тюрьмы после того, как Хансон- Нет, после того, как он сам убил Анну и Грейс. Голоса в его голове менялись: от его собственных рациональных мыслей до голосов Рафаэля, мастера Сплинтера или, чаще всего, шепота Хансона. Они играли с его мыслями, то подпитывая его гнев, то пытаясь успокоить его. Впервые он услышал голоса спустя три дня после побега, когда проснулся измученным, голодным и испытывающим сильную боль по всему телу. Голоса говорили ему, что ему нужна помощь, что ему нужна вода и укрытие. У Лео не было иного выбора, кроме как послушать эти голоса и сделать то, что они говорили. После этого они стали его постоянными спутниками в одиноких джунглях Центральной Америки. Иногда эти голоса были мрачными и жестокими, напоминали ему о его неудачах, о том, что он всегда был недостаточно хорош, говорили, что ему лучше забраться на самое высокое дерево и сброситься вниз, чем вернуться домой к семье, которая его ненавидит. В другое время, когда голоса звучали, как его братья и отец, он чувствовал себя спокойным и собранным. Сплинтер называл его своим храбрым сыном и с гордостью утверждал, что Леонардо — лучший лидер, которого он видел за все свои долгие годы. Смех Микеланджело эхом звучал в его голове, и Майки говорил, что не может дождаться встречи, чтобы рассказать ему обо всех видеоиграх, которые он прошел, пока Лео отсутствовал. Иногда Эйприл говорила в его голове, словно мать, заботящаяся о сыне. Она мягко напоминала, что ему нужны еда или вода, нежно шепча на ухо. Она осторожно упоминала о семье, оставшейся дома, и что ему нужно быть сильным, чтобы вернуться домой. Когда эта рыжеволосая женщина действительно появилась в джунглях Центральной Америки, Лео боялся, что это всего лишь очередная уловка его разума. Но затем она упала — действительно упала — прямо ему в руки, и он понял, что она настоящая, что это не безумие. Леонардо снова осмотрел комнату, находя странным, что ни его братьев, ни сенсея не было рядом с ним. Воспоминания о предыдущей ночи начали постепенно возвращаться к нему. Конечно, их здесь нет. Я сказал Сплинтеру, что он больше не мой сенсей, и я уже знаю, что братья меня ненавидят... В тот момент что-то внутри Леонардо сломалось. Его охватила невыносимая потребность снова убежать. Он должен был выбраться, должен был сбежать. Он почувствовал такую свободу, когда ушел в прошлый раз, и хотел ощутить ее снова. Ему было необходимо снова почувствовать эту свободу. Я больше здесь не нужен. Мне нет места в семье героев, потому что я не герой. Я неудачник… Его всегда учили, что герой — это всего лишь жертва, научившаяся спасать саму себя. Это вполне устраивало синюю черепаху, но… Я не спас себя. По крайней мере, пока. Я чувствую, что падаю в черную бездну, и я не хочу быть рядом с братьями или отцом, когда наконец достигну дна и разобьюсь на кусочки, которые невозможно будет собрать. — Я схожу с ума, — прошептал Лео в пустой комнате, — я разговариваю сам с собой и схожу с ума. Ты окончательно теряешь рассудок, Лео. Подавив стон, Лео потянулся и выдернул из руки капельницу. Затем один за другим снял с себя датчики сердечного монитора. Пиканье превратилось в один раздражающий протяжный сигнал. Лео закатил глаза и с кряхтя приподнялся в сидячее положение, свесив ноги с кровати. Его голова закружилась, а тело пошатнулось, но он сдержал тошноту, сосредоточившись только на одном — уйти от своей семьи. Сосчитав до трех и осторожно придерживая поврежденные плечо и руку у пластрона, он попытался встать на ноги. Как только он поднялся, зрение потемнело, и мир наклонился вправо. Лео чуть не упал, но ухватился за тонкие синие простыни кровати, чтобы удержать равновесие. Надо уйти. Мне здесь больше не место. Я не заслуживаю свою семью. Его разум начал затуманиваться, но он сделал шаг вперед, не обращая внимания на то, как дрожали от слабости ноги. Он выжил, а