В тени его одержимости

После той ночи что-то сломалось в Гермионе окончательно. Она перестала спать. Перестала есть. Целыми днями сидела в лаборатории, делая вид, что работает, но на самом деле просто смотрела в стену и ждала. Ждала ночи. Ждала темноты. Ждала его. Рон ничего не замечал. Он был слишком занят магазином, слишком поглощён своей обычной жизнью, чтобы увидеть, как его жена медленно сползает в пропасть. — Ты плохо выглядишь, — сказал он однажды утром. — Может, к целителю? — Просто не высыпаюсь, — ответила она привычную ложь. — Жара. — Сходи к колдомедику, — настаивал он. — Я волнуюсь. — Схожу, — пообещала она, зная, что не пойдёт. Колдомедик ей был не нужен. Ей нужен был только Теодор. --- **Новая реальность** Он приходил каждую ночь. Гермиона перестала удивляться, как он проникает в дом. Наверное, у него были ключи. Наверное, он давно изучил каждый угол, каждую щель, каждый сломанный замок. Он знал этот дом лучше, чем она. Рон засыпал мгновенно — чары, которые накладывал Теодор, были сильны. И как только храп мужа заполнял спальню, в комнате появлялся он. Тень. Безумец. Любовник. — Я ждал тебя, — шептала Гермиона, протягивая к нему руки. — Я всегда приду, — отвечал он, покрывая поцелуями её лицо. — Всегда. --- **Первая ночь безумия: Ритуал** В ту ночь он пришёл не просто так. В руках у него была небольшая шкатулка из чёрного дерева. — Что это? — спросила она, когда он сел на край кровати. — Подарок, — ответил он, открывая крышку. Внутри лежала тонкая серебряная цепочка с маленьким кулоном в виде змеи, кусающей свой хвост — уроборос. — Это древний артефакт, — пояснил Теодор, надевая цепочку ей на шею. — Слизеринский. Он связывает чувства. Теперь, где бы ты ни была, я буду чувствовать то же, что и ты. Твою боль. Твою радость. Твоё возбуждение. — Зачем? — выдохнула она. — Затем, — он прижался губами к её виску, — что я хочу быть с тобой каждую секунду. Даже когда не могу быть рядом. Кулон нагрелся на её коже, будто живой. Гермиона вдруг отчётливо почувствовала его — его присутствие, его желание, его безумную, всепоглощающую любовь. Это заполнило её до краёв. — Теодор... — Тш-ш-ш, — он уложил её на подушки. — Сегодня я буду учить тебя. — Чему? — Быть моей. Полностью. Без остатка. --- **Урок первый: Доверие** Он связал ей руки шёлковым шарфом — её же шарфом, гриффиндорских цветов. Привязал к изголовью кровати. Рядом, в двух футах, спал Рон, безмятежный, ничего не подозревающий. — Что ты делаешь? — спросила она, и в голосе её был не страх, а предвкушение. — Лишаю тебя возможности контролировать, — ответил он, развязывая пояс её халата. — Ты слишком привыкла всё держать под контролем, Гермиона. Свои мысли. Свои чувства. Своё тело. Сегодня я буду контролировать всё. Он раздвинул полы халата, обнажая её полностью. Луна светила в окно, заливая её тело серебром. — Красивая, — выдохнул он. — Самая красивая женщина, которую я видел. Он достал из кармана маленький флакон с тёмной жидкостью. — Это масло с добавлением редкого афродизиака, — пояснил он. — Вуайеристское зелье. Оно усиливает чувствительность в сто раз. Ты будешь чувствовать каждое моё прикосновение так, будто это первый раз. Он капнул масло на пальцы и начал втирать в её тело. В ступни, в лодыжки, в икры. Медленно, невыносимо медленно. Гермиона застонала. Ощущения были невероятными — каждое прикосновение отдавалось во всём теле сладкой судорогой. — Тихо, — напомнил Теодор, кивая на Рона. — Ты же не хочешь его разбудить? — Нет, — выдохнула она, кусая губы. Он продолжил. Колени, бёдра, живот. Каждую клеточку, каждый дюйм. К тому моменту, как он добрался до груди, Гермиона уже дрожала мелкой дрожью, готовая кончить от одного только взгляда. — Пожалуйста, — взмолилась она. — Пожалуйста, Теодор... — Не сейчас, — он провёл языком по соску, и она едва не закричала. — Сначала я хочу, чтобы ты поняла кое-что. — Что? — Что ты — моя религия, — он целовал её грудь, живот, бедра. — Что я буду поклоняться тебе вечно. Что нет такой силы, которая заставит меня перестать тебя хотеть. Он раздвинул её ноги и припал губами к самому сокровенному месту. Гермиона выгнулась, натягивая путы, забыв, где находится, забыв обо всём. Он ласкал её долго, мучительно, доводя до грани и отступая. Рядом храпел Рон. В комнате пахло сексом и безумием. Когда она наконец кончила — беззвучно, судорожно, закусывая собственный кулак, — он поднялся и вошёл в неё одним движением. — Смотри на меня, — приказал он. — Смотри, пока я буду брать то, что принадлежит мне по праву. Она смотрела. В его безумные, любящие глаза. И тонула. --- **Утро после** Утром она проснулась одна. Руки были свободны, халат завязан, на шее — тёплый кулон. Рядом мирно посапывал Рон. Гермиона прикоснулась к кулону и вдруг отчётливо почувствовала Теодора — он пил кофе на своей кухне и думал о ней. Думал с такой силой, что у неё перехватило дыхание. — Что за... — прошептала она. Кулон работал. Она чувствовала его эмоции, как свои. Рон заворочался, открыл глаза. — Доброе утро, — зевнул он. — Как спалось? — Хорошо, — ответила она, и это было почти правдой. --- **Вторая ночь: Игра** — Сегодня мы будем играть, — сказал Теодор, появляясь в спальне ровно в полночь. — В какие игры? — спросила Гермиона, уже готовая, уже ждущая. — В прятки, — он усмехнулся. — Я спрячу тебя, а ты должна будешь не попасться мне на глаза. Если найду — накажу. — А если не найдёшь? — Тогда накажешь меня, — его глаза блеснули. — Идёт? Она кивнула. Он наложил на Рона сонные чары и вывел её из спальни. Дом был погружён в темноту. Гермиона спряталась в гардеробной, забившись в самый угол между платьями. Сердце колотилось. Она слышала его шаги. Медленные, спокойные. Он знал, где она. Конечно, знал. Но играл по правилам. — Ку-ку, — раздалось совсем рядом. — Я чувствую тебя, Гермиона. Твой запах сводит меня с ума. Дверца гардеробной открылась. Он стоял на пороге, освещённый луной из окна. В руках у него была тонкая плётка — явно магическая, явно не для боли, а для чего-то другого. — Нашёл, — улыбнулся он. — Выходи. Она вышла, дрожа от предвкушения. — Наказание, — объявил он. — Ложись на пол. Она легла на ковёр в гардеробной. Он медленно провёл плёткой по её спине — лёгкое, щекочущее прикосновение. По ягодицам. По бёдрам. — Считай, — приказал он. — Один, — выдохнула она, когда плётка легонько хлестнула по коже. — Два... — Три... К пятому удару она уже стонала, прижимаясь бёдрами к полу. Боль была почти незаметной, заменённая острым, сладким возбуждением. — Хватит, — сказал он, отбрасывая плётку. — Теперь моя очередь. Он развернул её, приподнял, вошёл резко, глубоко, прямо там, на полу гардеробной, среди её платьев и его безумия. Она кончила мгновенно, впиваясь ногтями в его спину. Он последовал за ней, рыча ей в шею: — Моя. Моя. Моя. --- **Третья ночь: Вездесущность** На третью ночь он пришёл с кистью и красками. — Что это? — удивилась Гермиона. — Я художник, — ответил он. — Ты мой холст. Он раздел её, уложил на кровать и начал рисовать на её теле. Тонкой кисточкой, магическими красками, которые светились в темноте. Древние руны, слизеринские символы, змеи, обвивающие её грудь и бёдра. — Что ты делаешь? — шептала она, пока кисточка щекотала кожу. — Помечаю свою территорию, — отвечал он. — Эти руны сделают так, что любой мужчина, который посмотрит на тебя, почувствует только моё присутствие. Ты будешь носить меня на коже. Когда он закончил, её тело светилось в темноте причудливым узором. — Красиво, — выдохнула она, глядя на себя. — Теперь ты моё произведение искусства, — он наклонился и слизнул каплю краски с её плеча. — А произведения искусства нужно любить. Он любил её до утра. Медленно, нежно, исступлённо. Смывая краску поцелуями. --- **Четвёртая ночь: Трое?** В ту ночь он пришёл с идеей, от которой у Гермионы перехватило дыхание. — Я хочу, чтобы он смотрел, — сказал Теодор, кивая на спящего Рона. — Что? — она отшатнулась. — Нет. Это уже слишком. — Я сниму чары, — продолжал Теодор, гладя её по щеке. — Всего на минуту. Он проснётся и увидит, как я трахаю его жену. А потом снова уснёт и будет думать, что это был сон. — Ты безумен, — прошептала она. — Да, — согласился он. — Но ты любишь это. Она не ответила. Но и не остановила его. Теодор щёлкнул пальцами. Рон заворочался, открыл глаза. И увидел. Увидел свою жену, сидящую верхом на Теодоре Нотте. Увидел, как она двигается, запрокинув голову. Увидел, как Нотт сжимает её бёдра, направляя движения. — Что за... — прохрипел Рон. — Тш-ш-ш, — Теодор приложил палец к губам, не прекращая движений. — Спи. Это просто сон. Рон моргнул. Глаза его закрылись. Через секунду он снова спал. Гермиона содрогнулась в оргазме, глядя на