Моя дерзкая девочка

      Комната пропитана чужими исповедями — дешёвый кофе, затхлый воздух, отчаяние, которое висит в воздухе липкой паутиной. Фантом сидит, откинувшись на спинку стула, длинные ноги вытянуты, щиколотка на щиколотку, будто он здесь не для того, чтобы делиться, а чтобы наблюдать, запоминать. Ему просто скучно. Или нет?...       Темные очки в тонкой оправе скрывают его глаза, но он чувствует каждый взгляд на себе, каждое движение. Где-то справа мужик в темном свитере мямлит о том, как жена ушла к соседу, и Фантом ловит себя на мысли, что готов задушить этого нытика голыми руками просто за то, как тот брызгает слюной, и давит на жалость. Он бы лучше удавился, чем с блеском слез на глазах, открывал душу.       Взгляд скользит по рядам — бледные лица, трясущиеся руки, пустые глаза. Стадо слабаков. Вдруг — красное пятно в серой массе. Та, с волосами ядерного цвета свежей крови. Сидит через два кресла, нога на ногу, смотрит в пол. Без интереса. На него — и без интереса. Это цепляет неожиданно остро, как заноза под ноготь, и заставляет его внутри разозлиться. Он медленно поворачивает голову на бок, и уголок его губ дергается вверх. Медленно, высунув кончик языка, Фантом провёл им по своей нижней губе, ощущая собственный привкус: недавнего виски, мяты от жвачки.       — …и тогда я понял, что она никогда меня не уважала, — мужик разводит руками, его голос срывается. — Просто использовала, а я… я же её любил… почему она не могла взять мою любовь, почему нельзя было жить в спокойствии, гармонии, и… счастья.       Фантом достаёт из карман чёрную зажигалку, щёлкает ею, звук получается резким. Он не закуривает, хоть и желание присутствует, зажать губами сигарету, и втянуть свежий табак — здесь нельзя, — но ему плевать на правила. Просто держит огонь, наблюдая, как язычок пламени лижет воздух, а затем гасит, убирая игрушку в карман пиджака. Его голос, когда он решает заговорить, звучит негромко, но перекрывает нытьё.       — Господи, какой же ты жалкий, — слова звучат небрежно, он смотрит на мужчину с отвращением. — Трахать ее надо было лучше, приятель. Или рот затыкать вовремя. А теперь ты здесь, плачешь в кружку с растворимым дерьмом, и думаешь, что это поможет?       В комнате повисает гнетущая тишина. Кто-то нервно кашляет. Ведущая женщина, чуть полновата, низкая, сжимает тетрадку, смотрит на Фантома, и медленно выпрямляется в спине.       — Уважаемый, мы здесь все не для того, чтобы осуждать и оскорблять тех, кто высказывается. Если вы не ознакомлены с правилами, если не желаете выслушать других, а после поделится своей историей, может вам и не место в нашем обителе?       Фантом не смотрит на нее. Он с ленивой грацией хищника, переводит взгляд на красноволосую. Снимает очки, складывает их и кладет дужкой на колено. Теперь его глаза — голубые, глубокие, с прищуром, который одновременно обещает и удовольствие, и боль — открыты. Он смотрит на неё в упор, изучая каждую деталь: изгиб брови, цвет кофты, то, как лосины обтягивают ее стройные, длинные ноги. Во взгляде нет стеснения.       — А ты, — его голос становится чуть громче. — Ты вообще зачем сюда приперлась? Или тебе просто не с кем трахаться по пятницам, и решила поглазеть на уродов, чтобы жизнь медом не казалась? Так сказать, нашла себе занятие на час?       — Я хочу попросить вас перестать оказывать давление на моих пациентов. — снова подает голос женщина, уже поднимаясь со стула.       — Да заткнись ты, — бросает Фантом, не глядя даже на неё. Он подаётся чуть вперед, локти ставит на колени, и его фигура в дорогом белом костюме становится центром вселенной в этой убогой комнатушке. Уголки губ растягиваются в ухмылке — такой, от которой хочется перекреститься или ударить. Или и то, и другое.       — Ну давай, расскажи нам, какая у тебя травма. Муж бил? Папа недолюбил? Или, может, — он делает паузу, и в его голосе появляется откровенная, наглая насмешка, — слишком много хочешь, а дать некому?       Он сканирует её лицо, ждёт реакции. Сейчас она вспыхнет, начнёт оправдываться, или, может быть, подойдет и ударит его.       — Или ты из тех, кто молчит в тряпочку, пока ее не спросят? — он улыбается широко. — Так я спросил.       — Молодой человек я попрошу вас покинуть наш круг терапии. — Женщина чуть повышает тон голоса. Другие тоже начинают возмущаться: они пришли поделиться болью, а не чувствовать себя и здесь ущемленными.       — Пожалуй, ни то и ни другое. — отвечает красноволосая девушка, с короткой улыбкой, а затем закатывает глаза.       Фантом чувствует, как что-то тёплое и острое разливается в груди. Чёрт возьми, это действительно интересно. Его ухмылка становится шире, обнажая ровные белые зубы, и он уже открывает рот, чтобы ответить — что-то грязное, липкое, от чего у неё кровь прильёт к щекам, — но тишину разрезает другой голос, который уже знатно надоел Фантому.       — Мистер! Это недопустимо. Здесь люди пришли за помощью, а не для того, чтобы вы удовлетворяли свои… свои садистские наклонности.       Фантом медленно переводит на неё взгляд. С таким выражением, будто она — насекомое, которое только что село на его пиджак. Бровь приподнимается.       — Помощь? — его голос тих, но в нем — целое море презрения. — Здесь, в этой клоаке? Вы им помогаете, тётя Мэй, ровно до тех пор, пока они приносят ваши чёртовы двадцать баксов за сеанс. Не лечи их, дай им пузырёк с таблетками и шлёпай по заднице — эффект тот же.       Кто-то из сидящих — молодой парень с прыщавым лицом, — набравшись смелости, вскакивает.       — Вы не имеете права! Мы платим за спокойную обстановку! Если вы такой крутой, идите в какой-нибудь гадюшник, где вертятся такие же как и вы…       Фантом даже не смотрит на него. Щёлкает пальцами, и звук получается хлестким, почти как выстрел. Парень замолкает на полуслове, сглатывает, и по его кадыку видно, как страх комком застревает в горле.       — Сядь, щенок, — бросает Фантом сквозь зубы. — Не для тебя разговор. Я пойду к себе в гадюшник, когда моя душа того сама захочет.       Лицо ведущей покраснело, губы сжаты в тонкую нитку. Она теряла терпение.       — Вон. Немедленно. Или я вызываю полицию.       Фантом медленно поднимается. Он поправляет манжеты рубашки, выбивающиеся из-под рукавов пиджака,       — Полицию, — повторяет он, словно пробуя слово на вкус. — Сладкая моя, да я эту полицию покупаю на завтрак вместе с кофе. Но ты права. Мне здесь делать уже нечего.       Он делает шаг к выходу, но останавливается ровно напротив кресла Эшли, которая к нему спиной. Он смотрит на неё сверху вниз, и во взгляде его — насмешка. Он просто рассматривает её макушку, спину.       На пороге оборачивается, окидывая комнату взглядом, полным ледяного презрения. Его взгляд задерживается на ведущей, на прыщавом парне, на мужике, который рассказывал про жену.       — Продолжайте, — бросает он, и в голосе — издевательство. — Лечитесь. Может быть, в следующей жизни у вас даже получится стать людьми.       Дверь за ним закрывается мягко, без хлопка — он слишком хорошо воспитан для таких пошлостей, — но в комнате всё равно становится легче. Воздух больше не давит на плечи тяжелым грузом его присутствия. Кто-то выдыхает, кто-то начинает нервно смеяться. Ведущая опускается на стул, прижимая ладонь к груди.

