Феникс

Первый день недели для Моры начался, как обычно. Она завтракала в Большом зале в компании своих друзей: Оминиса и Анны. Себастьяна пока так и не отпустили из Больничного крыла, но каждый день девушка навещала друга и рассказывала о последних событиях. Внимание студентов привлекла профессор Уизли, которая подошла к кафедре в центре зоны учительских столов. Матильда Уизли - женщина за пятьдесят, но выглядела крепко сбитой и неутомимой. У нее были густые, рыжие с проседью волосы, которые она закручивала в тугой, безупречный узел на затылке - ни одна прядь не выбивалась даже в ураган. Ее лицо с острыми скулами и пронзительными зелеными глазами не знало слабости. Взгляд острый, оценивающий, мгновенно замечающий любую оплошность. Она носила не пышные мантии, а практичные, слегка поношенные, но безупречно чистые одежды темно-бордового или зеленого цвета. На ее поясе всегда висели не палочка в чехле, а сразу две: одна - для повседневной магии, вторая, более темная и с наконечником из черного дерева, - «боевая». - Доброе утро. Надеюсь, все выспались, потому что впереди серьезный семестр. Но прежде чем я начну напоминать о соблюдении школьных правил и графике походов в Хогсмид, у меня для вас есть кое-что… скажем так, менее привычное, – начала вещать профессор. - Директор Блэк поручил мне сообщить вам официальное, одобренное Министерством и, что важнее, мной лично, известие. В этом году, по случаю Рождества, в Хогвартсе состоится Святочный Бал. - в зале пронеслась волна возбуждённого шёпота, который профессор мгновенно остановила ледяным взглядом. - Тише! Бал - это не повод забывать, что вы здесь, в первую очередь, чтобы учиться. Это официальное мероприятие. Со всеми вытекающими. А вытекает из этого следующее: во-первых, бал состоится в канун Рождества, в Большом зале. Во-вторых, форма одежды - праздничные мантии. Это не значит, что можно прицепить к старой робе бантик и считать дело сделанным. И это тем более не значит, что можно прийти в чем попало, сославшись на «экспериментальный стиль». Мадам Пергамм уже дежурит в библиотеке с подборкой книг по историческому костюму. Воспользуйтесь. В-третьих, и это самое главное. Бал - это не зона, свободная от магии. Напротив. Но это значит, что вся магия должна быть декоративной, безобидной и одобренной. Любые попытки подмешать в пунш зелье любви, анимировать оркестр из доспехов или устроить снегопад из живых лягушек будут караться… немедленным привлечением к уборке в Совятне до конца каникул. Поверьте мне, после одного такого наказания желание колдовать отпадет надолго. - она заметила, как несколько слизеринцев переглядывались с хитрыми улыбками. - Бал - это возможность проявить себя с лучшей стороны. Пообщаться с учениками других факультетов. Без драк, без дуэлей, без подставных бладжеров. Я буду следить за порядком. И у меня все еще очень быстрая реакция на слово «Экспеллиармус». Так что, подводим итоги: учимся, готовимся, ведем себя прилично. Всем понятно? Отлично. Приятного аппетита. И помните - любое нарушение правил начинает обратный отсчет до вашего личного знакомства с совиными насестами. Бал объявляется открытым для подготовки. Профессор Уизли решительно кивнула и села на место, снова погружаясь в свою тарелку. По залу прокатывается сначала робкий, а затем все более громкий гул обсуждений, смеха и споров. Атмосфера завтрака меняется - теперь в воздухе витает не просто запах бекона и тостов, а предвкушение снега, огней, музыки и первого в жизни для многих по-настоящему волшебного бала. Одним из сегодняшних занятий у Моры было Зельеварение. Класс находился в подвалах замка, куда вела сырая винтовая каменная лестница. Даже на подходе воздух становился тяжелым, влажным и насыщенным - предчувствие того, что ждет внизу. Массивная дубовая дверь с коваными петлями всегда приоткрыта, выпуская наружу волны пара и сложных запахов. Класс был просторным, но