Чужие среди своих

Две недели назад. Где-то в лесах Индианы. Они шли уже пятый день. Пятый день с того момента, как Нэнси оттащила его от тела мамы. Пятый день, как мир превратился в сплошную серую муть, в которой не было ни начала, ни конца. Пятый день, как внутри у Уилла зияла дыра — черная, холодная, бесконечная, и ветер воспоминаний завывал в ней так громко, что хотелось заткнуть уши и никогда больше ничего не слышать. Он почти не помнил первые часы. В памяти остались только обрывки: чьи-то руки, тащащие его вперед, ветки, хлещущие по лицу, собственные ноги, подкашивающиеся на каждом шагу, будто он шел не по земле, а по чему-то зыбкому, вязкому. И тупая, высасывающая пустота в груди — там, где раньше билось сердце. Теперь там было только это. Пустота, которая не позволяла ни думать, ни чувствовать, ни плакать. Он пришел в себя только к вечеру того же дня. Сознание вернулось резко, как удар. Сначала запах — сырость, ржавчина, холодный металл. Потом звук — хлюпанье воды под ногами, чей-то приглушенный голос, треск костра. Потом боль — во всем теле, от макушки до кончиков пальцев, тупая, ноющая, неотступная. Они остановились на ночлег в какой-то старой дренажной трубе под дорогой. Холодная вода хлюпала под ногами, но это было безопаснее, чем открытый лес. Стены смыкались над головой, давя, напоминая, что они теперь не люди, а звери, которые прячутся в норах. Майк и Джонатан, знакомые друг с другом с тех пор, как себя помнили, натаскали сухих веток и развели крошечный костерок у самого входа. Они работали слаженно, понимая друг друга без слов — кивок, взгляд, и один уже тащит ветки, а другой раскладывает их так, чтобы дым уходил наружу, а тепло оставалось. Уилл сидел, привалившись спиной к ржавому металлу трубы. Холод пробирался сквозь куртку, заставляя мышцы мелко дрожать, но он не чувствовал холода. Он смотрел в одну точку — туда, где пламя лизало сырые ветки, и видел не огонь. Видел другое пламя. Тот свет, который погас навсегда. Перед глазами до сих пор стояло лицо мамы. Не то, которое он знал пятнадцать лет — уставшее, но теплое, с морщинками у глаз, когда она смеялась. Другое. Последнее. Её глаза, широко распахнутые, смотрели прямо на него из-под тела твари, и в них не было страха. Только любовь. Такая огромная, такая всепоглощающая, что она заполнила собой всё вокруг, даже этот ад. Её губы шевелились в беззвучном «живи», и он видел каждое движение, каждую складку, каждую трещинку на пересохших губах. Он закрыл глаза, и это лицо стало еще ярче, еще отчетливее, врезанное в обратную сторону век раскаленным железом. — Уилл. Голос Джонатана вырвал его из оцепенения. Брат сидел рядом — такой знакомый, такой родной, что у Уилла перехватило дыхание. Джонатан смотрел на него тем взглядом, который Уилл знал с детства: старший брат, который всегда защищал, всегда прикрывал, всегда был рядом. Сейчас в этом взгляде была такая боль, что Уилл едва узнал его. — Надо поесть, — Джонатан протянул ему половину консервной банки с какими-то бобами. Руки у него дрожали — то ли от холода, то ли от страха. — Прости, это всё, что осталось. Уилл посмотрел на банку. Бобы плавали в мутной жидкости, пахли металлом и чем-то кислым. Желудок скрутило, и к горлу подкатила горячая, обжигающая тошнота. Он мотнул головой, и этот жест отозвался болью в шее — мышцы затекли от долгого оцепенения. — Не могу. — Можешь, — Джонатан сунул банку ему в руки. Металл обжег холодом ладони. Брат накрыл его руки своими, и тепло его пальцев было таким неожиданным, таким человеческим, что Уилл вздрогнул. — Мама хотела, чтобы ты жил. Значит, будешь жить. А для этого нужно есть. Ты слышишь меня, Уилл? Нужно. При упоминании