Феникс

Наступили долгожданные выходные. Погода продолжала ухудшаться, и промозглые ноябрьские дожди не прекращали лить, поэтому большинство студентов предпочли остаться в замке. Мора же решила отправиться в Выручай-комнату и покормить животных, обитающих в Убежище для существ. Она без свидетелей вошла в свое тайное убежище, даже в их логове никого из друзей не оказалось. Первым делом она отправилась к фестралам. Эти существа обычно обитали в болотистой местности, которую воссоздала комната. Но также она старалась поддерживать естественную температуру, которая была и на улице. Девушку сразу же обдал холодный ветер, и она поежилась. - Правда они невероятные? – спросил Себастьян со спины. - Ты тоже их видишь? – обернулась Мора. - Да, – ответил парень. – После смерти родителей. Мне было пять. – задумчиво продолжил он и подошел к одному из фестралов. - Я впервые их увидела после нападения дракона, – спокойно сказала девушка. - Здесь становится все холоднее. Явно приближается зима, – подметил Себастьян. - Несмотря на то, что я в Хогвартсе, мне как никогда одиноко, – призналась Мора. Девушку еще раз передернуло то ли от холода, то ли от откровенности разговора. Но ноябрьские холода без спроса проникали под свитер. Себастьян сделал пару шагов к подруге, снял с себя зеленый шарф и укутал им Мору. Та слегка поежилась. - Спасибо, – тихо произнесла девушка, не сводя с парня пристального взгляда. - Ты не одна. – сказал Себастьян. И тогда парень понял. Он понял, что слова - это мост к тому, кого Мора помнит. Но прикосновение... прикосновение могло быть мостом к тому, кем девушка была для него. Он медленно, с преувеличенной осторожностью, чтобы она успела отпрянуть, повернулся к Море. Его лицо в скудном свете было серьезным, без тени привычной дерзости или маски раскаяния. - Можно? – спросил Себастьян. Это был не вопрос о доверии к нему. Это был вопрос о доверии к себе, к своим ощущениям здесь и сейчас. Мора кивнула, не в силах выговорить слово. Себастьян двинулся не быстро. Он дал девушке увидеть каждый свой шаг. Сначала его рука легла ей на спину, чуть выше талии - твёрдо, но без давления. Потом вторая обвила ее плечи. И затем он притянул девушку к себе, но не порывисто, а так, будто накрывал от ветра. Он обнял Мору так, как обнимают что-то хрупкое и невероятно ценное, что может рассыпаться от неловкого движения. Себастьян не говорил: «всё будет хорошо». Он не говорил ничего. Парень просто держал. Его щека касалась виска Моры, и она чувствовала, как напряжены его мышцы - он боялся пошевелиться, боялся спугнуть этот хрупкий момент, когда девушка позволила ему быть ее опорой. Когда Себастьян наконец ослабил хватку, это было так же медленно. Он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть лицо Моры. В его глазах не было требования, надежды или боли. Было только внимание и бездонная, тихая благодарность за то, что она ему это позволила. - Когда станет снова одиноко... я буду рядом. Даже если ты не вспомнишь почему. Договорились? – шепотом произнес парень. Мора снова кивнула. Потому что, даже не помня причины, она уже чувствовала следствие. И в этой пустоте памяти его объятие стало первым, прочным, осязаемым островком. Он поддержал не того героя, каким была девушка. Он поддержал того потерянного человека, которым она стала. И в этом был акт такого глубокого смирения и такой настоящей заботы, что, возможно, это и было самым важным воспоминанием - тем, которое создавалось прямо сейчас.

