Цветы зла

Две недели спустя Уэнсдей поняла, что ее обычное оружие - сарказм и высокомерие - против доктора Синклер дает сбой. Энид не обижалась, не злилась, не жаловалась начальству. Она просто парировала удары с легкостью опытного фехтовальщика, оставаясь при этом неизменно вежливой и профессиональной. Более того, Энид, кажется, начала находить в их перепалках своеобразное удовольствие. Она приходила вечером, уставшая после смены, но с хитринкой в глазах, готовая к новому раунду словесной дуэли. - Как прошел день? - спрашивала она, усаживаясь на стул. - Я лежала и смотрела в потолок, - монотонно отвечала Уэнсдей. - Если считать это событием дня, то моя жизнь превратилась в беспросветную тоску. Спасибо, что спросили. - А мне Громов сказал, что вы сегодня три раза вставали с помощью ходунков, - Энид улыбнулась. - Это прогресс. - Да уж, - фыркнула Уэнсдей. - К слову, до сорок пятого этажа моего офиса - полтораста метров по вертикали. Я деградировала до уровня черепахи. - Черепахи живут по двести лет, - парировала Энид. - Так что это комплимент. Уэнсдей замолчала, обдумывая ответ. Прямая атака не работала. Может быть, стоило сменить тактику? - Доктор Синклер, - начала она после паузы, - скажите, вам никогда не хотелось заняться чем-то более... значимым, чем штопать богатых бездельников, попавших в аварию по собственной глупости? Энид моргнула, явно не ожидая такого поворота. - Во-первых, вы не по своей глупости попали в аварию, вас сбила машина. Во-вторых, я оперирую не только богатых. В этой клинике есть и бесплатные отделения. И в-третьих, - она подалась вперед, - я спасаю жизни. Каждый день. Это не значимо? - Спасаете жизни, - задумчиво повторила Уэнсдей. - А потом эти люди живут дальше, плодятся, размножаются, загрязняют планету. Вы уверены, что оказываете человечеству услугу? - Вы ужасный человек, мисс Аддамс, - беззлобно сказала Энид. - Знаете это? - Знаю, - кивнула Уэнсдей. - И вы, кажется, единственная, кто говорит мне об этом прямо. Остальные либо боятся, либо подлизываются. - Я не боюсь, - просто ответила Энид. - Самое страшное, что вы можете сделать - это укусить, а у вас сейчас даже зубы, наверное, болят от обезболивающих. - Не болят, - возразила Уэнсдей. - У меня все болит, но зубы - исключение. Энид засмеялась, и Уэнсдей снова почувствовала тот странный толчок в груди. Это начинало раздражать. Вскоре произошел инцидент, который все изменил. Энид задержалась вечером дольше обычного. У нее была сложная операция, и она пришла проведать Уэнсдей уже почти в одиннадцать ночи, уставшая, с темными кругами под глазами. - Вы еще не спите? - удивилась она, застав Уэнсдей с книгой в руках. - Полночь на носу. - Я сплю по четыре часа в сутки с четырнадцати лет, - отозвалась Уэнсдей, не поднимая глаз от томика стихов Бодлера. - Это моя норма. - Ненормальная, - выдохнула Энид, падая на стул. - Простите, я вымотана. Сегодня была авария на трассе, трое пострадавших, двое в тяжелом состоянии. Я только что из операционной. Уэнсдей подняла глаза. Энид выглядела не просто уставшей - она выглядела опустошенной. Под глазами залегли тени, розовые волосы выбились из пучка и торчали в разные стороны, на халате - пара темных пятен, кровь?. - Вы ели? - спросила Уэнсдей неожиданно для самой себя. - Что? - Энид подняла голову. - Я спросила, ели ли вы сегодня. Судя по вашему состоянию, вы работаете на износ, забывая о базовых потребностях организма. Это недальновидно. - Я... нет, не ела. Некогда было. Уэнсдей помолчала секунду, затем указала взглядом на холодильник: - Там, в холодильнике. Мои запасы. Моя семья каждый день присылает корзины с едой, которую я не ем. Возьмите что-нибудь. Бутерброды, фрукты. Не благодарите, это не забота, это прагматизм. Мне нужен живой лечащий врач, а не зомби. Энид уставилась на нее в изумлении. Потом медленно открыла холодильник и достала яблоко. - Спасибо, - тихо сказала она. - Правда. - Я же сказала, не благодарить, - буркнула Уэнсдей, снова утыкаясь в книгу, но краем глаза следила за тем, как Энид откусывает кусочек. - Вкусно, - сказала Энид с набитым