Один в поле не воин

Наказание виновных принесло лишь мимолетное облегчение. Боль в животе Хюррем не только не утихла, но, казалось, стала еще более изощренной и жестокой. Теперь к тянущим и режущим спазмам добавилась мучительная тошнота. Ее ослабленный организм больше не принимал даже воду. Сулейман сидел рядом, когда ее лицо вдруг приобрело зеленоватый оттенок, а глаза испуганно расширились. Она судорожно схватилась за живот и за рот. Не дожидаясь служанок, он сам подхватил медный таз и поднес к ее губам. Без тени брезгливости он одной рукой придерживал ее лоб, а другой гладил по спине, пока ее тело содрогалось в мучительных, пустых рвотных позывах. Из нее выходила лишь горькая желчь, обжигая горло. Когда приступ закончился, она обмякла в его руках, рыдая от бессилия и унижения. — Прости… Сулейман, прости меня… — шептала она, пряча лицо в его кафтане. — Мне так стыдно… я… — Тише, моя душа, тише, — он прижал ее к себе, убирая с ее влажного лба спутанные пряди волос. — Нет ничего постыдного в том, чтобы плохо себя чувствовать. И нет ничего постыдного в том, чтобы я, твой муж, помог тебе. Я с тобой в радости и в горе, в здоровье и в болезни. Разве не так мы клялись друг другу? Она лишь сильнее зарыдала на его груди. Он осторожно уложил ее обратно на подушки, и в этот момент новый спазм заставил ее тело выгнуться дугой. Она вскрикнула, вцепившись пальцами в его руку с такой силой, что костяшки побелели. — Опять… Сулейман, опять начинается! — ее голос срывался на плач. — Живот… низ живота… разрывает… Он тут же опустился на колени у кровати, его руки легли на ее округлый, напряженный живот. Он начал массировать его, сосредоточившись на области от пупка до тазовых косточек, там, где, по ее словам, боль была самой невыносимой. Она рыдала, как маленький, испуганный ребенок, не в силах сдержать стоны. — Не могу… не могу вдохнуть… режет… — шептала она сквозь слезы. — Каждый вдох — как ножом… — Я здесь, моя любовь, я с тобой, — его голос был низким и успокаивающим, хотя в его собственном сердце бушевала буря из страха и беспомощности. — Попробуй дышать со мной. Медленно. Вот так… Он целовал ее живот, пытаясь своими губами согреть и успокоить бушующую внутри нее боль. Он чувствовал, как она реагирует на его прикосновения, как ее тело на мгновение перестает так отчаянно сопротивляться боли. Его ласка, его любовь были единственным обезболивающим, которое хоть немного действовало. Это давало ей силы бороться, не сдаваться окончательно. Но боль была неумолима. Она нахлынула новой, еще более мощной волной. Хюррем больше не могла сдерживаться. Она закричала — громко, отчаянно, так, что этот крик, казалось, мог бы расколоть стены Топкапы. Она рыдала, захлебываясь слезами, ее слова превратились в бессвязные мольбы. — Сулейман, сделай что-нибудь! Умоляю! Прекрати эту боль! Я больше не могу! Я правда не могу, мне ужасно больно! Он в панике вскочил. — Лекаря! Снова зовите лекаря! Быстрее! Пока слуги бежали за помощью, он снова склонился над ней, пытаясь заглянуть в ее полные ужаса глаза. — Хюррем, посмотри на меня. Где? Покажи, где болит сильнее всего? Она рыдала так сильно, что не могла говорить. Ее дрожащая рука скользнула вниз, указывая на самый низ живота, на область над лоном. — Здесь… — выдохнула она сквозь рыдания. — Тянет… невыносимо… будто все рвется внутри… Я не выдержу… Сулейман, я правда больше не выдержу…Я честно больше не могу терпеть... Его сердце обливалось кровью. Она, его гордая, сильная Хюррем, рыдала, как дитя, которое не понимает, за что ему ниспослано такое страдание. Она оправдывалась за свою боль, словно боясь, что он ей не поверит. Прибежавший лекарь, увидев состояние госпожи, тут же начал готовить сильный обезболивающий отвар. — Повелитель, это яд… он вызвал ужасное напряжение в матке. Отсюда и эти мучительные, тянущие боли. Хюррем уже не слышала их. Боль полностью поглотила ее. Она начала выть, низко и протяжно, как раненый зверь. Ее спина выгибалась дугой в тщетной попытке ослабить эту мертвую хватку, сковавшую ее матку. Она пыталась