твёрдые

Порой когда мы долго живём с одним и тем же человеком под одной крышей, мы можем выучить все его странные или глупые привычки. Некоторые надоедают, а некоторые даже бывают полезными. Обычно пользы как таковой никакая привычка для общего быта не несёт, но всё же бывают и исключения. В любом случае за долгие годы знакомства парни словно застряли в той двушке, что снимали вместе, по большей мере подустав друг от друга. Они почти не виделись, хоть и ограждала их лишь одна бетонная стена и две закрытых двери, однако это не помешало вторгнуться в их жизни тому самому застою, который рано или поздно появляется во всех социальных отношениях. Акума каждый раз как в первый удивлялся странной повадке друга ходить по дому без одежды и тупой забывчивости постучать, перед тем как войти, но все равно закрывал на это глаза. Потому, что знал – сам имеет не меньше минусов. Тяжело вздыхая, он просил так не делать и терпел как мог, пока не случился первый форс-мажор, который и повлиял на их дружбу неким образом. Стоял хмурый зимний вечер. Парень так же остался в своей комнате на весь день, и знал, что его друг, скорее всего, тоже находится где-то там – за стенкой; щёлкает своей мышкой по разным сайтам или играет в крутящиеся фрукты, которые при удаче приносят больше денег за 20 минут, чем год работы на заводе. Акума лежал на своей любимой кровати под теплым пледом, не думая о сне. В сон клонило, но он не мог уснуть, сколько бы не пытался, ведь и так проспал не менее 16 часов. Да и зачем нужно спать? Зачем прерывать такой хороший момент? За окном воет вьюга, а на подвесном телевизоре негромким звуком мелькает то аниме, что он давно хотел глянуть, но никак не доходили руки; на тумбочке рядом горит ароматическая свеча, а ноги греет серый плед, который мама подарила на Новый год. Всё настолько мирно и безопасно, насколько не бывает на необитаемом острове под огромным стеклянным куполом. Со временем происходящее на экране немного притупляет разум, наскучивает. Рука сама по себе тянется к резинке домашних штанов, заныривая под нее. Проводя по сухому члену пару раз, он выдыхает, закатывая глаза. Он и забыл, какого это. Его уже не сильно волнует, что он находится дома далеко не один, и что его друг с лёгкостью может войти прямо сейчас. Такие мысли наоборот часто действовали, как экстремальный возбудитель. Если он увидит, то что будет потом? Это слишком постыдно даже для представления, поэтому дыхание становится чересчур обрывистым, а орган более горячим, готовым кончить быстрее, лишь бы никто не успел застукать, как он это делает. Сухие губы поджимаются, он ещё раз выдыхает, как дверная ручка дёргается, тут же открываясь нараспашку. Собственная рука быстро выскакивает из-под штанов, а ошеломленное лицо вмиг становится угрюмым. Он никогда не думал, что мысли превратятся в явь. Он даже не станет никак оправдываться. – Блять, я же просил стучать, долбаёб, – сказал он после повисшей напряжённой тишины между ним и стоявшим в дверном проёме Курседе. Друг опомнился от увиденного и решил снизить конфликт до минимума, превратив это как обычно в шутку. – Прошу прощения, Ваше Величество, что ворвался в вашу дрочильню без разрешения! – произнес парень с насмешливой улыбкой. – Чё надо? – вырвался вопрос грубым тоном. Скорее бы он съебался вместе со своей тупорылой усмешкой. – А, да, – будто вспоминая, зачем пришел. Будто он пришел только для того, чтобы создать эту никчемную неловкость и уйти. – Можно пауэр-банк пж? Мой сел, а скоро опять свет рубанут, – тут же переключился он. – Возьми на столе, – Курсед не стал задавать лишних вопросов, спокойно проходя к компьютерному столу. Найдя там что искал, он подключил к проводу свой севший телефон и замер со включенным экраном. Акума сверлил чужую спину злобным взглядом, ожидая пока гость уйдет, но он почему-то продолжал стоять. – Слушай, – Курсед развернулся назад, смотря на друга, который так и не сдвинулся с места, сидя по центру кровати и опираясь спиной на спинку. – Тебе не нужна помощь? – вопрос звучал на полном серьезе, однако услышать его никто не был готов. Акума просто потупил взгляд, пытаясь, наверное, разглядеть в своем приятеле кого-то