низким сводчатым помещением, высеченным прямо в скальном основании Хогвартса. Свет сюда почти не проникал. Основное освещение исходило от зеленых огней, горящих в стеклянных шарах, подвешенных на цепях к потолку. Они отбрасывали мерцающие, подводные тени, окрашивая лица студентов в бледно-изумрудные тона и создавая ощущение, что находишься на дне древнего, заколдованного моря. Атмосфера класса была особенно густой сегодня. Воздух, пропитанный сладковато-приторным ароматом роз, жасмина и ириса, смешивался с едким дымом от перегретого перламутра, создавая душную, почти опьяняющую ауру. Зеленый свет шаров отбрасывал на лица студентов болезненные, мерцающие тени. Профессор Шарп молча наблюдал, расхаживая между столами, его проницательный взгляд отмечал каждый вздох, каждое дрожание руки. Варка Амортенции была не просто практикой; это был тест на хладнокровие. Оминис и Анна работали в тихом, слаженном ритме, будто отлаженный механизм. Оминис, несмотря на слепоту, безупречно чувствовал вес ингредиентов и температуру котла. Его длинные пальцы с магической точностью отмеряли порошок из яиц пеплозмея. Анна, с сосредоточенным лицом, аккуратно толкла в ступке майоран, ее движения были осторожны, будто она боялась нарушить хрупкую гармонию. Мора стояла у своего котла, ее бледное лицо в зеленом свете казалось призрачным. Она медленно помешивала варево по часовой стрелке, ровно семь раз, как гласила инструкция на доске. Но ее взгляд был пуст, устремлен в перламутровую глубину зелья. Котел Гаррета и Натти бурлил слишком активно. Гаррет, все еще злой после истории с кричалкой и наказания, грубо швырял ингредиенты, явно желая поскорее покончить с этим «сопливым зельем». Натти пыталась его сдержать. - Гаррет, не шесть, а пять лепестков! И помешивай нежнее, ты же делаешь зелье, а не месишь тесто для пудинга! – возмутилась подруга. - Амортенция, - прозвучал низкий, спокойный голос профессора Шарпа, - это не просто духи. Это зеркало. Оно не создает чувств. Оно… обнажает те, что уже есть, придавая им сокрушительную силу. Потому оно и опасно. Контроль, дети. Тотальный контроль над процессом и над собой. Мора машинально кивнула, но ее рука, держащая ложку, дрогнула. Запах стал для нее физическим давлением. Он пах не просто цветами. Он пах… чем-то знакомым. Запах тома из запретного отдела, который только что листали в библиотеке, отзвук подземелий Слизерина — влажный, чистый, немного отстраненный и таинственный, и едва уловимый, но постоянный шлейф после отточенных заклинаний. Оминис, почувствовав ее волнение через магические вибрации, наклонился к ней. - Твое зелье… оно выглядит правильно, но звучит тревожно, - прошептал друг. - Слишком быстрое бурление у дна. Убавь огонь. – посоветовал он. Но Мора не успела. С соседнего стола раздался громкий вздох раздражения. Гаррет, пролив на горячую плиту каплю эссенции, вызвал маленькое облако едкого розового дыма. Оно накрыло их стол и потянулось к столу слизеринцев. - Уизли! - рявкнул профессор Шарп, но было поздно. Мора вдохнула этот дым. И случилось нечто. Ее зрение поплыло. Сладкий запах Амортенции смешался с другим, навязчивым ароматом. Он что-то ей напоминал, но она не могла понять, что именно. - Мора! – окликнула подругу Анна. Она резко дернула девушку за руку, оттаскивая от котла. Мора ахнула, отшатнулась и уронила ложку в зелье. Оно зашипело и потемнело, из перламутрового став угольно-черным с кровавыми прожилками. Провал. Зелье испорчено. Она стояла, тяжело дыша, глядя на неудавшееся зелье, но не видя его. - Я в порядке. – наконец ответила Мора. - Извините меня… за все извините. И за зелье, и за матч. – подошел к ним Гаррет. – Я последнее время сам не свой. – он растрепал свои волосы. - Ничего, Гаррет. Мой брат это заслужил. Мне не за что на тебя злиться, – спокойно ответила Анна. – Тем более, Квиддич – это просто игра, – добавила она. - Наверное, – неловко согласился он.