свернуться калачиком, но это делало только хуже. Лекарь влил ей в рот несколько ложек горького отвара, но он подействует не сразу. А боль была здесь и сейчас, невыносимая, сводящая с ума. Сулейман, видя, что лекарство пока не помогает, снова опустился рядом. Он положил обе ладони ей на низ живота, накрывая то место, где она чувствовала эпицентр муки. Он массировал, гладил, покрывал поцелуями ее кожу, шепча слова любви и утешения. — Я здесь, моя душа, я рядом… Потерпи еще немного, моя храбрая… Лекарство скоро подействует, тебе скоро станет полегче, потерпи, моя жизнь, потерпи ещё немного. Но она всхлипывала, мотая головой. — Не помогает… ничего не помогает… — ее плач перешел в истерику. — Сулейман, я умру! Я сейчас умру от этой боли! Помоги мне, пожалуйста, помоги! Я честно больше не могу! Так сильно болит, так сильно, что хочется умереть, только бы это прекратилось! Сердце султана рухнуло в пропасть. Она просила о смерти. Его Хюррем, которая цеплялась за жизнь с яростью львицы, теперь молила о смерти, чтобы избавиться от мук. Он прижал ее голову к своей груди, гладя по волосам, пытаясь унять ее дрожь. — Нет, нет, моя любовь, не говори так! Ты не умрешь! Я не позволю! Ты сильная, ты справишься! Но боль лишала ее разума. Она кричала, вырывалась из его объятий, снова и снова указывая на низ живота, на область между тазовыми косточками. — Там! Там все горит и рвется! Тянет, режет, разрывает! Сделай что-нибудь, Сулейман! Умоляю, помоги мне! Он снова и снова возвращал свои руки к ее животу, массируя болезненные точки у тазовых косточек, разминая напряженные мышцы над лобком, целуя каждый сантиметр ее кожи, словно пытаясь выцеловать, вытянуть из нее эту чудовищную боль. — Живот… живот болит… так сильно… — лепетала она сквозь слезы. — Я больше не выдержу… Сулейман, помоги мне… я правда больше не могу… честно не могу… так сильно болит… Его сердце пронзило острой жалостью. Она оправдывалась. Даже сейчас, в агонии, она оправдывалась за свою боль, словно боялась, что он ей не поверит, сочтет ее слабой. Эта мысль была для него невыносима. — Я верю тебе, любовь моя. Я верю, — шептал он, целуя ее мокрые от слез щеки. — Я знаю, как тебе больно. Не сдавайся. Борись. Ради меня, ради детей, ради нашего малыша. Но боль достигла своего пика. Она больше не слышала его. Она кричала, выла, теряла связь с реальностью. Ее сознание тонуло в красном тумане агонии. Она пыталась свернуться калачиком, но это делало только хуже. Она выгибалась назад, впиваясь ногтями в простыни. — Где?! Хюррем, где сейчас больнее всего?! — в панике спрашивал он, пытаясь понять, куда направить свои усилия. Она рыдала, как ребенок, и ткнула пальцем в самый низ живота, туда, где выступали тазовые косточки. — Внизу… внизу так сильно… тянет… режет… разрывает… Помоги… Сулейман, прошу, сделай что-нибудь… прекрати эту муку… Он положил ладони ей на тазовые кости, на область над лобком, и стал осторожно, но сильно массировать, пытаясь разогнать кровь, снять спазм. Он целовал ее живот, горячий, как в лихорадке, снова и снова, вкладывая в эти поцелуи всю свою любовь, все свое отчаяние, всю свою мольбу к Всевышнему, чтобы он сжалился над ней. Он делал все, что мог, все, чтобы облегчить ее страдания, чтобы показать ей, что она не одна в этой муке. И когда лекарство, наконец, помогло, она обессиленная уснула. А он остался сидеть в её покоях. Сидеть и ждать, когда придет новая волна боли. Он готов встретить её вместе с ней и снова помочь ей пережить этот ужас. Она больше не будет терпеть всё в одиночку. Он больше не позволит себе быть таким слепым и глухим к её страданиям. Она больше никогда не будет зализывать раны в одиночестве. Она так долго боролась за себя, за детей, за свою любовь. А он наивно полагал, что она сильная и справится сама. Вот только Сулейман совершенно забыл, что один в поле не воин. И она сломалась. Сломалась не потому что слабая. А потому что устала быть сильной. Один в поле не воин. У неё не осталось никаких сил на противостояние этой боли. Поэтому теперь он будет бороться вместе с ней.