те девочки погибли. Он сумел вернуться домой, а та маленькая девочка никогда не узнает, каково это — стать подростком, а подросток никогда не станет взрослой женщиной. Они умерли, а он остался в живых. Но остаться в живых и жить — это совершенно разные вещи. Я не живу. Я просто существую день за днем. Я не заслуживаю этого шанса... Если бы я мог отдать свою жизнь, которую так отчаянно защищал, и вернуть ее им. О, Анна… Грейси… Простите меня. Боже, как же он по ним скучал… Он скучал по ним так же сильно, как скучал по братьям последние два года. Боль от этой потери была невыносимой. Он больше не мог ее терпеть. Леонардо сделал шаг от кровати, затем второй… третий. Казалось, прошли часы, пока он добрался до точки в пяти шагах от двери, когда она внезапно распахнулась, явив очень удивленного Микеланджело, державшего в руках тарелку с бутербродом. Тарелка в руках Майки упала и разбилась у его ног, когда он прыгнул вперед, ловя Лео, теряющего равновесие и падающего на цементный пол. — Лео? Ребята, сюда! — крикнул он через плечо братьям, которые пытались немного отдохнуть в гостиной от постоянного дежурства у Лео. Синяя черепаха был полубезумным и что-то тихо бормотал себе под нос. — Ненавидят... должен уйти… уйти… ненавидят меня… — Тише, Лео, все будет хорошо, бро, — успокаивал Майки брата, подняв его на руки, словно ребенка, и отнеся обратно на больничную койку. Его удивило, насколько легким был Лео. Конечно, старший всегда был стройным, но сейчас он казался даже тощим, когда он держал его в руках. Это беспокоило Микеланджело. Раф ворвался в комнату, а за ним тут же появился Донни. Красная черепаха недовольно проворчал, помогая Майки снова уложить Лео в кровать: — Пять минут! Мы оставили его одного всего на пять минут, и посмотрите, что он вытворил. — Донни, что с ним такое? Это была всего лишь стрела в плечо, не должно быть таких последствий! — Майки чуть не плакал, глядя на то, как старший побледнел и задыхался. Дон снова подключил Лео к монитору и осторожно вставил обратно иглу капельницы в руку брата. Затем он ввел через капельницу шприц с обезболивающим. Дыхание Лео постепенно замедлилось, а сердечный ритм пришел в норму. Раф скрестил руки на груди, поглядывая через плечо, когда Сплинтер медленно вошел в комнату к сыновьям, столпившимся вокруг старшего брата. — Да, — начал их отец, — это лишено смысла, Донателло. Рана не была настолько серьезной, однако Леонардо уже три дня без сознания. Дон поднял глаза от проверки жизненных показателей Лео, его лицо было пронизано тревогой. — Я не знаю, мастер Сплинтер, — признался он, снова опуская взгляд на старшего брата. — Рана конечно была инфицирована, но я залечил ее несколько дней назад… Единственное, что приходит в голову, — это что он просто истощен. Мы наблюдали за припадком, который случился у него на крыше перед боем, он длился две с половиной, почти три минуты, а судя по информации, которую я нашел, припадок продолжительностью три минуты — это очень плохо. И это не считая двух других припадков, которые у него случились за последние три дня, пока он был без сознания. Гений глубоко вздохнул и устало потер лоб. Раф подошел к нему поближе. — Он сказал, что этот припадок не был первым. Дон кивнул. — То есть, — Майки попытался понять происходящее, — у него эти припадки уже довольно давно, а мы даже не замечали? Дон снова кивнул, погруженный в размышления. — Ну, насколько я могу судить, они начались недавно, в последние пару лет. — Сыновья мои, — начал Сплинтер, подходя к Леонардо и нежно кладя четырехпалую лапу на его влажный от пота лоб. — Я боюсь, что что-то произошло с Леонардо в Центральной Америке, и он еще не рассказал нам об этом. — Мы тоже так думаем, сенсей, — сказал Раф, его бруклинский акцент стал очень выразительным, как обычно, когда он волновался. Майки посмотрел на сенсея, надеясь на какое-то