мамы у Уилла дернулось лицо. Он хотел что-то сказать, хотел закричать, что не может, что кусок в горло не лезет, что каждое слово о ней — как нож в грудь. Но голос сорвался, превратился в хрип, и вместо слов из горла вырвался только сдавленный, жалкий всхлип. Джонатан обнял его. Просто притянул к себе и обнял, как в детстве, когда Уилл разбивал коленку или боялся грозы. Крепко, до хруста в ребрах, до боли в плечах. От него пахло потом, дымом и тем особым запахом, который Уилл всегда называл «запахом дома» — смесь стирального порошка, старой кожи и чего-то еще, неуловимого, родного. Уилл уткнулся лицом ему в плечо и беззвучно затрясся. Слез не было — они кончились еще там, на заправке, выплакались все, до последней капли. Была только дрожь, крупная, неконтролируемая, нечеловеческая, от которой сводило мышцы, стучали зубы и казалось, что тело сейчас развалится на части. — Я здесь, — тихо сказал Джонатан, гладя его по спине. Рука двигалась медленно, тяжело, но ритмично — вверх-вниз, вверх-вниз. — Я рядом. Мы справимся. Слышишь? Мы справимся. Я не оставлю тебя. Никогда. Майк, сидевший у входа, где тускло тлел костер, подполз ближе. Его лицо было бледным, глаза красными, как будто он тоже плакал, но скрывал это. Он не сказал ни слова. Просто молча обнял Уилла с другой стороны, прижался щекой к его плечу и замер. Его дыхание было горячим, прерывистым, и Уилл чувствовал, как дрожат его ресницы. Они дружили с детства. С тех самых пор, как Уилл впервые вышел во двор в пять лет — худой, вихрастый, с огромными испуганными глазами, — а Майк, который жил в соседнем доме и был на полгода старше, сразу подошел к нему, сунул руки в карманы и спросил: «Будешь моим другом?» Словно это было самое важное в мире. Уилл тогда кивнул, и с того дня они были не разлей вода. Делили игрушки, секреты, наказания за разбитые окна. Вместе воровали печенье из буфета, вместе получили первые двойки, вместе переживали первые влюбленности. Майк всегда был рядом. Даже когда Уилл замыкался в себе, уходил в свой мир рисунков и комиксов, Майк сидел рядом, молчал и просто был. И сейчас, когда мир рухнул, когда от прежней жизни остался только пепел, Майк не знал, как помочь самому близкому человеку. Не знал слов, которые могли бы сделать боль меньше. Поэтому он просто был рядом. Обнимал, чувствуя, как Уилла трясет, и ждал, когда боль станет хоть немного легче. Потому что больше он ничего не мог сделать. — Мы справимся, — повторил он вслед за Джонатаном, и голос его дрогнул, сломался на середине. — Ты слышишь, Байерс? Мы всегда справлялись. Помнишь? Всегда. И сейчас справимся. Уилл поднял на него покрасневшие, опухшие глаза. Майк смотрел на него в упор, не отводя взгляда, и в этих глазах было всё: годы дружбы, общие воспоминания, тайны, которые они уносили в могилу, обещания, данные в песочнице, и та детская клятва, что они всегда будут вместе. Навсегда. — Ты не один, — тихо добавил Майк, и его голос звучал тверже, чем когда-либо. — Понял? Никогда не один. Даже если всё вокруг рухнет, я буду рядом. Я обещаю. Нэнси подсела с другой стороны, осторожно, боясь потревожить эту хрупкую, собранную из обломков тишину. Она взяла Уилла за руку — её пальцы были холодными и тонкими — и сжала их так крепко, что побелели костяшки. Она тоже была частью этой общей жизни — старшая сестра Майка, которая когда-то носила их обоих на закорках, когда они были маленькими, и рассказывала страшные истории перед сном, от которых они потом боялись выходить из комнаты. Карен, сидевшая у входа в трубу, обернулась на них. Тетя Карен — так Уилл звал её с детства. Она растила их бок о бок с Джойс, делила с ней заботы, радости, бессонные ночи, когда