Чужие среди своих

Костер догорал. Майк сидел у самого края круга света, который отбрасывали угасающие угли, и смотрел на спящего Уилла. Тот лежал на боку, поджав ноги к груди, — в позе, которую Майк помнил с детства. Так Уилл всегда сворачивался калачиком, когда ему снились кошмары. Когда они ночевали друг у друга, Майк не раз просыпался от того, что Уилл во сне толкался или тихо постанывал, выкрикивал какие-то слова, а потом затихал, прижимаясь к нему, как к единственному якорю в бушующем море страха. Сейчас Уилл спал тихо. Слишком тихо. Майк обвел взглядом хижину. Нэнси устроилась на одной из коек, укрытая старым одеялом, — её плечи мерно вздымались во сне. Даже во сне её лицо было напряжено, брови сдвинуты, будто она продолжала с кем-то спорить или от чего-то защищаться. Карен сидела, прислонившись спиной к стене у двери — она вызвалась дежурить первой, но усталость взяла свое, и она задремала, уронив голову на грудь. Её дыхание было тяжелым, прерывистым, как у человека, который даже во сне не может расслабиться. Тишину нарушало только потрескивание углей и далекий крик ночной птицы — резкий, одинокий, похожий на всхлип. Майк перевел взгляд обратно на Уилла. Четыре дня прошло с тех пор, как тот вернулся. Четыре долгих, бесконечных дня. Сто четырнадцать часов, если считать точно. А Уилл почти не разговаривал. Только смотрел в одну точку, сжимая под футболкой кулон, который Майк раньше не видел. Мамин, наверное. Или тот, что Джойс всегда носила на шее — Майк помнил эту тонкую цепочку, помнил, как она поблескивала, когда Джойс наклонялась над ними, проверяя, не жарко ли, не голодны ли. Где Джонатан? Этот вопрос сверлил мозг без остановки. Сверлил, как тупая, ржавая дрель, которая вгрызалась в череп изнутри и не давала покоя ни днем, ни ночью. Майк прокручивал в голове сотни вариантов, и каждый был хуже другого. Каждый оставлял во рту привкус железа и пепла. Может, они наткнулись на зараженных. Может, их было много — целая стая, которая вышла из-за деревьев, молчаливая и неумолимая. Может, Джонатан отвлек их на себя, закричал, побежал в другую сторону, чтобы Уилл успел скрыться. Может, он упал, сломал ногу, и Уилл не смог его вытащить — не хватило сил, не хватило времени, не хватило... А может, их поймали мародеры. Майк слышал о них — о людях, которые стали страшнее зараженных, которые убивали не ради выживания, а потому что забыли, что такое человечность. Майк сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие, болезненные следы. Он не замечал боли. Боль была где-то далеко, за той стеной тревоги, которая заполнила его целиком. Он знал Джонатана всю свою жизнь. Старший брат Уилла был для Майка кем-то вроде второго старшего брата — строгого, справедливого, немногословного, но всегда готового прийти на помощь. Когда Майк в детстве падал с велосипеда и разбивал коленку до крови, Джонатан тащил его домой на закорках и обрабатывал раны перекисью, пока родители были на работе. Когда Майк в тринадцать лет впервые влюбился и не знал, что делать со своим сердцем, которое колотилось при виде девчонки из параллельного класса, Джонатан давал советы — неловкие, но искренние. Они не были кровными родственниками. Но Джонатан был семьей. Был частью того дома, того мира, который рухнул. А теперь его нет. И Уилл — лучший друг, человек, которого Майк знал лучше всех на свете, с которым делил каждую тайну, каждую радость, каждую слезу, — молчит. Смотрит сквозь него пустыми, остекленевшими глазами и молчит. А в этой тишине, в этом молчании, Майк чувствовал, как между ними вырастает стена — невидимая, но осязаемая, холодная, как лед. Что случилось там, в лесу? В голову лезли самые страшные мысли. Майк пытался их гнать, но они возвращались снова и снова, как зараженные, которые не знают усталости. Особенно одна. Самая страшная. Та, которую он боялся додумать до конца, до последней, убийственной буквы. *А что, если Джонатан заразился?