магическое объяснение, которое могло бы помочь его брату. — Что нам делать, сенсей? — прошептал он. — Его организм почти полностью отключился, — произнес Дон, разглядывая медицинские данные Лео на планшете с таблицами, которые мог прочитать только он. — Че за фигню ты несешь, Донни? — прорычал Раф. — Это значит, что он слаб, его тело очень ослаблено. Я не знаю почему, но его организм крайне чувствителен буквально ко всему. Мне пришлось уменьшить количество жидкости и обезболивающих, потому что обычная дозировка была слишком большой для него. Я снизил ее после первого припадка, потому что это выглядело так, будто его тело буквально атакует лекарства. — Чего? — Майки почесал голову, выглядя растерянным. Дон задумался на мгновение. — Как бы это объяснить... Ладно, попробуем так. Лео испытывает боль. Я знаю это, потому что когда человек чувствует боль, у него учащается пульс и ускоряется мозговая активность. Поскольку ему больно, я дал ему обезболивающее — морфин. Когда я впервые ввел ему лекарство, причем в правильной дозировке, заметьте, его организм на это отреагировал очень резко. Именно морфин вызвал первый припадок два дня назад. После этого я уменьшил дозу почти до трети от обычной и ввел через медленную капельницу. Спустя два часа я взял анализ крови и обнаружил, что следов препарата там почти не осталось. Затем я взял чашку Петри, смешал его кровь с морфином и буквально увидел, как его кровь атакует препарат и поглощает его. После этого я снова проверил кровь и не нашел там следов морфина. Проще говоря, его организм перешел в режим, который я могу назвать только сверхпродвинутым режимом выживания. — Что это значит, Донателло? — спросил Сплинтер, его усы тревожно дернулись. Дон закусил губу и медленно положил планшет на стол, прежде чем ответить: — Это значит, что... Возможно, его собственное тело его убивает. — ЧТО?! — одновременно закричали Раф и Майки. — Какого хрена это значит?! — заорал Раф, сжимая в гневе кулаки. Дон снова потер голову. — Это значит, что Лео пережил что-то очень травматичное, и переживал это очень долго. Во время этого периода его организм перешел в некий сверхпродвинутый режим выживания, при котором он сохранял себя, питаясь собственными ресурсами и уничтожая все, что попадало извне. Иногда это может быть полезным: если человек более пяти дней лишен еды и воды, организм начинает питаться внутренними ресурсами. Именно поэтому люди иногда не чувствуют голода, даже если не ели много дней. Также это помогает бороться с вирусами и болезнями, потому что тело активно уничтожает вредоносные бактерии. Однако в данном случае это плохо, потому что организм Лео так и не вышел из этого режима выживания. Судя по всему, его тело начало использовать мышечную массу для получения энергии и жир в качестве пищи, а также... — Дон замолчал, задумавшись. — А также что? — Майки отчаянно хотел узнать больше, надеясь услышать что-то хорошее. Дон глубоко вдохнул. — Я не знаю, почему так, но по образцам крови, которые я взял, кажется, что в его кровотоке есть какое-то инородное вещество. В очень малых количествах и почти незаметно даже при нашем продвинутом оборудовании и с технологиями Утромов, но тем не менее оно там есть. Я обнаружил его совершенно случайно, когда решил прогнать кровь Лео через сканер крови Утромов. Но в первом образце не было достаточно крови, поэтому пришлось взять второй. Второй образец я взял около часа назад, так что анализ еще идет. Когда он закончится, я смогу либо подтвердить, либо опровергнуть наличие инородного вещества в его крови. — И когда это будет, мозгоправ? — Ну, я взял образец час назад, так что, в идеале, в течение ближайшего часа, максимум двух. — Тогда мы подождем, — сказал старый крыс, усаживаясь на стул рядом со спящим Лео. Раф остался стоять со скрещенными на груди руками. Майки взял Лео за руку. И они стали ждать.