кто-то из мальчишек болел. Они были не просто соседями — они были семьей. Две матери, которые держались друг за друга, как стены одного дома. И теперь, глядя на сына погибшей подруги, она чувствовала, как сердце разрывается на части. В груди саднило так, будто она сама потеряла ребенка. Она смотрела на Уилла и видела Джойс — те же глаза, тот же изгиб бровей, ту же упрямую складку у губ. И боль была невыносимой. — Джойс бы не хотела, чтобы ты так убивался, — мягко сказала она, подходя и садясь рядом с ним. Голос её дрожал, но она старалась держаться. — Она хотела, чтобы ты жил. Чтобы ты был счастлив. Ради неё, Уилл. Мы сделаем всё, чтобы её желание исполнилось. Обещаю тебе. Уилл поднял на неё глаза. Тетя Карен. Столько лет она была частью его жизни, частью дома, частью того, что он называл «нормальным». И сейчас она сидела здесь, в грязи и холоде, и смотрела на него с такой любовью, что у него защипало в глазах. — Я постараюсь, — прошептал он. Губы не слушались, язык казался чужим. — Я постараюсь, теть Карен. Карен кивнула, и слеза скатилась по её щеке, оставляя светлую дорожку на покрытом копотью лице. Она прижала его к себе, и Уилл почувствовал, как она дрожит — так же, как и он. *** Следующие дни слились в бесконечную череду шагов. Они шли по лесам, обходя открытые пространства, прячась от шума и дыма. Где-то далеко стреляли, где-то кричали, но они держались подальше от всего, что пахло людьми. Люди теперь были опаснее, чем зараженные. Зараженные хотя бы не притворялись. Майк почти не отходил от Уилла. Он шёл рядом, иногда чуть впереди, иногда сбоку, но всегда так, чтобы Уилл мог видеть его в любой момент. Он не давил, не лез с разговорами, когда Уилл молчал, но и не давал ему провалиться в ту черную пустоту, которая ждала за краем сознания. Они всегда были рядом — в школе, во дворе, в приключениях, которые сами себе придумывали. И теперь, когда Уилл то и дело спотыкался, когда взгляд его становился стеклянным и он переставал реагировать на внешний мир, Майк вытаскивал его оттуда единственным способом, который знал: просто был рядом. Говорил. Молчал. Толкал вперед, когда Уилл останавливался посреди тропы и замирал, глядя в одну точку. Держал за руку ночью, когда тому снились кошмары, и он метался в спальнике, кричал, звал маму, а потом просыпался в холодном поту и долго не мог понять, где он и жив ли ещё. — Помнишь, как мы в третьем классе убежали искать сокровища? — спросил Майк как-то, когда они шли через особенно густой, сумрачный участок леса. Свет с трудом пробивался сквозь кроны, и вокруг было серо и тихо, как в забытом сне. — Нашли тогда старую покрышку в овраге и решили, что это клад. Целый день тащили её домой, по очереди, потому что она была тяжеленная. А родители потом ржали над нами неделю. Помнишь? Уилл слабо улыбнулся. Он помнил. Они тогда были не разлей вода — Майк и Уилл, два идиота, которые вечно влипали в истории. Джонатан спасал их из самых безнадежных ситуаций, Нэнси ругала, а мамы смеялись и говорили, что такая дружба — на всю жизнь. Тогда это казалось просто словами. Теперь он знал, что это правда. — А в седьмом классе, — продолжил Майк, заметив эту слабую улыбку, и в его голосе появилась надежда, — когда ты влюбился в ту девчонку из параллельного, а она даже имени твоего не знала? Я же тебе помогал записки писать. Ты потом полгода злился, что я слишком много восклицательных знаков ставил. Говорил, что это выглядит как бред сумасшедшего. — Ты ставил, — тихо ответил Уилл. Голос скрипел, как несмазанная дверь, но он говорил. — Двадцать штук в каждом предложении. Даже там, где не нужно. — Ну и что? — Майк усмехнулся, и в этой усмешке, горькой, но