***

      На город опускается густая ночь. Часы показывают половину первого, когда Фантом заканчивает разговор с поставщиком — скучная сделка, мизерная сумма, но связи есть связи. Он сидит в баре, на высоком стуле у стойки, и крутит в пальцах стакан с виски. Лёд уже почти растаял, разбавляя напиток до состояния противной сладости, но он не заказывает новый.       Клуб живёт своей обычной ночной жизнью — музыка давит из динамиков тяжёлыми басами, полумрак скрадывает лица, превращая посетителей в безымянные тени. Фантом сменил костюм на что-то более свободное — черная рубашка с закатанными до локтей рукавами открывает предплечья, испещрённые татуировками. Его пальцы мерно отбивают ритм по столешнице, и он сам не понимает, почему всё ещё здесь. Почему не ушёл домой, или к себе в клуб.       А потом он краем глаза замечает… её.       Красные волосы в свете неоновой подсветки вспыхивают. Она проходит через зал, и несколько голов поворачиваются ей вслед — оценивающе, голодно. Фантом сжимает челюсть, наблюдая, как какой-то парень в спортивной кофте делает шаг к ней, что-то говорит, скалится. Фантом не слышит слов, но видит, как она отвечает — коротко, резко, и парень отступает с поднятыми руками. На ней короткое бордовое платье, чуть мятое в зоне живота и пухлой груди. Волосы красиво ниспадают на плечи, но весь этот прекрасный вид для глаз Фантома - портят белые кроссовки на ее ножках.       Фантом медленно допивает виски, не сводя с нее глаз. Он наблюдает, как она садится за столик у дальней стены, заказывает что-то у официантки, оглядывается. Ищет кого-то? Или просто осваивается? И ждёт. Смотрит, как она пьет, как поправляет волосы, как один раз ловит на себе его взгляд и отводит глаза, делая вид, что не заметила.       Сучка.       В хорошем смысле. В самом, блядь, хорошем.       Проходит еще час. Фантом успевает выкурить две сигареты, забить на хрена и пообщаться с вышибалами. Когда она поднимается и направляется в сторону туалетов, он скользит за ней — бесшумно, плавно. Коридор, ведущий в подсобку, почти пуст. Здесь тихо — звуки зала превращаются в глухую пульсацию, приглушенные стенами. Лампы горят вполнакала, создавая интимный полумрак.       Она толкает дверь в женскую уборную, и в этот момент его рука ложится на дверь сверху, мягко. Фантом нависает над ней сзади, так близко, что его дыхание касается ее волос, шеи. От него пахнет виски, табаком.       — Привет, — голос звучит низко, с хрипотцой.       Она оборачивается, и в её глазах — вызов, но он видит и другое: зрачки чуть расширены, дыхание сбито. Хорошо. Чёрт возьми, как же хорошо. Её легко будет возбудить.       — Чего пришла?... — его пальцы скользят по ее предплечью, лениво, дразняще, и сжимаются на запястье — не больно, но так, чтобы она поняла: он здесь главный сейчас. — Дома в одиночестве скучно?       Он толкает дверь шире, заставляя её сделать шаг назад, в помещение. За ними щелкает замок. Фантом входит следом. Стены туалета — холодный кафель, зеркала, запах дешёвого освежителя воздуха, — всё это исчезает, когда он оказывается вплотную.       Его рука ложится на её талию, пальцы впиваются в ткань платья, притягивая к себе. Второй рукой он задирает ее подбородок, заставляя смотреть в глаза.       — Думала, поиграешь со мной в эти игры, закатишь свои красивые глаза, и я растворюсь, как милый мальчик? А еще будешь игнорировать меня?       Его рука скользит выше, пальцы запутываются в ее красных волосах, сжимаются в кулак, мягко, но настойчиво оттягивая голову назад, открывая шею. Фантом усмехается, чувствуя, как ее пульс бьется под его пальцами. Бешено. Как у загнанной в угол птицы.       — Ну уж нет, моя дерзкая девочка, — выдыхает он прямо в её губы. — Я в такое не играю.       И он целует её.       