***

После вечерних занятий Мора отправилась в Больничное крыло, чтобы вновь навестить Себастьяна. Мадам Чиррей уже устала спорить с девушкой об отведенном времени для посещений, поэтому просто недовольно взглянула на посетительницу, так ничего и не сказав. - Привет! Я тебя ждал, – сказал Себастьян. Парень выглядел уже намного лучше. Его лицо приобрело здоровый оттенок, а перевязки уже давно не делали. Но мадам Чиррей заявила, что ему стоит остаться и наблюдаться еще несколько дней. - Привет! – радостно сказала Мора. – Как ты себя чувствуешь? – задала она привычный вопрос. - Я уже давно в порядке. Но меня держат здесь взаперти, – возмутился парень. – Я точно скоро сбегу отсюда, – чуть тише добавил он. – Лучше расскажи новости, – умоляюще взглянул он. - Сегодня на завтраке профессор Уизли объявила о Святочном бале, который будет перед Рождеством. Репетиции начнутся в среду, – начала пересказывать девушка. - Балл! Ничего себе. Я о нем слышал только от своих родителей, – Себастьян искренне удивился. – А тебя… тебя уже кто-то пригласил? – он скосил глаза на руки подруги. - Еще нет, – ей стало немного неловко от такого вопроса. - На Зельеварении мы варили Амортенцию. У Гаррета зелье убежало из котла, - усмехнулась Мора. - Ого, я слышал про Амортенцию. Она для каждого пахнет по-своему. И чем она пахла для тебя? – спросил парень, внимательно смотря на лицо подруги, боясь упустить хоть какую-то эмоцию. - Для меня оно пахло сыростью подземелий, горькой полынью и пылью книг, – ответила Мора, теребя край своей юбки. И тут в голове девушки один кусочек пазла нашел свое место. Этот запах она ощущала от Себастьяна. «Быть этого не может! Амортенция не может пахнуть, как он…», - подумала девушка. - Любопытно, – усмехнулся Себастьян. – Мора, ты пойдешь со мной на балл? – спросил он и взял девушку за руку. - Да, – тихо ответила она, и ее лицо залилось краской.

Февраль 1891

Мора оказалась в Скриптории. Это не пещера, а геометрически совершенный, сферический зал, высеченный в черном базальте. Здесь нет ни окон, ни видимых дверей. Стены, пол и потолок сливаются в единую, полированную до зеркального блеска поверхность, отражающую тебя самого бесчисленное множество раз, создавая иллюзию бесконечности и абсолютного одиночества. Воздух мертво-неподвижен, сух и холоден. Здесь нет пыли, нет жизни. Есть только идея, законсервированная в камне. - Ворота! Кажется, мы заперты здесь, в очередной раз, – с досадой сказал Себастьян. - Салазар Слизерин пока не хочет нас выпускать, – покачал головой Оминис. - Оминис, здесь скелет и последняя запись из дневника Нокуты. Она пишет, что оказалась в ловушке – не могла выйти из-за Непростительного заклинания. – Мора держала в руках листы бумаги. - Здесь… здесь она и умерла. Мы все здесь умрем. И зачем я только вас послушал?! – Оминис схватился за голову. - Оминис, мне очень жаль твою тетю. Но я знаю, что делать, – Себастьян подошел к закрытой двери. – Будет непросто, – он рассматривал жуткие фигуры. - Ты сказал, что знаешь, что делать? – удивилась Мора. - На двери изображены лица, искаженные от боли, а на камне высечено слово «Круцио». Думаю, что дверь откроется под заклятием Круциатус. – Себастьян повернулся к Море. – Вот почему Нокута погибла. Ей не на кого было наслать заклятие, – подметил он. – Надо решить. Я могу научить тебя Круцио, – уверенно сказал парень. - Но Себастьян… - хотела возмутиться девушка, но ее