живой, проступил тот самый Майк, которого Уилл знал с детства. — Зато искренне! Она должна была понять, что я... что мы настроены серьезно. Они шли и вспоминали. Час за часом, день за днем, через поля, овраги и заброшенные дороги. Майк вытаскивал из памяти всё, что мог — смешные случаи, глупые ссоры, победы и поражения, — лишь бы Уилл не проваливался в ту черную пустоту, из которой так трудно было вернуться. Он говорил, пока не садился голос, пока губы не пересыхали. Он говорил, чтобы заполнить тишину, потому что в тишине Уилл начинал тонуть. А ночью, когда Уилл метался в спальнике, когда его лицо искажалось от ужаса, а из груди вырывались сдавленные, нечеловеческие крики, Майк садился рядом и будил его. Тряс за плечи, шептал в самое ухо, пока глаза Уилла не открывались — пустые, невидящие, полные того же ужаса, что и во сне. — Я здесь, — говорил Майк, сжимая его руку так, что кости хрустели. — Это просто сон. Я рядом. Ты не один. И Уилл верил. Потому что Майк всегда был рядом. С самого детства. С того дня во дворе, когда он подошел и спросил: «Будешь моим другом?» *** Нэнси и Джонатан держались вместе. Уилл замечал это краем глаза, но сил на наблюдения не было. Видел только, как брат смотрит на Нэнси — тем особенным взглядом, которого раньше никогда не было. Как её лицо освещается, когда Джонатан рядом. Как она улыбается ему — не той дежурной улыбкой, которую дарила всем, а настоящей, светлой, израненной, но живой. Это было теплое, светлое пятно в сером аду их новой жизни. Двое, которые нашли друг друга в аду и держались за эту связь, как за спасательный круг. Они шли рядом, иногда переговаривались, иногда просто молчали, но всегда были близко — плечо к плечу, рука к руке. Карен вела их вперед, ориентируясь по старым воспоминаниям, по карте, которую носила во внутреннем кармане куртки, прижатой к сердцу. Она ни разу не усомнилась, что найдет ту самую хижину, о которой рассказывал муж. Рассказывал давно, когда мир еще был цел, а будущее казалось бесконечным. «Если что — идите в лес, там есть место, там можно переждать». Она тогда смеялась над его паранойей. Теперь она благодарила его за каждое слово. — Еще немного, — повторяла она каждый вечер, когда они останавливались на ночлег. Её голос звучал устало, но твердо. — Завтра будем ближе. Я знаю. И они шли. Потому что выбора не было. Потому что остановиться означало умереть. А умирать никто не хотел — даже сейчас, когда мир рухнул и от прежней жизни остались только обломки. *** На десятый день пути они наткнулись на полуразрушенную церковь. Старое деревянное здание посреди леса дало им временный приют. Карен и Джонатан отправились на разведку — проверить, нет ли внутри зараженных, нет ли ловушек, нет ли других людей. А Майк с Уиллом остались ждать в главном зале. Они сидели на старой, скрипучей скамье, глядя на остатки витражей. Солнце уже клонилось к закату, и его косые лучи пробивались сквозь цветные стекла, рассыпая по полу разноцветные блики — красные, синие, золотые. Они падали на пыльные доски, на сломанные подсвечники, на забытый молитвенник, и на секунду казалось, что ничего страшного не случилось. Что сейчас войдет священник, зажгутся свечи, и всё будет как прежде. — Красиво, — тихо сказал Уилл. Голос его звучал отрешенно, словно он говорил сам с собой. — Ага, — согласился Майк. Он сидел, откинувшись на спинку скамьи, и смотрел на цветные блики на своих ладонях. — Знаешь, о чем я думаю? О том, что мы всё это переживем. Мы, Байерс. Потому что мы вместе. Потому что мы всегда были вместе и всегда будем. Уилл повернулся к нему. Майк смотрел вперед, на алтарь, но в его глазах была такая уверенность, такая непоколебимая