Один в поле не воин

Прошел месяц. Тридцать бесконечно длинных дней и тридцать еще более длинных ночей. Месяц оглушающего молчания Хюррем, нарушаемого лишь ее тихими слезами. Месяц монологов Сулеймана, его разговоров с пустотой, с ее отвернувшимся лицом. Месяц непрекращающейся, мучительной боли, которая стала фоном их существования. Сулейман, как и всегда, сидел у ее постели. Вечерние тени сгущались в углах покоев. Он держал ее тонкую, прохладную руку в своих ладонях, перебирая ее пальцы, словно пытаясь согреть их своим теплом. Он рассказывал ей о детях, о том, как Джихангир делает успехи в учебе, как Михримах вышила новую скатерть для его покоев, как Баязид снова поссорился с Селимом. А Мехмед преуспел в фехтовании. Он говорил тихо, монотонно, не ожидая ответа, просто чтобы заполнить тишину своим голосом, чтобы она знала, что не одна. Внезапно он почувствовал слабое ответное движение. Ее пальцы дрогнули и едва ощутимо сжали его руку. Сулейман замер, боясь дышать. Это был первый осознанный жест за весь этот кошмарный месяц. Он поднял глаза на ее лицо. Она медленно повернула голову. Ее взгляд, обычно расфокусированный и устремленный в никуда, теперь был направлен прямо на него. В глубине ее зеленых, потускневших от слез глаз, он увидел проблеск сознания. Она смотрела на него. Она видела его. Сердце султана забилось от радости и надежды. Неужели она возвращается? Неужели этот ужас заканчивается? — Хюррем? — позвал он, его голос дрогнул. — Моя любовь, ты меня слышишь? Он уже был готов улыбнуться, позвать лекарей, объявить всем, что его госпожа пришла в себя. Но ее глаза, только что казавшиеся осмысленными, резко наполнились свежими слезами. Крупные капли покатились по впалым щекам. Ее губы задрожали, и она произнесла первые за месяц слова. Голос был хриплым, слабым, словно неиспользованный и забытый. — Сулейман… — прошептала она, и в этом единственном слове было столько боли, что у него защемило в груди. — Мне… мне очень больно… — ее голос сорвался, превратившись в сдавленный всхлип. — Живот… он болит так, что… у меня больше нет сил… нет сил терпеть… Радость Сулеймана мгновенно сменилась леденящим ужасом. Она заговорила не потому, что ей стало лучше. Она заговорила, потому что боль стала настолько невыносимой, что прорвала плотину ее молчания. Ей стало так мучительно больно, что она больше не могла страдать в тишине. — Лекаря! — закричал он, не оборачиваясь, его голос эхом разнесся по коридору. — Немедленно сюда! Он снова сжал ее руку, наклонился к ней, заглядывая в полные слез глаза. — Я здесь, Хюррем, я здесь. Сейчас тебе помогут. Потерпи, моя родная, потерпи еще немного. В покои вбежал главный лекарь, за ним семенили помощники с ящичками трав и снадобий. — Повелитель, что случилось? — Ей хуже! — отрезал Сулейман. — Она говорит, что боль невыносима. Сделайте что-нибудь! Лекарь подошел к кровати, его лицо было серьезным и сосредоточенным. — Госпожа, — мягко обратился он к Хюррем, — я понимаю, что вам очень тяжело. Но ваше душевное состояние сейчас напрямую влияет на физическое. Ваша печаль, ваша депрессия усиливают спазмы и боль. Постарайтесь успокоиться. Скажите мне, где именно болит сильнее всего? Хюррем, всхлипывая, с трудом подняла дрожащую руку. Она не коснулась себя, лишь провела ладонью в нескольких сантиметрах над своим уже заметно округлившимся животом, очерчивая область от пупка до тазовых косточек. — Здесь… — прошептала она, захлебываясь слезами. — Очень… очень сильно тянет… и режет… Будто ножами… Нет сил… правда, нет сил терпеть… Ее слова были тихими, но для Сулеймана они прозвучали как крик. Он смотрел на ее измученное лицо, на то, как она кусает губы, чтобы не закричать громче, и чувствовал абсолютное бессилие. Он был падишахом, повелителем мира, но он не мог избавить свою любимую женщину от страданий. Более того, он был виновником этой боли. В это же время, в другом крыле дворца, в покоях Шах-султан, разворачивалась иная сцена. Султанша стояла у окна, глядя на темнеющий сад. Рядом с ней, на низком диване, сидела Хатидже-султан. — Она заговорила, — тихо произнесла Шах, не оборачиваясь. — И что же? — в голосе