* Майк зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули красные, пульсирующие круги. Он пытался прогнать видение, но оно врезалось в сетчатку, как раскаленное клеймо. Он видел зараженных. Видел, во что они превращаются. Видел, как пустые, молочные глаза смотрят на мир, в котором нет ничего, кроме голода. Видел, как лица, которые когда-то знали и любили, искажаются, превращаясь в безжизненные маски. Если Джонатан заразился... Если Уиллу пришлось... Нет. Нет, он не мог. Уилл не смог бы. Это же его брат. Его старший брат, который защищал его всю жизнь. Который держал его за руку в темноте. Который прикрыл своим телом, когда мир рухнул. Уилл скорее позволил бы себя убить, чем поднял руку на Джонатана. Разве нет? Майк открыл глаза. Ладони болели — там, где ногти разодрали кожу. Он посмотрел на свои руки и увидел кровь. Капли выступили на пересечении линий судьбы, ума, сердца — всех этих глупых, ненужных линий, которые рисовали на ладонях, когда мир был другим. Он снова посмотрел на Уилла. Тот во сне нахмурился, дернул плечом. Губы его шевельнулись, выдыхая что-то неслышное. Наверное, опять кошмар. Тот самый, из которого он просыпался с криком, но потом не мог вспомнить, что ему снилось. — Что случилось, Байерс? — прошептал Майк одними губами. Голос не слушался, превращая шепот в едва слышное дыхание. — Что ты видел там? Ответа не было. Тишина давила на уши, тяжелая, вязкая, как смола. Усталость взяла свое. Майк сам не заметил, как веки отяжелели, превратившись в свинцовые плиты. Голова начала клониться к груди, мышцы шеи ныли от напряжения. Он еще боролся какое-то время, вглядываясь в темноту за окнами, вслушиваясь в ночные звуки — каждый шорох заставлял сердце биться чаще, но вокруг было тихо. Слишком тихо. Тело требовало отдыха. Оно было не согласно ждать, не согласно бодрствовать, не согласно сражаться с невидимым врагом, который прятался в голове. Он провалился в сон незаметно — как в черную, ледяную воду, которая сомкнулась над головой, не давая сделать вдох. **Сначала был свет.** Яркое летнее солнце, лучи, пробивающиеся сквозь листву, падающие на траву золотыми монетами. Воздух был густым, сладким, пахло нагретой корой деревьев и цветущей сиренью. Майк моргнул, оглядываясь. Старый двор на их улице — тот самый, где они играли все детство, где каждый куст, каждая доска в заборе были знакомы до последней трещинки. Качели, которые скрипели на ветру, покосившийся забор, который папа Уилеров все собирался починить, кусты сирени, под которыми они прятали свои сокровища. — Майк! Майк, смотри, что я нашел! Голос Уилла. Маленького Уилла — лет семи, с вечно взлохмаченными вихрами, которые никогда не укладывались, с огромными, карими, сияющими глазами, в которых отражалось всё небо. Майк посмотрел вниз и увидел свои руки — маленькие, детские, с царапинами на коленках, которые еще не зажили после вчерашнего падения с велосипеда. Он снова был ребенком. Он снова был там, где всё было правильно. — Ну чего там? — спросил он, подбегая. Сердце колотилось от предвкушения, от радости, от того, что Уилл был рядом, живой, настоящий, и мир был целым. Уилл сидел на корточках у кустов и раздвигал листья осторожно, бережно, как самую большую драгоценность. В траве лежал ежик — маленький, смешной, с блестящими глазками-бусинками, которые испуганно смотрели по сторонам. Он фыркал, свернуться до конца не решался, но уже был готов защищаться. — Ого! — выдохнул Майк, приседая рядом на корточки, чувствуя, как трава щекочет колени. — Настоящий? — Ага! — Уилл сиял. Сиял так, как умел только он — всем лицом, каждой веснушкой, каждой прядью непослушных волос. — Я его нашел! Он под кустом сидел, я думал — камень, а он живой! Они сидели и смотрели на ежика, боясь дышать, боясь спугнуть это маленькое, живое чудо. А потом из дома вышли мамы — Джойс и Карен. Они стояли на крыльце, опершись на перила, и смеялись, глядя на мальчишек. Их смех был теплым, как летний воздух, он разливался по двору, и всё вокруг становилось еще светлее, еще правильнее. — Опять вы с Уиллом вляпались в историю? — крикнула Карен, притворно строгая, но глаза её смеялись. — Мы ежика нашли! — заорал Майк в ответ, вскакивая на ноги. — Настоящего! Уилл схватил Майка за руку — маленькой, горячей ладошкой, в которой чувствовалось всё его доверие, вся его любовь, — и они побежали к дому. Солнце светило ярко, трава была зеленой, а мамы стояли на крыльце и ждали их. Ждали, чтобы обнять, похвалить, а может, и поругать за то, что опять вымазались в земле. Это был счастливый день. Один из многих. Один из тех, которые казались обычными, а теперь — теперь они горели в памяти, как звезды, которые вот-вот погаснут навсегда. **Картинка поплыла.