***

В субботу студенты собрались на первый матч по Квиддичу в этом сезоне. Сегодня играли Гриффиндор против Слизерина. Небо над стадионом затянуто низкими, свинцовыми тучами, но это не могло погасить накал страстей. Трибуны бурлили морем алых и изумрудных шарфов, рёв толпы сливался с воем пронизывающего ветра. Комментатор, Люкан Шумсби, выкрикивал что-то в рупор, но слова уносились порывами, оставляя лишь обрывки: «...Уизли летит как пуля... Рейес не даёт спуску!..» Матч начался со свирепой атаки Гриффиндора. Гаррет Уизли забил два мяча подряд, прорываясь сквозь защиту Слизерина, как рыжий смерч. Алые трибуны ревели. Имельда Рейес, сжав губы, собрала команду на лету. - Они давят на слабость! Не даём им пространства! Сэллоу, твоя задача - остудить пыл этого Уизли. Легально, но убедительно, – кричала Имельда. Себастьян лишь кивнул. Его взгляд был прикован не только к Уизли, но и к тонкой фигурке сестры, кружившей высоко над схваткой. Он видел, как она резко нырнула, преследуя золотую вспышку, но снитч исчез. Его роль была двойной: защищать кольца и прикрывать Анну. Игра превратилась в жестокий балет. Бладжеры, подгоняемые загонщиками Слизерина, теперь чаще всего летели в сторону Гаррета Уизли и его сокомандников. Себастьян бил с особой точностью - не чтобы выбить с метлы, а чтобы сбить ритм, вызвать ошибку. Один из его ударов пришёлся точно по рукоятке метлы Уизли, заставив того на миг потерять управление. Гриффиндорцы зашикали. Игра становилась грязнее. Анна в это время парила у самой границы поля, её глаза сканировали пространство. Она не просто искала снитч. Она ловила взгляды брата. Их понимание было почти телепатическим. Он видел, куда она смотрит, и смещался, чтобы перекрыть возможную помеху. За пятнадцать минут до возможного конца, при счёте 80:60 в пользу Гриффиндора, случилось то, чего боялся Себастьян. Анна рванулась в пике, заметив снитч у самой земли. Гаррет Уизли, раздражённый постоянным давлением, увидел её манёвр. Вместо того чтобы лететь к кольцам, он резко развернул свою метлу и ринулся ей наперерез — не за мячом, а явно чтобы помешать, напугать, отсечь. - Анна, вверх! - закричал Себастьян, уже мчась к ней сквозь строй игроков. Он не успел. Уизли пронёсся в сантиметрах от её метлы, вынудив её отклониться. И в этот момент один из гриффиндорских загонщиков, уворачиваясь от бладжера, нечаянно выпустил чёрный мяч с огромной силой прямо в сторону сбившейся с траектории Анны. Всё произошло за долю секунды. Себастьян, не раздумывая, швырнул свою метлу между летящим бладжером и сестрой и резко дёрнул её за мантию, отбрасывая назад. Жёсткий удар пришёлся по его собственной метле, которая с треском переломилась пополам, но он уже не держался за неё. Сила удара и резкий манёвр сделали своё дело. Он сорвался с метлы. Это не был красивый, планирующий полёт. Это было стремительное, неконтролируемое падение с пятнадцатиметровой высоты. Он успел пробормотать что-то вроде «Арресто Моментум», но заклинание, произнесённое в падении и панике, сработало лишь частично. Вместо плавного торможения он грубо рухнул на сырую землю поля у самых трибун, приняв удар на плечо и бок. Раздался глухой, кошмарный звук - не хруст, а тяжёлый, мокрый щелчок. На стадионе воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только рёвом ветра. Потом крик. - СЕБАСТЬЯН! – кричал женский голос. Это был не крик Анны, которая замерла в небе, схватившись за сердце. Это крикнула Мора. Она не помнила, как вскочила с места на гриффиндорской трибуне, куда её затащила Натти. Это был чистый, животный инстинкт, голос её тела, который помнил то, что забыл разум. Профессора и мадам Чиррей уже мчались к неподвижной фигуре в зелёно-серебристой мантии. Имельда Рейес, побледнев, дала сигнал остановить игру. Гаррет Уизли застыл в воздухе, на его лице было скорее шоковое недоумение, чем злорадство. Анна приземлилась первой, спрыгнув с метлы ещё до остановки. Она подбежала к брату, её лицо было искажено ужасом. Себастьян лежал на боку, дышал прерывисто и хрипло. Он был в сознании. Его глаза, затуманенные болью, искали в толпе. Он увидел Анну, кивнул, стараясь успокоить. Потом его взгляд пополз выше, по трибунам, и нашёл её. Нашёл Мору, которая стояла, вцепившись в перила, белая как полотно, с руками, прижатыми ко рту. Их взгляды встретились сквозь дождь, расстояние и шум внезапно ожившей, перешёптывающейся толпы. Он не мог улыбнуться. Но в его глазах, полных физической агонии, вспыхнуло что-то иное. Странное облегчение. Он защитил самое дорогое. И она, та, что его забыла, крикнула его имя. Его осторожно подняли на волшебные носилки. Перед тем как его унесли в лазарет, он смог прошептать Анне, которая шла рядом, не отпуская его руку: - Снитч... лови... ради всего святого... поймай его... и выиграй, – выдавил из себя парень. И Анна, вытерев слёзы кулаком, с новой, стальной решимостью в глазах, развернулась и шагнула к своей ждущей метле. Матч был приостановлен, но не окончен. А в сердце Моры, где до этого был лишь туман, теперь бился один чёткий, неопровержимый факт, громче любого воспоминания: когда мир рухнул, её голос выкрикнул его имя. И это значило всё.

