Цветы зла

Три дня, проведенные в палате интенсивной терапии, стали для Уэнсдей Аддамс личным адом, который она, впрочем, встречала с каменным лицом и острым, как скальпель, языком. Медсестры сменяли друг друга каждые восемь часов, и каждая успевала хотя бы раз пожалеть о выборе профессии. - Мисс Аддамс, мне нужно измерить давление, - робко проговорила молоденькая медсестра Лилия на второе утро. - Зачем? - Уэнсдей уставилась в потолок, даже не повернув головы. - Чтобы убедиться, что кровь все еще циркулирует по моим венам, а не собралась в лужицу под кроватью от вашей неуклюжести? - Я... я просто выполняю свою работу... - Ужасно выполняете. В прошлый раз манжета была затянута так туго, что я всерьез рассматривала вариант ампутации конечности ради облегчения страданий. Лилия всхлипнула и выбежала из палаты, наткнувшись в дверях на входящую Энид. Энид проводила ее взглядом, тяжело вздохнула и вошла. В руках она держала планшет с историей болезни и стаканчик с водой. - Доброе утро, мисс Аддамс. Смотрю, вы уже успели познакомиться с персоналом. - Познакомиться? - Уэнсдей медленно, с видимым усилием повернула голову в сторону двери. Это движение стоило ей волны боли в теле, но она даже не поморщилась. - Я бы не назвала это знакомством. Скорее, наблюдением за тем, как вид Homo Sapiens деградирует до уровня приматов в медицинских халатах. Та, что только что выбежала, пыталась накормить меня овсянкой. Овсянкой, доктор Синклер. Я скорее соглашусь, чтобы меня скормили стервятникам. Энид поставила стаканчик на тумбочку и присела на край стула, сохраняя на лице выражение профессионального спокойствия, хотя внутри уже начинало закипать. - Овсянка - это легкоусвояемая пища, рекомендованная после операций. Ваш организм потратил колоссальные ресурсы на восстановление, ему нужно топливо. - Моему организму нужен черный кофе, отсутствие назойливого внимания и тишина, которую не нарушает писк кардиомониторов, - отчеканила Уэнсдей. - И, если уж на то пошло, мое тело - мое дело. Я плачу этому заведению огромные деньги за то, чтобы меня лечили, а не мучили углеводной слизью. Энид помолчала несколько секунд, внимательно глядя на пациентку. Уэнсдей лежала абсолютно неподвижно, только глаза ее - темные, глубокие, как два омута - жили своей отдельной жизнью, цепко сканируя каждое движение врача. Бледная до синевы кожа, идеально ровные черные волосы, разложенные по подушке, тонкие пальцы, нервно теребящие край простыни. Красивая, подумала Энид. Красивая той холодной, опасной красотой, от которой хочется держаться подальше. - Хорошо, - неожиданно легко согласилась Энид. - Никакой овсянки. Я поговорю с диетологом, подберем что-то другое. Может быть, бульон? - Бульон? - Уэнсдей приподняла одну бровь. - Из чего? Из костей моих врагов? Звучит заманчиво, но, боюсь, в вашей больничной кухне не найдется подходящих ингредиентов. - Куриный, - ровно ответила Энид, игнорируя сарказм. - Без соли, но с зеленью. А теперь, раз уж мы решили гастрономический вопрос, давайте поговорим о реабилитации. Вас сегодня переводят в обычную палату. И нам нужно составить план. - План, - повторила Уэнсдей так, будто это слово было ругательством. - Мой план - выписаться как можно скорее. - Ваш план, - Энид подалась вперед, и в ее голосе впервые проскользнули металлические нотки, - заключается в том, чтобы научиться заново сидеть, а затем и ходить. У вас был перелом вертлужной впадины. Мы поставили три титановых винта, чтобы скрепить кости. Если вы будете форсировать события, винты могут не выдержать нагрузки, и тогда следующая операция будет в разы сложнее. А реабилитация затянется на год, а не на два месяца. - Титановые винты, - Уэнсдей задумчиво прикрыла глаза. - Звучит почти эстетично. Теперь я частично металлическая. Возможно, это улучшит мою карму. - Ваша карма меня не волнует, - отрезала Энид, начиная терять терпение. - Меня волнует, чтобы вы не угробили мою работу. Я собирала вас по кусочкам шесть