** Майк моргнул, и мир изменился. Теперь он видел их подростками — лет тринадцать-четырнадцать, с длинными руками и ногами, которые еще не привыкли к новому росту, с голосами, которые ломались в самый неподходящий момент. Они сидели в комнате Уилла, разложив на полу комиксы. Книги с выцветшими обложками, которые они читали по сто раз, но все равно перечитывали снова, потому что в этих историях герои всегда побеждали, а зло всегда было побеждено. Джонатан зашел, не постучавшись — он никогда не стучался, для него это тоже был дом, — и бросил им пачку чипсов на колени. — Не сдохните с голоду, мелюзга, — сказал он, но в голосе не было злобы. Только усталая, старшая нежность. — Мы не мелюзга! — возмутился Майк, отрываясь от комикса. Чипсы хрустнули у него под локтем. — А кто? — Джонатан усмехнулся, и в этой усмешке была вся его суть — насмешливая, но добрая, защищающая. Он подошел и взъерошил Майку волосы, сильно, по-братски, так, что они встали дыбом. — Для меня вы всегда будете мелюзгой. Я старше, смиритесь. И чипсы не прячьте, я еще принесу. Уилл засмеялся. Так искренне, как умел только он — запрокидывая голову, зажмуриваясь, всем телом. Смех его был заразным, и Майк не удержался, засмеялся тоже. Они сидели на полу, в комнате, заваленной комиксами и старыми журналами, и смеялись, потому что Джонатан был рядом, потому что чипсы были вкусными, потому что они были живы, и впереди была целая жизнь. Майк поймал себя на мысли, что счастлив. Рядом лучший друг, его брат, который как свой, и впереди — всё. Они были вместе. Они были целы. **Свет померк.** Майк стоял в лесу. Он не знал, как здесь оказался, но ноги приросли к земле, а сердце провалилось куда-то вниз, в холодную пустоту. Вокруг было темно — не той тихой, мирной темнотой, когда звезды светят сквозь листву, а той, черной, густой, которая давит на глаза и не дает дышать. Ветер шевелил листву, и в этом шелесте слышались чужие голоса. Нет, не голоса — хрипы. Низкие, горловые, полные голода. Зараженные. Майк попятился, но ноги увязали в листве, не слушались, отказывались бежать. Листва была мокрой, липкой, она облепляла лодыжки, тянула вниз, в землю. А хрипы становились все громче, все ближе, они окружили его со всех сторон, и темнота между деревьями шевелилась, дышала, ждала. И вдруг из-за деревьев вышел ОН. Джонатан. Сердце Майка пропустило удар, потом забилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Но это был не тот Джонатан, которого Майк знал. Не тот, кто взъерошивал ему волосы и называл мелюзгой. Лицо было бледным — не просто бледным, а белым, как мел, как снег, как смерть. Глаза — пустые, мутные, затянутые молочной пеленой, в которой не было ни мысли, ни чувства, ни узнавания. Изо рта сочилась темная, густая жидкость, стекала по подбородку, капала на одежду. Он двигался дергано, неестественно, выворачивая суставы под немыслимыми углами, и каждый его шаг сопровождался хрустом — сухим, страшным, похожим на треск ломающихся костей. — Джонатан... — прошептал Майк, и голос его сорвался, превратился в тонкий, жалкий писк. Зараженный — тварь, которая когда-то была Джонатаном — шагнула к нему. Один шаг. Второй. Глаза-бельма смотрели сквозь Майка, туда, где теплилась жизнь, и в этом взгляде было только одно: голод. А потом из-за спины зараженного вышел Уилл. Майк узнал его не сразу. Он был весь в крови — лицо, руки, одежда. Кровь запеклась на щеках, засохла под ногтями. В правой руке он сжимал пистолет, и рука эта дрожала так сильно, что оружие ходило ходуном, описывая нервные, рваные круги. Лицо Уилла было мокрым от слез, глаза — красными, опухшими, полными такой боли, что Майку захотелось зажмуриться, чтобы не видеть. — Прости, — услышал Майк его