В тени его одержимости

Гермиона стояла у окна, вцепившись пальцами в холодный подоконник. Ночь была безлунной, но она знала — он там. Смотрит. Всегда смотрит. — Гермиона, иди в постель, — сонно пробормотал Рон, переворачиваясь на другой бок. — Простудишься. — Сейчас, — ответила она, не оборачиваясь. Ей нужно было понять. Этот страх, что поселился в груди — он был липким, холодным, но под ним, глубоко-глубоко, пульсировало что-то ещё. Что-то, от чего пересыхало во рту и слабели колени. Она видела его чердак. Видела стены, увешанные её лицом. Это было безумие чистой воды. Но в этом безумии была такая концентрация внимания, такой фокус, которого Рон не давал ей никогда. Рон любил её, как любят уютное кресло или верную сову — привычно, немного лениво, по праву обладания. Теодор же любил её, как наркотик — жадно, разрушительно, до потери пульса. --- **Теодор: Исповедь у зеркала** Теодор Нотт не спал третьи сутки. Стоя перед высоким зеркалом в своей гостиной, он рассматривал своё отражение и видел в нём монстра. Но монстра, который не хочет исцеления. — Ты дрожала, — прошептал он своему отражению, но думал о ней. — Твои губы дрожали, когда я подошёл. Это был не только страх, Гермиона. Он провёл пальцами по стеклу, будто касаясь её лица. Четвёртый курс. Ему было пятнадцать. Отец только что пригрозил проклясть его, если он не переведётся на факультет Слизерина (как будто у него был выбор). Мать молча пила успокоительное и смотрела в окно. А в классе Древних рун сидела она. Грейнджер. Он запомнил тот день до мелочей. На ней была форма, немного великоватая, рубашка выбилась из-под пояса. Она злилась на что-то и шепталась с Патил. А потом начала писать. Её пальцы сжимали перо с такой страстью, с такой отдачей, будто от этого конспекта зависела судьба магического мира. Теодор тогда впервые за год улыбнулся. Искренне. Сам себе. С этого момента началась коллекция. Он собирал её взгляды, как другие собирают карточки шоколадных лягушек. Он знал, что она ненавидит, когда её перебивают, что говорит во сне на английском и немного на латыни, что у неё родинка на левом плече, которую она прячет под мантией. После войны он нанял частного детектива, чтобы найти её. Узнав, что она выходит замуж за Уизли, Теодор пропил неделю в Лютном переулке. А потом купил этот дом. Напротив. Первые месяцы он просто смотрел. Мастурбировал, глядя, как она ходит по дому в коротких пижамах, как заправляет постель, как завтракает. Это было унизительно. Это было божественно. Но потом ему стало мало. Он хотел не просто видеть — он хотел, чтобы она *знала*, что её видят. Чтобы страх в её глазах смешался с чем-то тёмным и запретным. — Я сделаю так, что ты сама придёшь ко мне, — пообещал он её фотографии на чердаке. — Ты будешь ненавидеть себя за это. Но придёшь. --- **Гермиона: Ночь принятия** Прошла неделя после встречи на чердаке. Гермиона перестала спать. Она ложилась рядом с Роном, закрывала глаза и видела перед собой только Теодора. Его губы в миллиметре от её губ. Его шёпот: «Ты пришла ко мне». Она пробовала логику. Он преступник. Он сталкер. Её реакция — просто шок, просто синдром жертвы, просто адреналин. Но логика разбивалась о физиологию. Каждый раз, когда она думала о нём, низ живота наполнялся тянущей, сладкой тяжестью. Однажды ночью Рон попытался заняться с ней любовью. Она позволила. Лежала и смотрела в потолок, пока он двигался в ней, тяжело дыша и бормоча что-то нежное. И вдруг поняла — она представляет, что это не рыжие волосы касаются её лица, а тёмные, гладкие, пахнущие дымом. Она представляет, что эти руки, сжимающие её бёдра, — не веснушчатые и добрые, а бледные, аристократичные, с длинными пальцами, которые, наверное, умеют не только держать палочку. — О Господи, — выдохнула она, и Рон принял это за стон удовольствия. Когда он уснул, Гермиона ушла в ванную и долго смотрела на себя в зеркало. Щёки горели. Зрачки были расширены. Она прижала ладонь к груди — сердце колотилось, как бешеное. — Что ты со мной делаешь, Нотт? — прошептала она. — Ты даже не прикасаешься ко мне, а я уже... Она не договорила. Мысль была слишком постыдной. --- **Вуайеризм: Обратная сторона** Теодор заметил изменения в ней сразу. Вуайерист со стажем, он читал