***

Больничное крыло - это место стерильного спокойствия и сдержанной магии. Войдя сюда, за дверью остается весь грохот и суета замка. Воздух прохладен, тишина - звенящая, нарушаемая лишь тихим шорохом простыней и мерным тиканьем магических часов, отсчитывающих не минуты, а пульс пациентов. Это длинная, высокая, сводчатая зала из светлого песчаного камня. Высокие, узкие стрельчатые окна пропускают ровный, рассеянный северный свет, который не слепит, а мягко освещает. Вечером залу озаряют хрустальные шары, подвешенные к потолку и испускающие ровный, тёплый, золотистый свет, похожий на свет летнего солнца - он считается целебным. Вдоль стен стоят аккуратные ряды кроватей с медными спинками, каждая отгорожена легкими белыми занавесками на медных кольцах, которые можно задернуть для уединения. Воздух пропитан сложным, но не давящим букетом: резковатый, чистый запах антисептических зелий. Сладковатый аромат снотворного зелья и успокаивающей лаванды. Терпкий дух сушёных трав, разложенных для проветривания: тысячелистник, окопник, мандрагора. Легкий оттенок свежего белья и воска для пола. Была уже глубокая ночь. Единственный свет - лунная полоса от высокого окна, падающая на белые простыни одной из кроватей. На ней, с перебинтованной грудью и рукой, под действием снотворного зелья, лежал Себастьян. Его лицо в полусвете неестественно бледно и спокойно, без привычной маски иронии или напряжения. Дверь скрипнула так тихо, что этого не услышал бы никто, кроме того, кто этого ждал. В проёме возникла тень - Оминис. Он вошёл, не как гость, а как призрак, шаги его были беззвучными, палочка в руке слегка дрожала, выискивая препятствия. Он не спрашивал разрешения. Он шёл на звук дыхания - неровного, с присвистом, но знакомого до боли. Он остановился у кровати. Его незрячие глаза были широко открыты, будто он мог увидеть боль, исходящую от спящего друга. Его пальцы сжали спинку стула у изголовья, костяшки побелели. - Идиот. Величайший, безнадёжный, самонадеянный идиот, – шепотом произнес Оминис. Он медленно опустился на стул. Его рука потянулась вперёд, замерла в сантиметре от забинтованного плеча Себастьяна и отдернулась, будто обожжённая. Не от физической боли, а от воспоминаний. От всех тех ран, которые Себастьян нанёс себе и другим, не нуждаясь в столкновениях. Но эта рана была иной. Анна, голос которой ещё дрожал от адреналина и ужаса, но был чист от обиды, рассказала ему всё. Как бладжер, целенаправленно пущенный против неё, как зелёная молния, бросившаяся наперерез, как глухой удар и хруст, заглушённый рёвом трибун. Себастьян защитил её. Ценой себя. Не из гордыни, не в порыве мании величия. А по инстинкту. По тому самому, который когда-то направлял его на тёмные тропы, теперь направил в сторону самопожертвования. Оминис сидел так долго, слушая каждый вдох и выдох. И в этой тишине, под аккомпанемент больничных часов, в нём что-то окончательно сдвинулось. Стена из льда и обид, которую он возводил так тщательно, дала трещину. - Мракс?.. Ты... тут как призрак... – хрипло произнес Себастьян. - А ты лежишь как мешок с костями. Грохот был на весь стадион. Думал, дракона сбили. – с привычным им обоим сарказмом ответил друг. - Она... цела? С ней всё...? – парень попытался ухмыльнуться, но вышла лишь гримаса боли. - Цела. Сияет, как галеон, и злится на тебя пуще прежнего. Говорит, что сама бы увернулась. – Оминис сделал паузу. - Врет, конечно. – он замолчал. - Просто... сработало рефлекторно. Не думал. – бросил Себастьян. - Я знаю. В этом-то всё и дело. Ты не думал. Не просчитывал выгоду. Не искал одобрения. Ты просто... сделал. Как раньше. Только теперь... в правильную сторону. – перебил его друг. - Я всё слышал. Весь этот год. Как ты молчишь, когда тебя провоцируют. Как ты помогаешь первокурсникам, которых раньше не заметил бы. Как ты смотришь на Анну... не как на проект для спасения, а как на сестру. Как ты смотришь на нее... – он кивнул в сторону. - ...с трепетом, а не с одержимостью. – он сделал паузу. - Я не могу... забыть то, что было. Это навсегда со мной. Но... – он выдохнул. - Но я больше не могу делать вид, что не вижу. Что не вижу тебя. Не того парня из прошлого. А того, кто сейчас лежит здесь, сломанный, потому что не дал сломаться ей. – он наклонился вперед. - Я не говорю, что всё прощено. Раны заживают, но шрамы остаются. Но... я перестаю держать тебя по ту сторону баррикады. – его голос стал тверже. - Потому что, если ты сорвёшься снова... на этот раз я буду рядом, чтобы остановить тебя до, а не подбирать осколки после. Понял? – закончил он. Себастьян не мог говорить. Ком подкатил к горлу, горячий и огромный. Он мог только кивать, сжимая в ответ руку Оминиса так сильно, как только позволяла перебитая рука. Это не было сладким, всепрощающим примирением. Это было суровое перемирие, основанное на горьком, добытом кровью и болью, доказательстве. Оминис не дарил ему прощение как подарок. Он признавал факт: человек перед ним изменился. И давал ему шанс доказывать это каждый день, уже не как судья со стороны, а как... союзник. Строгий, недоверчивый, но свой. Оминис отпустил его руку, откинулся на спинку стула, и впервые за долгие месяцы его лицо, обращённое к спящему другу, не было искажено гримасой боли или гнева. Была лишь усталая, тяжёлая ясность. Он простил не прошлое. Он принял настоящее. И этого, в их мире сломанных вещей и затягивающихся ран, было более чем достаточно.