Эффект падения

Я хочу рассказать тебе незамысловатую историю, дорогой друг. Свою историю о начале конца. Конца моей веры, моей силы, моего существования. И началом моей любви к ней. Этот день изменил наши жизни раз и навсегда. Вылет задерживали с половины дня. Быстрый стук каблуков, её каблуков, смешивался с раздражающим слух гулом, наполнившим зону вылета. Волнительное предвкушение уже давно забылось, сменившись на неудовлетворение возникшей задержки вылета. Я то и дело окидывала усталым взглядом пространство, окружающее меня. Сотни, тысячи, десятки тысяч людей прошли сегодня мимо за то время, что я потеряла в аэропорту Сиднея. Находясь в этом огромном здании, я почувствовала, как очутилась в самом что ни на есть эпицентре эмоционального урагана. Люди, как маленькие муравьи, носились вокруг, побуждая наблюдать за ними в качестве хоть какого-то развлечения. Как всегда в этих случаях бывает, в огромном зале аэропорта мы невольно приметили друг друга по случайным словам, похожему поведению, другим пустяковым, но выразительным приметам. Объявили посадку и я стала наблюдать, как выстраивается очередь из людей, ранее заполнявших все пространство вокруг меня. Корю себя за то, что была рассеяна тогда и невнимательна к ним. Но разве можно все предвидеть? Память показывает мне будничную суету. Память… Хочу остановить ее, каждого из них остановить, крикнуть: подождите, послушайте меня, дайте мне по-другому посмотреть на вас… И я ничего не могу изменить… Молодой отец с ребенком лет десяти. Небритый рыжеволосый военный, стоявший ранее в правом углу зала, наверняка спешивший со службы домой. К жене и детям, а возможно - в пустой дом. Старушка с мягким платком на плечах, вся такая мягкая, добрая, улыбчивая с виду, что иначе как бабушкой не хотелось ее называть. Непонятный человек в серой шляпе. Из тех, о которых можно подумать, что угодно и ничего не угадать. Помню, как удивила меня его локаторная способность, не глядя, чувствовать мелькнувшую на расстоянии любую заметную женщину. Он обязательно провожал ее глазами, чтобы затем вновь уткнуться в газеты, с которыми не расставался ни на минуту. Несколько молодых людей, разных по внешности, но-похожих неуловимо, как бывают похожи те, кто вырос в небольшой деревне или служил в одной части. Молодая привлекательная женщина терпеливо стояла в конце очереди на посадку в паре с не менее привлекательным мужчиной, так сильно похожим на нее, что казалось, они один и тот же человек. Вокруг не было ни одного свободного места. Я приметила её сразу и подумала: буду сидеть, пока не подойдет ее очередь, а потом встану и… Самое забавное, мне почему-то казалось, она понимает — ее ждут. Очередь подошла, я встала, даже кивнула вежливо и слегка. Она улыбнулась мне, будто в самом деле сказала: вы ждали меня, спасибо. Мы вошли в самолет. Он оказался действительно внушающих размеров, но в нем было также душно и тесновато, уютно и не очень удобно для тех, кто не любит нудного и долгого лежания в кресле, тем более, когда подвижная лестница не двигается, не уходит от нас, и никто не приглашает застегнуть ремни, хотя входная дверь уже была закрыта. По салону прошел в хвостовую часть пилот, на ходу ответил кому-то: не волнуйтесь, летим, скоро летим. Но мы стояли, а подвижная лестница не двигалась. Рядом со мной сели отец с сыном. Мужчина пропустил своего угрюмого мальчугана на место у окна, а я постаралась выдавить для него убедительную улыбку. Мы пристегнули ремни. От лайнера укатила подвижная лестница. Мне кажется, я помню всех, кто был в нашем длинном, очень длинном салоне, мягком и сером от беленых чехлов на креслах, от мягкого света окон, от приглушенных разговоров и шелеста газет. Но я летала не один раз и никого никогда не помнила, а вернее просто не замечала. В этом салоне я запомню всех. Не сомневайся, дорогой читатель. Запомню плечи, затылки вдали от меня, запомню даже сумки, чемоданы в отсеках над головами. Салон, озвученный мягким ровным гудом, показалось мне, словно потянулся от напряжения всеми своими переборками, обшивками, ребрами, задрожал от натуги, вдавливая в кресла наши непрочные тела. И вдруг обмяк, завис облегченно в упругой невесомости. Ну что же, наконец, мы летим. Духота сменилась летучей прохладой. И я позволила себе расслабиться и представить, как переступаю порог своей квартирки, как снимаю надоевшие туфли и падаю в кровать. Но мои мечты были прерваны тихим спором сбоку. Повернув голову на звук, я заприметила уже знакомую пару. Девушка шипела на ухо своему компаньону по этому странному путешествию, а я лишь усмехнулась и вернула взгляд к своим соседям. Маленький мальчик у окна, кажется, повеселел, уткнувшись в иллюминатор. — Летим? — наклонилась я к нему. Его отец, сидевший между нами, не обращал на малыша никакого внимания. А мне, по какой-то непонятной причине, хотелось разделить его восторг. — А мне совсем не страшно, — сказал он. — И мне тоже не страшно. — И маме не было страшно, — вдруг выдал мальчик. — Она у тебя храбрая? Мальчуган вздрогнул и не ответил мне. Между нами повисла долгая тишина. Тишина, сопровождавшая нас весь полёт. Краем глаза заметила, как попутчик привлекательной рыжеволосой девушки отлучился. Наверняка в уборную в конце самолёта. Она осталась в напряженном одиночестве. Полёты не вызывали у неё восторга, как у малыша рядом со мной, это было крайне очевидно. По ее напряженным плечам, по ее молчаливым взглядам на меня. Я пообещала себе заговорить с ней, если её напарник не вернется в ближайшие несколько минут. А дальше.. Даже сейчас я чувствую эту тягость, о которой собираюсь поведать тебе. Поведать о том, что было с нами потом. Со мной, привлекательной молодой девушкой, сидящей через проход, угрюмым мальчуганом у окна, его отцом и другими. О воспоминании, сделавшим меня седой так точно. Сначала в окнах, одно мгновение, был ослепляющий невыносимо яркий алый свет. Мы окунулись в него, и кромешный вселенский грохот ударил по всем жилкам и ребрам нашей хрупкой машины, бросил ее вбок или вниз, или обратно, или вперед, или в разные стороны мгновенно, я не могла понять, куда, не могла понять, кто закричал так страшно: все мы сразу или сам аппарат от металлической ломающей боли. Отчетливо лишь помню раздавшийся рядом плач. Плач испуганного маленького мальчика, вцепившегося в подлокотники кресла. С этого и начался мой конец..

Даже наедине с открытой тетрадью, спустя немало дней после падения самолета, кажется мне, я не сумею вдохнуть полной грудью. И опять, как тогда, не могу надышаться. Не могу забыть последнее желание: во что бы то ни стало вдохнуть. Сначала вдохнуть. Набрать, вырвать жадно, глубоко, до хруста в груди, влить в себя каплю воздуха, одну маленькую живую каплю воздуха.. Антуанетта Топаз. Сентябрь, 2014.