её язык тела лучше, чем она сама. Вот она выходит в сад за травами. Раньше двигалась резко, деловито. Теперь медлит. Стоит спиной к его дому слишком долго. Поправляет волосы так, чтобы шея была открыта. Вот она в лаборатории. Работает, но то и дело поднимает голову и смотрит в сторону его чердака. Не с вызовом. С вопросом. Одну ночь он решил провести эксперимент. Он не вышел к окну. Весь вечер просидел в кресле с книгой, не включая света, не подходя к наблюдательному пункту. И увидел, как она мечется по дому. Гермиона подходила к окну гостиной, к окну спальни, к окну лаборатории — и везде искала его. А когда не находила, на её лице появлялось выражение... разочарования. Теодор рассмеялся в темноте. Смех вышел хриплым, почти безумным. — Попалась, девочка, — прошептал он. — Ты зависима от моего взгляда так же, как я зависим от тебя. --- **Первое прикосновение** Случай (или магия) столкнул их в Лютном переулке через две недели. Гермиона покупала ингредиенты для зелий. Она зашла в лавку, где торговали редкими травами, и нос к носу столкнулась с Теодором, выходящим из подсобки. Он был одет в дорогое чёрное пальто, волосы убраны назад. Выглядел не как безумный сталкер, а как наследник древнего рода, каким и являлся. — Миссис Уизли, — его губы тронула лёгкая усмешка. — Какая встреча. — Нотт, — выдавила она, чувствуя, как воздух в лёгких заканчивается. Он шагнул ближе. Слишком близко для приличий. В лавке никого не было, кроме сонного продавца за прилавком. — Ты искала меня в окнах, — тихо сказал он, не спрашивая, утверждая. — Я видел. Ты хотела, чтобы я смотрел. — Нет, — выдохнула она, пятясь к стеллажу с банками. — Да, — он упёрся рукой в полку возле её головы, точно так же, как тогда на чердаке. — Твои соски твердеют, когда ты чувствуешь мой взгляд. Я вижу это даже через твою дурацкую гриффиндорскую кофту. Краска залила её лицо. Она хотела ударить его, но рука не поднималась. — Заткнись, — прошептала она. — Заставь, — ответил он, наклоняясь. И тогда случилось то, чего не ожидал ни один из них. Гермиона схватила его за отвороты пальто и притянула к себе. Их губы встретились в поцелуе, который нельзя было назвать нежным. Это было столкновение. Голод. Злость. Желание. Теодор зарылся рукой в её волосы, сжимая их у затылка так, что стало больно, и углубил поцелуй. Вкус её губ был слаще, чем он представлял в тысячах своих фантазий. Она ответила ему с той же жадностью, кусая его нижнюю губу до крови. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Теперь ты понимаешь? — спросил он, касаясь лбом её лба. — Понимаешь, почему я не могу остановиться? — Это ничего не меняет, — прошептала она, но руки её всё ещё сжимали его пальто. — Ещё как меняет, — он провёл большим пальцем по её припухшей нижней губе. — Ты только что изменила Рону. Не телом. Мыслью. А это, Гермиона, страшнее. Потому что мысли принадлежат только тебе. Она отшатнулась, будто обожглась. — Я не хотела... — Хотела. И хочешь до сих пор, — он смотрел на неё с торжеством и болью одновременно. — Иди домой. К мужу. Но знай — каждый раз, закрывая глаза в его объятиях, ты будешь вспоминать мой вкус. Она выбежала из лавки, спотыкаясь. Всю дорогу до дома её трясло. Она тёрла губы тыльной стороной ладони, пытаясь стереть следы его поцелуя, но чувствовала только жар. Рон встретил её на пороге с поцелуем. И Гермиона впервые в жизни отшатнулась от мужа. — Что с тобой? — удивился он. — Простудилась, кажется, — соврала она, пряча глаза. Ночью, лёжа в постели, она смотрела в тёмное окно и ждала. Ждала, когда на чердаке напротив зажжётся свет. Он зажёгся ровно в час ночи. Силуэт Теодора появился в проёме. Она не отвернулась. Она смотрела на него, пока Рон спал, и её рука медленно скользнула под одеяло, ниже живота. — Ты победил, — прошептала она в темноту. — Я ненавижу тебя за это. И закрыла глаза, представляя его руки вместо своих. Теодор видел. Конечно, он видел всё в свой мощный объектив. Он видел движение её руки под одеялом, видел, как выгнулась её спина, как закусила губа палец, чтобы не застонать. Он прислонился лбом к холодному стеклу и улыбнулся. Безумной, торжествующей, обречённой улыбкой. — Добро пожаловать в мой ад, Гермиона Грейнджер. Здесь теперь тесно вдвоём.