Сначала жёстко, вжимая в дверь кабинки с силой, отчего она ударяется затылком. Его рот — жадный, требовательный. Он кусает её нижнюю губу, тут же зализывая укус языком, и выдыхает со стоном. Его руки блуждают по её телу — от талии до бёдер, сжимают, притягивают, заставляют чувствовать каждую клеточку его тела. Он пахнет деньгами, опасностью и чем-то невероятно мужским, отчего кружится голова. В какой-то момент он отрывается от её губ, тяжело дыша, и упирается лбом в её лоб, глядя прямо в глаза. Зрачки расширены так, что почти не видно радужки. Он поднимает свободную руку, упираясь ладонь над её головой.       — Ну что, — голос его севший, хриплый, с ноткой издевательской нежности, — всё ещё будешь делать вид, что тебе всё равно? На меня? Это обидно.       Он делает грустное личико, затем, не услышав от неё ответа, смеется, и снова целует её — медленнее, глубже, руки начинают скользить по ее бокам, ему не хватает этого. Нужно больше. Он выдыхает ей в рот низкое, почти рычащее:       — Трахнуть тебя в этом туалете?       Девушка прикусила свои губы — влажные, со стертой почти красной помады. Она отворачивается, смотрит в пол, а он изучает каждую линию ее шеи, изгиб спины, то, как ткань обтягивает бёдра. И эта ее фраза — шепотом.       — А ты только трахать умеешь?       Фантом замирает на миг. Потом его губы растягиваются в ухмылке — медленной, опасной, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. Он хрипло смеётся, и звук получается низким, чуть издевающимся. Пальцы сжимают её волосы, дергают сильнее, заставляя запрокинуть голову, и он наклоняется к самому уху, почти касаясь губами раковины.       — О, детка, — голос его превращается в шёпот, вязкий, как патока, и грязный. — Ты даже не представляешь, сколько всего я умею. Но давай начнём с того, что ты сама выбрала.       Его свободная рука скользит по её бедру, сжимает, пальцы впиваются в ткань платья, собирая ее в складки, оголяя ногу. Она томно выдыхает. Если бы она хотела, она бы отошла, убрала его руки.       — Ты пришла сюда, — он тянет ткань выше, поглаживая кожу на внутренней стороне бедра, и его дыхание становится тяжелее. — Знала, на что идёшь. Не надо тут строить из себя невинность. Как тебя кстати зовут? Так странно, ты даже не сказала своего имени. Надо исправлять, детка. Или ты хочешь, чтобы я тебе придумал милое прозвище? Моя… сучка. — он тянет последнее слово, видя как ее лицо искажается злостью. И ему это нравится.       Он резко разворачивает её, прижимая животом к двери кабинки, и теперь она полностью в его власти — его бедро вжимается между ее ног, раздвигая их по ширине плеч. Руки с двух сторон блокируют любую попытку отстраниться. Фантом смотрит на неё сверху вниз, и в его тёмных глазах — смесь животного голода и холодного расчета. Ее ягодицы медленно принимаются к его паху.       — Ты спросила, умею ли я только трахать, — его рука задирает платье до талии, он видит красные кружевные стринги. — А что ты предлагаешь? Стихи тебе почитать? Цветы подарить? Трусики кстати ничего так. Но знаешь, красный цвет не мое.       Он наклоняется, проводит носом по её шее, вдыхая запах — цветочный, с горчинкой возбуждения, и это сводит с ума. Она грубо пихает локтем его в бок, и он усмехается, перехватывая ее, и поглаживая, успокаивая.       — Меня зовут Эшли.       — Ужасное имя, — его губы смыкаются на нежной коже на шее — достаточно сильно, чтобы оставить след, но не прокусить.       — Почему? — Девушка прижимается лбом к двери, и прикрывает глаза.       — Не знаю. Просто мерзкое на произношение.       — А какое тебе нравится?       — Ну, — Фантом влажно целует ее в ухо, пальцы на её бедре сжимаются сильнее, почти до боли, и он чувствует, как она выгибается навстречу. — любое, кроме этого. Но так как тебя уже от роду так назвали твои мамочка с папочкой, то так уж и быть. Смирюсь с этим. — он смеется, явно наслаждаясь тем, как можно издеваться над ней словесно. — Я могу быть разным. Могу трахать так, что ты забудешь свое имя. Могу заставить тебя кончить от одного моего голоса. Могу, — его рука скользит выше, пальцы касаются влажной ткани трусиков, и он усмехается, чувствуя, насколько она готова, что отдастся ему прямо сейчас. — Могу делать это медленно, вылизывая каждый сантиметр твоего тела, пока ты не начнешь умолять.       