ртом, и это прозвучало так по-детски, что Уэнсдей не смогла сдержать легкого движения губ. Не улыбки, конечно. Тени улыбки. - Вы невыносимы, доктор Синклер. - Я знаю, - кивнула Энид, доедая яблоко. - Но вы, кажется, начинаете ко мне привыкать. - Не льстите себе. - Я никогда не льщу. Я хирург, я оперирую фактами. - Факт: вы сидите в моей палате в половине двенадцатого ночи и едите мое яблоко. Это нарушает субординацию. - Факт: я ваш лечащий врач и имею право проверять состояние пациента в любое время суток, - парировала Энид. - А яблоко - это просто яблоко. Уэнсдей захлопнула книгу и в упор посмотрела на нее: - Вы специально меня провоцируете? - Я? - Энид изобразила невинность. - Я всего лишь забочусь о вашем здоровье. - Забота, - Уэнсдей склонила голову набок, и в ее глазах мелькнуло что-то новое. Что-то опасное. - Вы знаете, доктор Синклер, я много думала о вас последние дни. - Обо мне? - Энид насторожилась. - Да. И пришла к выводу, что мой первоначальный подход был ошибочным. Сарказм на вас не действует. Вы как гусь, с которого вода стекает. Ваша розовая шевелюра, ваше дурацкое жизнелюбие, ваша маниакальная преданность работе - это броня. Не хуже моей. Энид молчала, ожидая продолжения. - Поэтому я меняю тактику, - Уэнсдей откинулась на подушку, насколько это было возможно с ее травмой. - Теперь я буду вас смущать. - Что? - Энид поперхнулась воздухом. - Смущать, - повторила Уэнсдей с расстановкой. - Ставить в неловкое положение. Заставлять краснеть. Посмотрим, как вы будете парировать это оружие. - Вы... вы с ума сошли? - Энид почувствовала, как щеки начинают теплеть. Это было абсурдно. Пациентка, прикованная к койке, угрожает ей смущением? - Вполне возможно, - согласилась Уэнсдей. - Но это будет интересный эксперимент. Доброй ночи, доктор Синклер. Идите домой и выспитесь. Завтра вас ждет долгий день. Она отвернулась к стене, оставив Энид в полном смятении. На следующее утро Энид вошла в палату настороженно, как сапер на минное поле. Уэнсдей встретила ее почти ласковым взглядом, что было еще страшнее. - Доброе утро, доктор Синклер, - проговорила она. - Как спалось? - Нормально, - осторожно ответила Энид, подходя к кровати с тонометром. - Вы выглядите отдохнувшей, - Уэнсдей окинула ее медленным, оценивающим взглядом, задержавшись на вырезе халата чуть дольше необходимого. - Этот цвет вам идет. Голубой. Подчеркивает глаза. Энид чуть не выронила манжету. - Что? Это просто форма, мисс Аддамс. Все врачи носят голубое. - Значит, всем идет? - Уэнсдей приподняла бровь. - Сомневаюсь. Мистеру Громову, например, голубой категорически противопоказан. А вам - да. - Давайте измерим давление, - твердо сказала Энид, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. - Давайте, - легко согласилась Уэнсдей. - Только не слишком туго. Помните, у меня хрупкая психика. - У вас железобетонная психика, - буркнула Энид, затягивая манжету. - А вы, оказывается, наблюдательная, - Уэнсдей смотрела на нее в упор, не мигая. - Это привлекательная черта. Энид покраснела. Физически, реально покраснела, чувствуя, как жар приливает к щекам. - Давление в норме, - быстро проговорила она, записывая показатели. - Я пойду, у меня обход. - Так скоро? - в голосе Уэнсдей послышалось разочарование. - А я надеялась обсудить с вами поэзию Бодлера. Вы знаете, он считал, что женщина - это обещание счастья. Вы согласны? - Я... я не знаю, - Энид пятилась к двери. - Мне нужно идти. - Конечно, идите, - милостиво разрешила Уэнсдей. - Но вернитесь вечером. Мы продолжим наш разговор. Обещаю, будет интересно. Дверь за Энид закрылась, и Уэнсдей позволила себе короткий, торжествующий смешок. Тактическая победа. В коридоре Энид прислонилась к стене и попыталась отдышаться. Что это было? Почему эта ледяная девица вдруг включила режим обольщения? И главное - почему это работает? Почему ее пульс участился, а щеки горят? - Это просто стресс, - убежденно прошептала она себе. - Долгие смены, недосып. Ничего личного. Но где-то в глубине души она знала, что врет. И это знание пугало ее больше, чем любые угрозы Уэнсдей Аддамс.