спящего мужа. — Ты чудовище, — выдохнула она, падая на грудь Теодору. — Твоё чудовище, — ответил он, целуя её в макушку. — Навсегда. --- **Утро после четвёртой ночи** — Мне приснился странный сон, — сказал Рон за завтраком. — Какой? — спросила Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Будто ты... ну... с Ноттом. Прямо рядом со мной. — он почесал затылок. — Дурацкий сон. Наверное, переел на ночь. — Наверное, — согласилась Гермиона, чувствуя, как под платьем горит кожа в местах, где этой ночью были его губы. Рон ушёл на работу. Гермиона подошла к окну. Теодор стоял на своём чердаке. Увидев её, он поклонился — медленно, театрально, как артист после представления. Она прижала руку к кулону и почувствовала его эмоции. Торжество. Любовь. Безумие. И что-то ещё — тень сомнения, которую он тщательно скрывал даже от себя. — Ты тоже боишься, — прошептала она. — Боишься, что это закончится. Он не мог слышать её, но кулон передал. Теодор вздрогнул и прижал руку к груди — туда, где под рубашкой билось его сердце. — Не бойся, — прошептала она. — Я уже не могу без тебя. Вечером, когда Рон уснул, она сама пришла к нему. Впервые переступила порог его дома не как жертва, не как беглянка, а как равная. — Я хочу остаться, — сказала она. — На всю ночь. — А он? — Теодор кивнул на дом напротив. — Пусть спит, — она расстегнула платье, и оно упало к её ногам. — Я хочу быть с тобой. Без свидетелей. Без игр. Просто ты и я. Он смотрел на неё, и в глазах его стояли слёзы. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этих слов. — Представляю, — она подошла к нему, обняла за шею. — Я чувствую это через кулон. Каждую секунду твоего ожидания. — Прости меня, — прошептал он. — За всё. За слежку. За одержимость. За то, что втянул тебя в это безумие. — Не проси прощения, — она поцеловала его. — Без этого безумия я бы никогда не узнала, что значит быть по-настоящему желанной. --- **Ночь без свидетелей** Впервые они занимались любовью не в спешке, не под угрозой разоблачения, не играя в опасные игры. Медленно. Нежно. Почти обыденно. Почти. Потому что обыденным не может быть секс с мужчиной, который годами следил за тобой. Который знает каждую родинку на твоём теле лучше тебя самой. Который любит тебя так, как не любил никто и никогда. — Я хочу запомнить это, — шептал он, целуя её плечи. — Каждое мгновение. Каждое прикосновение. — Я тоже, — отвечала она, гладя его по спине. — Я хочу запомнить, каково это — быть твоей. — Ты всегда была моей, — он вошёл в неё, глядя в глаза. — С четвёртого курса. Ты просто не знала. Она кончила первой, выгнувшись дугой и вскрикнув — впервые за долгое время не боясь быть услышанной. Он последовал за ней, утыкаясь лицом в её грудь. Под утро они лежали в обнимку, глядя, как за окном розовеет небо. — Что мы будем делать? — спросила Гермиона. — Не знаю, — честно ответил Теодор. — Я никогда не думал дальше момента, когда ты будешь в моей постели. — А теперь? — Теперь я хочу, чтобы ты осталась. Навсегда. Она молчала долго. Потом повернулась к нему. — Я не могу просто уйти. Рон... он не идеальный, но он не заслуживает такого предательства. — А я заслуживаю? — в его голосе впервые прозвучала боль. — Ты просил об этом, — она коснулась его лица. — Ты выбрал эту одержимость. Ты знал, на что идёшь. — Знал, — согласился он. — И не жалею. Ни о чём. — Я тоже, — прошептала она. — И это самое страшное. Я не жалею. Я хочу ещё. Ещё и ещё. Я хочу тебя, даже зная, что это неправильно. — Значит, мы оба безумны, — улыбнулся он. — Значит, безумны, — согласилась она. Они занимались любовью снова, под розовым рассветным небом. Медленно, нежно, почти грустно. Зная, что утро всё расставит по местам. --- **Возвращение** Гермиона вернулась домой, когда Рон уже проснулся. — Ты где была? — спросил он, удивлённый. — Я проснулся, а тебя нет. — Гуляла, — ответила она. — Не могла уснуть, вышла подышать воздухом. — А, — он не заподозрил ничего. — Завтракать будешь? — Да, сейчас. Она поднялась в спальню, чтобы переодеться. Подошла к окну — машинально, привычно. Теодор стоял на чердаке. Увидев её, он прижал руку к сердцу — туда, где под рубашкой бился пульс. Она прижала руку к кулону. И сквозь пространство, сквозь стены, сквозь реальность, они почувствовали друг друга. Безумие продолжалось. И ни один из них не хотел, чтобы оно заканчивалось.