голос. Слабый, надломленный, чужой. — Прости, Джонатан… Прости меня, пожалуйста… Зараженный повернулся к Уиллу. Зашипел — низко, протяжно, угрожающе. Его тело дернулось, готовясь к прыжку. Уилл поднял пистолет. Поднял медленно, будто ствол весил тонну, будто каждое движение давалось ему с нечеловеческим усилием. Он целился в брата. В ту тварь, которая когда-то была его братом. — Прости, — повторил он, и голос его сломался, превратившись в беззвучный плач. Грохот выстрела разорвал тишину. *** Майк вскочил, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках тяжелыми, болезненными ударами. Руки дрожали, по спине катился холодный, липкий пот, пропитывая одежду. Он дико огляделся, не понимая, где находится, не понимая, где сон, а где явь. Хижина. Костер. Ночь. Сон. Это был всего лишь сон. Майк перевел дыхание, пытаясь унять бешеный ритм сердца. В груди саднило, в горле пересохло, язык казался чужим, распухшим. Угли костра все еще тлели, давая скудный, красноватый свет, который плясал на стенах хижины, отбрасывая длинные, искаженные тени. Карен спала у двери, свернувшись в неудобной позе, её лицо в свете углей казалось старым, изможденным. Нэнси — на койке, её одеяло сползло на пол, но она не просыпалась. А Уилл... Уилл лежал на том же месте, свернувшись калачиком. Он спал. Лицо его было спокойным, даже расслабленным — такого спокойствия Майк не видел на его лице уже много дней. Никаких кошмаров. Никаких метаний. Никаких криков. Как будто он просто был в отключке, как будто сознание покинуло его тело, оставив только оболочку. Майк смотрел на него и не мог отвести взгляд. В голове пульсировала одна картина: Уилл, дрожащей рукой поднимающий пистолет, и выстрел. Громкий, оглушительный, необратимый. Это просто сон, — сказал он себе, сжимая виски ладонями, пытаясь унять дрожь. — Просто сон. Этого не было. Не могло быть. Но откуда-то из глубины души, из того темного, липкого места, где прячутся самые страшные страхи, поднимался холодный, ледяной ужас. А что, если это не просто сон? А что, если подсознание докопалось до правды? А что, если Уиллу действительно пришлось... Майк затряс головой, сильно, до хруста в шее, прогоняя мысль. Нет. Уилл не смог бы. Он любил Джонатана больше всех на свете. Он бы скорее сам дал себя убить, чем поднял руку на брата. Но взгляд упал на руку Уилла, которая во сне лежала поверх одеяла. Пальцы сжимали кулон — тот самый, мамин. Сжимали так сильно, что металл врезался в кожу, оставляя глубокие, красные полосы. А чуть выше, на запястье, Майк разглядел в тусклом свете углей темные, багровые полосы — синяки. Следы от чьих-то пальцев. Чьих-то сильных, жестких пальцев, которые сжимали его руку. Чьих? Он не знал. Майк откинулся обратно на свое место, прислонившись спиной к холодной стене. Он уставился в потолок, где плясали отблески умирающего огня, и пытался дышать ровно. Сон не шел. Перед глазами стояла картина: Уилл с пистолетом, зараженный Джонатан и выстрел. Выстрел, который прозвучал в тишине леса, в темноте, где никто не мог увидеть и никто не мог помочь. Он попытался дышать ровнее. Считал про себя. Вспоминал хорошее — их детство, ежика в траве, комиксы на полу, мам на крыльце. Но кошмар возвращался снова и снова, прокручиваясь в голове на бесконечном повторе, как заезженная пластинка, из которой нельзя вытащить иглу. Через полчаса, через час, через вечность — Майк перестал следить за временем — он сдался. Он сел, подбросил сухих веток в костер и уставился на просыпающееся пламя, которое жадно лизало новую пищу, разгораясь, разгоняя тени по углам. Рядом заворочался Уилл. Майк замер, не дыша. Уилл открыл глаза — медленно, тяжело, будто веки были налиты свинцом. Он моргнул, глядя на огонь, потом перевел взгляд на Майка. В его глазах была та самая пустота, которая появилась там, на опушке, когда он вернулся один. — Ты чего не спишь? — спросил он хрипло, и голос его звучал как скрежет ржавого металла. Майк посмотрел на него. В полутьме, при свете разгорающегося костра, лицо Уилла казалось совсем юным, почти детским. И таким беззащитным, таким хрупким, что у Майка сжалось сердце. Таким, каким он помнил его в детстве — испуганным, но доверчивым, готовым верить, что всё будет хорошо. — Кошмар приснился, — ответил он коротко, отводя взгляд. Не мог смотреть в эти глаза. Не мог. Уилл кивнул, как будто понимал. Как будто знал, о каких кошмарах идет речь. Помолчал. В хижине было тихо, только угли потрескивали да Нэнси вздохнула во сне. А потом Уилл сказал тихо, почти неслышно: — Мне они тоже снятся. Майк замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще. Он осторожно, боясь спугнуть, спросил: — О чем? Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Он хотел забрать их обратно, но было поздно. Вопрос повис в воздухе, тяжелый, острый, как лезвие ножа. Уилл долго молчал. Так долго, что Майк уже решил — не ответит. Он смотрел на огонь, и в его глазах плясали отблески пламени, то разгораясь, то угасая. Его лицо было неподвижно, но Майк видел, как двигался кадык, когда Уилл сглатывал. Как напряглись мышцы челюсти. Как пальцы на одеяле сжались, вцепились в ткань. — Не помню, — наконец ответил он. Голос был пустым, ровным, безжизненным. — Просыпаюсь — и не помню. Только... — он запнулся, и в этом запинании Майк услышал что-то, что заставило его внутренности сжаться в узел. — Только чувство. Как будто... как будто я сделал что-то ужасное. И не могу это исправить. Майк хотел спросить еще. Хотел надавить, вытрясти правду, узнать наконец, что случилось с Джонатаном. Вопрос рвался наружу, жег горло, требовал ответа. Где он, Уилл? Что ты сделал? Что случилось в том лесу? Но посмотрел на Уилла — на его осунувшееся лицо, темные круги под глазами, которые стали еще глубже, на разбитую, заживающую губу, на руки, которые дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью — и промолчал. Слова застряли в горле, превратились в ком, который невозможно было проглотить. — Спи, — сказал он вместо этого, и голос его прозвучал мягче, чем он ожидал. — Еще рано. Мы... мы поговорим завтра. Если захочешь. Уилл кивнул — слабо, устало — и снова закрыл глаза. Через несколько минут дыхание его стало ровным, глубоким — он провалился обратно в сон, оставив Майка одного с его вопросами. А Майк так и сидел у костра до самого рассвета. Смотрел на огонь, слушал ночные звуки — скрип веток, далекий крик птицы, тяжелое дыхание спящих — и думал. Думал о Джонатане, который стал для него вторым братом. Думал о Уилле, который молчал и носил в себе что-то такое тяжелое, что оно могло раздавить его. Думал о том выстреле во сне — выстреле, который, возможно, был не сном. Правда может оказаться страшнее любого кошмара. Он это знал. Знал с того дня, как мир рухнул, как мама Уилла осталась на той заправке, а они побежали в лес. Но он знал и другое: он все равно должен её узнать. Ради Джонатана. Ради Уилла. Ради их дружбы, которая длилась с пяти лет и которая сейчас висела на волоске — тонком, хрупком, готовом оборваться в любую секунду. Когда за окнами начало сереть — сначала едва заметно, серой полосой на горизонте, потом все ярче, все настойчивее, — Майк перевел взгляд на спящего Уилла. — Я узнаю, — прошептал он одними губами, беззвучно, чтобы не разбудить остальных. — Что бы там ни было, я узнаю. И помогу тебе. Потому что мы друзья. Потому что мы всегда были вместе. Потому что... потому что я не могу тебя потерять, Байерс. Не могу. Уилл во сне вздохнул и что-то пробормотал — одно слово, неразборчивое, смазанное. Майк не разобрал, что именно. Но ему показалось, в этом бормотании прозвучало имя. Короткое, знакомое, от которого кровь застыла в жилах. Джонатан. Майк сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в уже поврежденную кожу, и отвернулся к окну, где разгорался новый день. Серый, хмурый, полный неизвестности. Новый день начинался. И Майк знал одно: он не отступит. Он будет рядом, сколько бы это ни заняло времени. Он будет ждать, пока Уилл не заговорит, пока правда не выйдет наружу. Он дождется. Как всегда, ждал. С самого детства. С того дня во дворе, когда маленький мальчик с огромными глазами посмотрел на него и сказал: «Будешь моим другом?» — Буду, — прошептал Майк в утренний сумрак. — Всегда буду. Что бы ни случилось.