другого. – Что? – изогнул он бровь в непонимании. Он ждал, что друг просто снова неудачно пошутил и уйдет с позором. – Ну, – парень амплитудно потряс рукой в воздухе, собирая из пальцев полукруг в известном жесте. – Скорее не помощь, а взаимовыгодная сделка. Знаешь, я тебе - ты мне. Можем просто закрыть глаза и представлять кого-то другого, – ветер на улице стих. В этой пустынной комнате не хватало только перекати-поля. – Ты же говорил, что не любишь дрочить, – почему-то сказал Акума, к удивлению для самого себя не выразив никакого отрицания. В целом, он уже знал, какой ответ даст. – Это так. Я не люблю дрочить просто для себя, потому что это пустая трата времени и будто бы мотив задуматься о своем одиночестве. Но если разделить это на два, то будет в целом не хуёво, а вполне даже сносно, – звучало убедительнее, чем оправдания в голове Акумы, ведь он хотел сказать: – Го попробуем, хули нет. Если ты не шутишь, конечно, – рассудок, оставшийся на дне разума, не верил собственному рту. Но в действительности, почему бы и нет? Они уже делили многое, хоть и были знакомы от силы пять лет. Одежда, кровать, сигареты, еда и, доходя вплоть до жилья – всё было отчасти общим, и парни привыкли к этой установке. Если они видели друг друга в разных положениях, то почему же нельзя просто доставить друг другу быстрый дофамин и забыть об этом? Это будет просто маленький секрет, который свяжет их отношения сильнее, чем что-либо ещё, так как при желании прекратить общение им придется попросту убить друг друга. – О, я серьёзен как никогда, – сказал Курсед, улыбнувшись шире, перед тем как подойти к лежащему и бесцеремонно сесть на его ноги сверху. Акума приподнял руки от неожиданности, понимая, что в таком положении он даже не сможет отстраниться или попытаться уйти, однако это было единственное проявление его негодования, поэтому Курсед не стал ничего уточнять, скидывая покрывало с нужных ему участков. – Я начну первый или хочешь одновременно? – парень снизу посмотрел на ширинку чужих брюк, скомканно проглотив скопившуюся в горле слюну. – Нет, лучше вместе, – Акума с долей скромности потянулся туда, куда смотрел пару секунд назад и достойно расправился с застёжкой, словно готовился к этому всю жизнь или же был натренирован опытом проб. Курсед последовал тому же примеру, оттягивая резинку клетчатых штанов. Он огладил своей мягкой, малость прохладной ладонью разгоряченный, потихоньку остывающий от возбуждения, член, на что Акума случайно пропустил шумный вдох через нос. Сожаление о согласии томилось на лице красной испариной, благо этого не было видно в сумраке спальни. Темноволосый зажмурил глаза, когда они оба начали выстраивать определенный темп, из-за которого комната наполнялась пошлыми щелчками от трения рук по влажным возбужденным органам. По периметру распространялись не только странные звуки, но и электрические разряды, что вызывали колкое чувство в висках и звон в ушах. Член близкого друга в руках пульсировал и твердел с каждой минутой. Курсед нежданно ускорял темп, а Акума не успевал подстроиться, пытаясь оперировать едва дрожащими пальцами, проводя ими вдоль органа. Стиль крашенного однозначно отличался от его стиля - он соответствовал характеристикам своего хозяина - был скорым и непредсказуемым, после каждых скачков скорости он становился размеренным и плавным, доходя до такого минимума, что хотелось бы вскрикнуть. Но он молчал, хоть дыхание и углублялось, выдавая его с потрохами. При этом стиль Акумы не был так плох, возможно, и не был плох вообще. Он был напористым, но мягким, не делая резких перепадов, если не считать тех моментов, когда преданная правая рука начинала ослабевать из-за подступающего ошибочного оргазма. С обеих сторон каждый ощущал, что его просто жестоко дразнят, как обычно делают это в случайном диалоге где-нибудь в дискорде во время потненькой катки, или же в реальной жизни, когда встречаются обсудить бытовуху на фоне немытой посуды. Акума моментами подсознательно переключался на то, какими влажными становятся собственные ляжки из-за жара чужого тела, а также из-за собственного тепла, которое вырабатывалось всё активнее. Он незаметно для себя ёрзал, словно в попытке