Хатидже слышались нотки нетерпения и плохо скрываемого злорадства. — Она наконец признала свое поражение? — Нет, — Шах медленно повернулась. На её лице не было и тени триумфа. — Она сказала, что ей невыносимо больно. Повелитель в панике. Весь дворец стоит на ушах. Хатидже фыркнула. — Так и должно быть. Пусть помучается. Пусть узнает, что такое настоящая боль. Это лишь малая толика того, что она заслужила за все свои грехи. За моего Ибрагима. — Ты не понимаешь, Хатидже, — Шах подошла к ней, её взгляд был тяжелым. — Яд должен был убить ее. Быстро и тихо. Но она выжила. И теперь она страдает на глазах у Повелителя. Каждый ее стон, каждая ее слеза — это кинжал в его сердце. Он не отходит от нее ни на шаг. Он забыл о государстве, о семье, обо всем на свете. Он видит только ее мучения. И знаешь, кого он винит в этом? Не ее. Он винит себя. И нас. Всех нас, кто когда-либо желал ей зла. Тем временем Сулейман нашел виновного. Точнее, исполнителя. Молодую калфу, которую подкупили по приказу Хатидже-султан, действовавшей через Шах. Девушку схватили и под пытками она во всем созналась. Сулейман не стал устраивать публичную казнь. Он приказал зашить ее в мешок и бросить в холодные воды Босфора. Тихо, без свидетелей. А потом он пришел к своей семье. Его сестры сидели в покоях Хатидже, когда он вошел без предупреждения. Он ворвался без стука, его лицо не предвещало ничего хорошего. — Повелитель, что-то случилось? — спросила Хатидже, видя его мрачное лицо. — Исполнительница найдена и наказана, Хатидже, — сказал он ледяным тоном. — Девушка, которая подсыпала яд в кубок моей жены. Шах наигранно облегченно вздохнула. — Хвала Аллаху. Справедливость восторжествовала. — Справедливость? — Сулейман горько усмехнулся. — Вы называете это справедливостью? Когда заказчики остаются безнаказанным? Шах замерла, ее рука с четками застыла в воздухе. — О чем ты говоришь, Сулейман? — Я говорю о том, Шах, что я знаю, кто отдал приказ, — он шагнул ближе, его голос был тихим, но угрожающим. — Я знаю все. Вы думаете, я не могу наказать собственных сестер? Не могу поднять руку на тех, кто со мной одной крови? Знайте, с этого дня вы больше не являетесь моими сестрами. С этого дня вы не смеете не только приближаться к покоям моей Хюррем, но и к дворцу. Я отправляю вас в Старый дворец. Вы лишины всех титулов. Каждый раб будет знать о том, что вы сделали, и за что вас наказал султан. Никто больше не посмеет тронуть мою жену. Никому из вас я никогда больше не позволю не только приближаться к ней, но и думать о Хюррем в плохом качестве. Если я узнаю, что хоть один волос упал с ее головы по вашей вине, прямо или косвенно, я забуду о нашем родстве и казню вас так, как никого ещё не казнил. Вы меня поняли? Он не дождался ответа. Он просто развернулся и ушел, оставив своих сестер бледными, как смерть, с осознанием того, что они навсегда потерялм власть и свободу. Сулейман вернулся к Хюррем. Он сел рядом с ней и взял её руку. — Я наказал её, Хюррем. Ту, что подсыпала яд. Её больше нет. Она посмотрела на него сквозь слезы. В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление. — А… заказчик? — едва слышно прошептала она. — С заказчиками я тоже разобрался, — твердо сказал он. — Поверь мне, больше эти люди никогда не причинят тебе вреда. Никогда. Я дал тебе слово, и я его сдержал. Шах-султан и Хатидже-султан лишены всех титулов, я сослал их в старый дворец навсегда. И если они посмеют даже подумать плохо о тебе, моя душа, я их казню. Это был первый шаг. Он увидел, как в ее глазах на мгновение угасла безнадежность и появилась крошечная искорка. Доверие. Оно было хрупким, как тонкий лед, но оно появилось. Он вернул ей частичку веры в него. Но это не вывело её из депрессии. Боль в душе была слишком глубока, а боль в теле — слишком сильна. Она все так же лежала, отвернувшись к стене, все так же плакала. Но теперь, когда он брал её за руку, она не отстранялась. Иногда её пальцы слабо отвечали на его пожатие. Это было немного, но для Сулеймана это было всё. Он понимал, что путь предстоит долгий. Он вернул её доверие. Теперь ему предстояло вернуть её к жизни. И он не отступится.