перебили. - Я не стану накладывать заклятие на тебя! – Себастьян выглядел очень серьезным. - Подними палочку, укажи ею на меня и уверенно произнеси Круцио. Держись как можно дольше, – попросил он. - Готов? – спросила Мора. - Да, – ответил Себастьян и зажмурился. - Круцио, – уверенно произнесла девушка, и из ее палочки вылетел зеленый луч. Себастьян издал душераздирающий звук и упал на пол. Он продолжил биться в конвульсиях. Но когда действие заклинания прекратилось и дверь открылась, он все еще продолжал лежать несколько секунд на холодном полу. На его лице выступил холодный пот, руки слегка подрагивали. Мора бросилась к нему, беря его лицо в свои ладони. Она заглянула в его измученные карие глаза. – Я... я не должна была. Это было... ужасно. Я чувствовала, как... – ее голос дрогнул. - Ты чувствовала истину. Голую, без прикрас. И ты выдержала её. Большинство сломалось бы. А ты... ты особенная, – парень перебил ее мягко, почти ласково. Он смотрел на нее с таким восхищением, с такой мнимой уязвимостью: «посмотри, что ты со мной сделала, и как я все равно тянусь к тебе», что ее чувство вины начало замещаться чем-то другим - смущением, странной гордостью, желанием... оправдать это доверие. - Ты боишься этой силы внутри себя. Я понимаю. Я тоже боялся. Пока не понял - ее нельзя бояться. Ею нужно управлять. И я... я могу показать тебе, как. Мы можем быть... не просто учениками. Мы можем стать теми, кто перепишет правила, – Себастьян протянул руку и коснулся ее щеки. Его слова плели вокруг нее паутину, где она - не жертва, совершившая ужасный поступок, а избранная соучастница. Где ее ужас превращается в исключительность. Где ее растущая симпатия к нему становится оправданием. И тогда он целует ее. Это не нежный, исследующий поцелуй. Это целенаправленный, властный и поглощающий поцелуй. Он захватывает ее губы в тот момент, когда ее разум наиболее уязвим - разрывается между отвращением к содеянному и опьяняющим чувством собственной мощи, которое он ей внушил. Его руки охватывают ее лицо, не оставляя пространства для отступления, физически закрепляя момент. В этом поцелуе нет страсти - есть утверждение контроля. Это печать на негласном договоре: «Мы сделали это вместе. Теперь мы связаны. И я веду». Мора на мгновение замерла, шокированная. Но затем... ее тело откликается. Адреналин от темной магии ищет выхода. Его уверенность, его восхищение, его близость - они становятся якорем в море ее смятения. Она медленно, неуверенно отвечает на поцелуй. Себастьян чувствует ее ответ, и в глубине его поцелуя появляется нечто похожее на триумф. Он отрывается ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, его губы в сантиметре от ее. - Вот видишь? В этом нет ничего плохого. Это... сила. Наша сила. И нам нужно идти дальше. Ты пойдешь со мной? Как партнер? – шепотом произнес парень. Его взгляд горел. В нем смешались ложная нежность, манипулятивная надежда и железная воля. Она, с разгоряченными щеками, с губами, которые только что целовали того, кто заставил ее применить Непростительное заклятие, с сердцем, полным хаоса, кивает. Потому что в этот момент альтернатива - остаться наедине с ужасом от собственных действий - кажется невыносимой. А он... он предлагает путь вперед. Путь, на котором они будут вместе. И этот путь освещен ложным светом его поцелуя - поцелуем, который был не выражением чувств, а стратегическим ходом в игре за ее душу и силу.