часов. Шесть часов, мисс Аддамс. Я не для того корпела над вашим тазом, чтобы вы развалили его из-за собственного упрямства. Наступила тишина. Уэнсдей открыла глаза и с новым, чуть более заинтересованным выражением посмотрела на доктора. Розовые волосы, мягкие черты лица, голубые глаза, а говорит так, будто защищает свою территорию. - Шесть часов, - медленно проговорила Уэнсдей. - Вы, должно быть, очень устали. Это было не то, что Энид ожидала услышать. Она растерялась на секунду, но быстро взяла себя в руки. - Это моя работа. И я ее люблю. Поэтому прошу вас: давайте работать в команде, а не в состоянии холодной войны. - Команда, - Уэнсдей снова скривилась, но на этот раз в ее тоне не было прежней ядовитости. Скорее, усталое смирение. - Я не умею работать в команде. Я привыкла отдавать приказы. - Значит, у вас будет уникальная возможность научиться чему-то новому, - Энид встала, поправила халат и направилась к двери. - Через час вас переведут. Я зайду вечером, проверю швы и назначим первую физиотерапию. Постарайтесь никого не убить до моего прихода. Это создаст ненужные бюрократические сложности. Она вышла, оставив Уэнсдей в одиночестве. И впервые за три дня уголки губ пациентки дрогнули в намеке на улыбку. Тень улыбки, мимолетная, как вспышка молнии. - Забавно, - прошептала Уэнсдей в пустоту. - У нее есть характер. Перевод в обычную палату под номером 2703 оказался унизительным процессом. Уэнсдей не могла двигаться самостоятельно, и ее перемещали на каталке, словно бесчувственный груз. Новая палата была просторной, с отдельной ванной и даже небольшим диваном для посетителей, но Уэнсдей это не впечатлило. Это все еще была больница. Тюрьма для здоровых и приют для умирающих. Она лежала и смотрела в окно на серое сентябрьское небо, размышляя о тщетности бытия и о том, что Ларч, должно быть, уже поседел, разгребая ее дела. Компания, конечно, не рухнет без нее - отец присмотрит, - но сама мысль о том, что мир вращается без ее участия, была невыносима. Энид сдержала слово и появилась вечером, когда за окном уже стемнело. В руках у нее была стопка бумаг. - Добрый вечер, - сказала она бодро, включая верхний свет. - Как прошел переезд? - Как похороны, на которых гроб - это я, а катафалк - больничная каталка, - мрачно отозвалась Уэнсдей. - Трогательно до слез. - Фантазия у вас богатая, - Энид подошла к кровати, ловко откинула одеяло и приподняла край больничной рубашки, оголяя левый бок. - Сейчас посмотрим швы. Уэнсдей напряглась. Прикосновение теплых пальцев к ее коже было неожиданным. Она привыкла к боли, к холоду, к давлению, но к теплу - нет. Теплые пальцы Энид осторожно ощупывали край послеоперационной раны, и по телу Уэнсдей пробежала непривычная дрожь. - Заживает хорошо, - прокомментировала Энид, не отрывая взгляда от работы. - Воспаления нет. Вы молодец, организм сильный. - Я знаю, - отозвалась Уэнсдей, пытаясь игнорировать тепло, разливающееся от места прикосновения. - Мой организм всегда был моим единственным союзником. Энид закончила осмотр, опустила рубашку и подняла глаза. Их взгляды встретились. Вблизи Уэнсдей разглядела, что глаза у доктора Синклер не просто голубые, а с редкими золотистыми крапинками, словно в них запутались солнечные лучи. - Значит, договорились? - спросила Энид, чуть отстраняясь. - Слушаетесь меня во всем, что касается лечения, и я обещаю, что через два месяца вы сможете вернуться к своим миллионам. - Я никому не обещаю слушаться, - парировала Уэнсдей, но в ее голосе не было обычной резкости. - Однако я готова рассмотреть ваши рекомендации, если они не будут включать овсянку и коллективные молитвы за мое здоровье. - Договорились, - Энид улыбнулась. Улыбка у нее была открытая, теплая, как и ее пальцы. - Завтра утром приходит физиотерапевт, мистер Громов. Он будет учить вас делать первые упражнения лежа. - Громов? - переспросила Уэнсдей. - Звучит как имя персонажа бульварного романа. Надеюсь, он не будет предлагать мне