вера в то, что он говорит, что Уилл почти поверил. Почти. — Ты правда так думаешь? — Я знаю, — Майк повернулся и посмотрел на друга в упор. — Мы с тобой столько всего пережили. Помнишь, когда мы в детстве заблудились в лесу? Нас искали полночи, а мы сидели под деревом и орали песни во все горло, чтобы не бояться. Мы тогда справились. И сейчас справимся. Мы справимся, потому что другого выбора нет. Уилл вспомнил. Ему было лет семь, Майку столько же. Они убежали играть в лес — дальше, чем разрешали, — и забрели слишком далеко. Темнота, холод, страх, который сковывал горло. А они сидели под старым дубом, прижавшись друг к другу, и пели дурацкие песни — про ковбоев, про космос, про всё, что приходило в голову, — потому что так было не так страшно. Потом их нашли родители — мама и тетя Карен. Мама тогда плакала и ругалась одновременно, обнимала его так крепко, что он не мог дышать. А тетя Карен дала им подзатыльники, а потом обняла обоих и сказала: «Больше никогда так не делайте, слышите? Никогда». — Мы справимся, — повторил Майк, и его голос был тверже камня. — Ты только держись. Пожалуйста, Уилл. Держись. Уилл кивнул. И впервые за долгое время — за эти десять дней, которые растянулись в вечность — он почувствовал, что внутри что-то отпускает. Не отпустило, нет. Боль никуда не ушла, она сидела в нем, свернувшись клубком, но теперь рядом с ней появилось что-то еще. Что-то теплое, живое. Надежда. На пятнадцатый день они дошли. Лес расступился, словно занавес, открывая поляну. И там, в окружении старых дубов, стояла она. Хижина. Старая, покосившаяся, с провалившейся крышей и заколоченными окнами. Но настоящая. Реальная. Дом. Карен ахнула и закрыла лицо руками. Её плечи затряслись — то ли от смеха, то ли от рыданий. Нэнси заплакала — тихо, беззвучно, слезы текли по её щекам, и она не вытирала их. Джонатан обнял её, прижал к себе, и они стояли так, не в силах двинуться с места. Майк и Уилл стояли рядом, глядя на хижину. Солнце садилось, и последние лучи золотили старые бревна, превращая их в что-то почти волшебное. — Смотри, Байерс, — тихо сказал Майк. Его голос дрожал, но он улыбался. — Наш новый дом. — Наш, — ответил Уилл, и это слово показалось ему самым правильным из всех, что он произносил за последние пятнадцать дней. Они вошли внутрь все вместе. Пыль, паутина, старая мебель, накрытая тряпками. Запах сырости и запустения. И еще один запах — едва уловимый, но такой знакомый. Запах дома. Запах того, что когда-то было у каждого из них и что они теперь должны построить заново. — Ну что, — Майк хлопнул Уилла по плечу, и этот жест был таким обычным, таким нормальным, что у Уилла защипало в глазах. — Будем обживаться, друг? — Будем, — ответил Уилл, и его губы сами собой сложились в улыбку. Впервые за много дней. Не такую, как раньше, — израненную, усталую, почти чужую. Но улыбку. Живую. *** Четыре дня назад. Уилл и Джонатан ушли за припасами на восток, туда, где по слухам была заброшенная ферма с консервами. Майк остался в хижине — помогал Карен чинить дверь и присматривал за Нэнси, у которой поднялась температура. Она лежала на самодельной койке, кутаясь в одеяла, и её горячечный взгляд следил за каждым движением Майка. Они должны были вернуться к вечеру. Прошел вечер. Наступила ночь. Утро. День. Майк считал часы. Он выходил на опушку леса и вглядывался в темноту между стволов, пока глаза не начинали слезиться. Он вслушивался в тишину, надеясь услышать шаги, голоса, хоть что-то. В голову лезли самые страшные мысли — он видел их, как наяву: зараженные, ямы, мародеры, — но он гнал их прочь, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Уилл сильный. Уилл справится. Он всегда справлялся, потому что они были вместе. Но сейчас Майк был здесь, а Уилл там. И это разрывало его изнутри. Каждую минуту, каждый час. Он чувствовал себя предателем за то, что остался, за то, что не пошел с ними, за то, что позволил Уиллу уйти без него. На третий день он услышал шаги. Майк выскочил из хижины, не чувствуя, как больно ударился коленом о косяк, и побежал в сторону леса. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В ушах шумела кровь. И он увидел его. Уилл выходил из-за деревьев, как призрак, как видение. Один. Он шел, спотыкаясь, хватаясь за стволы дрожащими руками, чтобы не упасть. Его одежда была изодрана в клочья, лицо — в грязи и запекшейся крови. Под левым глазом расплывался огромный синяк — лиловый, черный, желтый по краям. Губа рассечена, и кровь засохла коркой, потрескалась. Он прижимал одну руку к боку, и даже сквозь ткань куртки было видно, что там темное, влажное пятно, которое расползается с каждым его движением. И глаза. Его глаза. Пустые. Бесконечно пустые. Майк подхватил его в последнюю секунду — Уилл заваливался на бок, ноги его не держали, тело было тяжелым, чужим, ватным. Он чувствовал, как худое тело дрожит мелкой, нечеловеческой дрожью, как пальцы Уилла вцепляются в его куртку с такой силой, будто он падает в пропасть и хватается за последнюю ветку. — Уилл! — закричал Майк, чувствуя, как голос срывается на фальцет. — Уилл, смотри на меня! Смотри! Уилл поднял голову. Его губы шевельнулись, но звука не было. Только хрип, сухой, страшный хрип. Он прошептал что-то — одно слово, выдохнул его вместе с последними остатками сил. Майк наклонился, чтобы услышать, и кровь застыла в его жилах. — Джонатан... И Уилл потерял сознание. Его голова безвольно упала на грудь, тело обмякло, и если бы Майк не держал его, он бы рухнул на землю. *** Пламя костра плясало перед глазами, вырывая Уилла из воспоминаний. Он моргнул, возвращаясь в реальность, и холодный ночной воздух обжег легкие. Рядом сидели Нэнси, Майк и Карен. Джонатана не было. Уилл сжал кулон под футболкой так сильно, что край впился в ладонь, причиняя острую, живую боль. Боль помогала не проваливаться обратно. Майк смотрел на него через костер. В его глазах не было враждебности — Майк никогда не мог смотреть враждебно на Уилла, своего лучшего друга с пяти лет. Там была боль. И вопрос. Немой, отчаянный вопрос, который он боялся задать вслух, потому что ответ мог уничтожить их обоих. Что случилось, Уилл? Где Джонатан? Что с тобой произошло за эти три дня? Уилл отводил взгляд. Он не знал ответа. Правда не знал. Память о тех трех днях была черной дырой, в которой исчезало всё — звуки, образы, запахи. Иногда по ночам к нему приходили обрывки — чьи-то руки, темнота, хриплое дыхание, боль в боку, холод, — но когда он просыпался, оставалась только пустота. И страх. Дикий, животный страх, от которого перехватывало дыхание. Но он видел, как Майк смотрит на него. Видел эту боль, которую носил его друг, и знал: этот человек будет ждать. Будет ждать столько, сколько нужно, сколько потребуется. Потому что они друзья. Потому что они всегда были вместе. Потому что Майк не умел иначе. — Я вспомню, — прошептал Уилл так тихо, что звук его голоса растворился в треске костра, не долетев до остальных. — Я вспомню, Майк. Обещаю. Клянусь. Майк поймал его взгляд — тот самый взгляд, который они научились понимать без слов за годы дружбы — и кивнул. Один короткий, резкий кивок. Без слов. И в этом кивке было всё: доверие, надежда, боль, которую он носил в себе, и обещание, что они справятся. Как всегда справлялись. С самого детства. С того дня во дворе, когда один мальчик подошел к другому и спросил: «Будешь моим другом?»