выползти из-под него, однако это не удавалось, и хоть парень не видел, но он отчётливо слышал, как друг вновь лепит едкую ухмылку на своем лице. Рука на члене движется быстрее, он достаточно близок к разрядке; вот ещё секунда и он будет на пределе, непроизвольно вжимаясь в матрас под собой, несмотря на это Курсед снова добровольно отпускает рыбку с крючка, снижая темп. Акума не выдерживает и на выдохе издает сдавленный звук, похожий на тихий стон, вырвавшийся сам по себе. На миг он и его друг замирают, будто это сделал кто-то третий – тоже ворвавшийся в комнату без стука. Акума приоткрывает глаза и встречается с чёрными дископодобными радужками напротив. Силуэт Курседа тёмный, из-за света включённого экрана позади он словно подсвечивается. Лицо плохо видно, однако разглядеть привычные черты очень просто, даже сквозь пряди чуть взмокших волос. Акума готов поставить всё, что у него есть на то, что Курсед глаза не закрывал, так как уверен - сыгровка будет. Как только он успевает увидеть приятеля среди пятен своего мутного взгляда, телевизор выключается, избавляя спальню от единственного источника света. Кажется дом вовсе отключили от его аппарата жизнеобеспечения, потому что теперь стало так тихо. Было слышно собственное сердцебиение, которое заходилось до самых перепонок громкими гудками. Где-то на верхнем этаже послышался детский плач. Затруднённое дыхание через рот прекращается ровно в тот момент, когда Курсед хватается свободной рукой за прутья спинки кровати и вжимается своими губами в его, после чего проводит по ним горячим языком, чтобы вторгнуться внутрь. В груди что-то трепещет о неадекватности происходящего и прочих синонимов к этой фразе, а сам обладатель этих мыслей ничего не делает ради их прекращения. Он поддается, хоть рука, держащая чужой член, вообще не была в силах выполнять то, что требовал мозг. Однако та, что сжимала прежде его собственный, двигалась теперь острее, выбивая из него ещё один мычащий стон, который он тут же пытается заткнуть своей ладонью. Ещё пара ритмичных движений и ещё один мокрый поцелуй в губы - он изливается в татуированную руку, пытаясь перевести дыхание. Акума старался не проиграть в этом поединке на скорость, который вел, кажется, не только он, потому что, отстранившись, его друг прикусывает губу сквозь улыбку, а после сгибается, вжимаясь лбом в его плечо. – Быстрее, – шепчет крашенный, обдавая его шею тёплым обрывистым дыханием. Парень не стал сразу подчиняться. Он вообще был из тех, кто никогда не идёт на поводу у простых просьб и всегда делает по-своему. За эту упёртость всегда попадало от родителей, но он всё равно оставался верен себе. Поэтому исполняет желание лучшего друга не сразу, а немного погодя. – Блять, – ругательство, кинутое навзничь, прозвучало не столь грубо, сколько жалко, в попытке скрыть свою слабость. В один миг он нырнул своей рукой под край кофты Акумы, сначала несильно царапая ногтями его живот, а после задирая ткань выше и изливаясь прямо на него. Оба хорошо измотались за это некоторое время, но явно были удовлетворены тем, что сделали. – Слезай уже, – сказал Акума, нацепив озадаченное выражение лица в поиске салфеток на тумбочке. Свеча с ароматом кокоса давно затухла из-за фитиля, потонувшего в жидком воске. Взглянув на нее, он начал воспроизводить в голове похотливые мысли о его применении, но разум уже приходил в порядок и эти идеи начали казаться бредом сумасшедшего. Курсед опрокинул себя на место рядом, сминая под собой выглаженную постель. Друг подал ему бумажное полотенце, которым он стёр остатки спермы с ладони. Посмотрев на свою руку, крашенный улыбнулся: – Больше никогда не буду её мыть, – Акума, наконец позабывший о недовольстве, усмехнулся, пробормотав краткое «Пиздец» прежде чем взять в рот электронную сигарету. – Больше никогда не буду давать тебе в руки свой хуй, – заявил он, распуская объемные клубки дыма по комнате. – Говоришь так, будто тебе не понравилось, – ответил парень, выхватив у него сигарету, чтобы закурить самому, – В хороших руках и хуй балалайка, – фраза прозвучала настолько абсурдно в этой ситуации, что оба рассмеялись с этой тупой поговорки, сов сем рассеивая прежнее напряжение.