держаться за его руку и дышать глубже. - Не будет, - заверила Энид. - Он профессионал. И, в отличие от меня, умеет ставить пациентов на место, не повышая голоса. Спокойной ночи, мисс Аддамс. Она направилась к двери, но голос Уэнсдей остановил ее: - Доктор Синклер. Энид обернулась. - Ваши волосы, - Уэнсдей поморщилась, будто признание давалось ей с трудом. - Они отвратительного цвета. Слишком яркие. Режут глаз. Энид моргнула, потом усмехнулась: - Спасибо. Я красила их специально, чтобы резать глаз особо язвительным пациенткам. - И вам это удалось, - заключила Уэнсдей, закрывая глаза, давая понять, что аудиенция окончена. Энид покачала головой и вышла. В коридоре она позволила себе рассмеяться. Тихим, почти беззвучным смехом. Ну и язва. Но где-то в глубине души, под слоем раздражения, шевельнулось любопытство. Что там, под этой броней из сарказма и высокомерия? И зачем Уэнсдей Аддамс, глава огромной компании, так отчаянно цепляется за свой образ ледяной королевы? Ответов у Энид не было. Но она чувствовала, что следующие два месяца будут очень, очень долгими. Первая неделя пролетела в череде процедур, анализов и стычек. Мистер Громов оказался гигантом с лицом каменного истукана и руками, способными, казалось, гнуть подковы. Он безжалостно заставлял Уэнсдей выполнять упражнения, игнорируя ее ядовитые комментарии. - Согните колено, - говорил он тоном, не терпящим возражений. - Я согну ваш позвоночник, если вы не отстанете, - шипела в ответ Уэнсдей, но колено сгибала. Энид появлялась дважды в день - утром и вечером. Утренние визиты были краткими: осмотр швов, пара дежурных фраз, контроль показателей. Вечерние - длиннее. Энид садилась на стул, листала историю болезни, задавала вопросы о самочувствии, и Уэнсдей, сама того не желая, втягивалась в разговоры. - Почему вы стали хирургом? - спросила она как-то вечером, когда за окном моросил холодный дождь. Энид подняла глаза от записей: - Потому что я люблю порядок и ненавижу, когда что-то сломано. А вы почему стали тем, кем стали? - Потому что мой дед основал компанию, мой отец ее развил, а я должна была либо продолжить дело, либо быть изгнанной из семьи как паршивая овца, - равнодушно ответила Уэнсдей. - Выбор был очевиден. - И вы не жалеете? - Жалеть? - Уэнсдей задумалась. - Жалеть - удел слабых. Я принимаю реальность такой, какая она есть. И меняю ее под себя. - Сильная позиция, - кивнула Энид. - Одинокая, но сильная. - Одиночество - это привилегия, доктор Синклер. Вам, с вашим розовым волосом и, подозреваю, большой дружной семьей, этого не понять. Энид усмехнулась: - У меня нет большой семьи. Только мама, и мы не очень близки. А розовый цвет - это мой личный бунт против серости. - Бунт, - Уэнсдей приподняла бровь. - Красить волосы в цвет сахарной ваты - это бунт? В моем понимании бунт - это поджог офиса конкурента или, на крайний случай, отказ носить траур на собственных похоронах. - Ваши похороны явно будут грандиозным событием, - засмеялась Энид. - Жаль, что меня на них не пригласят. - Вы будете работать, - парировала Уэнсдей. - По мою душу вызовут другого хирурга. Более опытного. Возможно, с нормальным цветом волос. Энид засмеялась громче, и в палате вдруг стало светлее. Уэнсдей смотрела на нее и чувствовала странное, незнакомое шевеление в груди. Не боль. Не страх. Что-то другое. Она поспешно отвела взгляд к окну. - Завтра утром у вас рентген, - сказала Энид, поднимаясь. - Посмотрим, как стоят винты. - Жду с нетерпением, - сухо отозвалась Уэнсдей. - Обожаю, когда меня просвечивают радиацией. - Не волнуйтесь, доза минимальная. До свидания, мисс Аддамс. - До свидания, доктор Синклер. Энид вышла, и в палате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь монотонным писком приборов. Уэнсдей смотрела в темное окно и пыталась понять, почему ее мысли все время возвращаются к голубым глазам с золотыми крапинками и теплым пальцам, касающихся ее холодной кожи. Это было раздражающе. И немного... волнующе.