Его рука убирается от промежности, он поворачивает ее за затылок к себе, вжимая в поцелуй — жесткий, агрессивный. Давит между её ног своим коленом, и чувствует, как она трется об него, словно кошечка.       А потом, она словно переключается. Будто внутри что-то щелкает. Поворачивается к нему, её взгляд — грустный, осуждающий — Фантом на секунду растерялся от такой смены настроения. Он замирает, чувствуя, как теплые ладони упираются ему в грудь. Толчок — не сильный, но упрямый, и он мог бы не отпустить, мог бы просто сжать пальцы сильнее, вдавить её обратно в дверь. Мог бы. Но что-то в её глазах — эта тихая, спокойная решимость — останавливает.       Он отпускает.       Делать несколько шагов назад. Руки поднимаются в жесте, который можно принять за капитуляцию. Челюсть сжата, ноздри раздуваются, когда он смотрит, как она поправляет трусики — влажные, чёртовы, он чувствовал их, — и медленно, так медленно, что это похоже на пытку, опускает подол платья. Каждое её движение — издевательство.       В туалете тихо. Где-то за стеной пульсирует музыка, глухие удары баса отдаются в висках, но здесь, в этом маленьком кафельном пространстве, слышно только их дыхание. Его — тяжёлое, сбитое. Её — спокойное. Фантом отступает к раковине, опирается спиной о край, и в этом движении — усталость, которой он никогда не показывает. Пальцы нащупывают в кармане пачку сигарет, достают одну, зажигалку. Он щелкает колёсиком, и пламя на секунду освещает его лицо — острые скулы, шрам на щеке, глаза, которые сейчас слишком ярко блестят в полумраке.       — Не хочешь? — голос звучит глухо, как будто он говорит не с ней, а с собой. Затягивается глубоко, выпуская дым в потолок. — Ну, блять, отлично.       Он усмехается — криво, безрадостно. Смотрит на нее в зеркало, на её отражение, и в его взгляде нет злобы. Только что-то другое, непонятное даже ему самому. Досада? Уважение? Чёрт его знает. Дым стелется под потолком, и Фантом тушит сигарету о край раковины, даже не поморщившись. Поворачивается к ней лицом, и теперь он снова тот самый Фантом — высокомерный, опасный ублюдок, с ленивой усмешкой на губах.       — Слушай, — его голос становится тише, и он делает шаг к двери, пропуская ее к выходу. — Я, конечно, тот еще кусок дерьма. Но насилие — это не моё. Даже если ты, — он кивает на её платье, на её губы, всё ещё припухшие от его поцелуев, — выглядишь так, что мозги плавятся. У меня стояк такой, что болит нахер.       Он нажимает на ручку, открывая дверь. В коридор врывается приглушённый шум клуба — голоса, смех, ритмичный стук. Жизнь, которая продолжается, пока здесь, в этой маленькой комнатке, разыгралась маленькая драма. Фантом прислоняется плечом к косяку, пропуская её, и в его позе — усталая грация хищника, который решил, что сегодня не его день.       — Ты молодец, — говорит он внезапно, и в голосе проскальзывает что-то почти искреннее. — Сказала нет, когда надо. Не каждая на такое способна.       Его рука, когда она проходит мимо, на секунду касается ее талии, мягко притягивает к себе в легкие объятия.       — Эшли, — шепчет он, кусая губу. — Я не из тех, кто бегает за девушками. Но если передумаешь... Мы обязательно встретимся еще раз.       Он отпускает ее, смотрит вслед, на прямую спину, на красные волосы, которые сейчас кажутся кровавыми в тусклом свете. И когда она исчезает за поворотом, Фантом медленно выдыхает, упираясь ладонями в стены по обе стороны от себя. Сжимает челюсть так, что скулы белеют.       — Какого хрена, — шепчет он в пустоту. — Какого хрена!       Он разнес туалет: сломал краны, конденсаты, выломал все четыре кабинки. И остаётся в клубе до утра, в вип-зоне. Потому, что возвращаться в пустую квартиру, где тишина давит на уши, а в голове крутятся её слова и её взгляд, не хочется. Совсем не хочется.