Имя для тени

Утро моего совершеннолетия начался не с колокольного звона, а с привычной ломоты в суставах — неизменной платы за годы сна в сырых нишах подвального этажа. Я надела старое латаное платье, давно ставшее моей второй кожей, но сегодня под его грубой тканью скрывалось моё "состояние" — всё, чем я владела на самом деле. Мой билет прожить хотя бы один день как та, кому я служу, а не как тень, обязанная уступать дорогу и опускать взгляд. Это был шёлк, расшитый жемчугом — когда-то часть вечернего туалета госпожи, которую выбросили в корзину для ветоши из-за пятна. Но там, где аристократы видели безнадежный мусор, я разглядела шанс. Полгода я тратила ночные часы, те драгоценные часы сна, на то, чтобы скрыть изъян за сложнейшей вышивкой. Возможно, узор казался слишком нелепым, но он идеально вписывался в общую композицию, возвращая испорченную ткань к жизни. Миссис Грейвс подписала моё разрешение на выезд с таким видом, словно делала одолжение умирающему. Скрип её пера по плотной бумаге звучал как окончательный приговор моей прежней жизни. — Чтобы к утру была здесь, — бросила она, не поднимая глаз от расходной книги. — И не смей тратить лишний грош, Вайлет. Деньги — это искушение, которое такие, как ты, не умеют усмирять. Я молча кивнула, глядя на её сухие, властные пальцы. Если бы она знала, что мой "лишний грош" — это всё, что я неустанно и расчетливо копила эти года, она бы лично обыскала мою каморку, перевернув там всё с ног на голову. Эти монеты не были для меня искушением. Они были платой за право обладать собственной судьбой. Каждая проданная втайне мелочь, каждый год терпеливого ожидания — всё это было упаковано в маленький мешочек, спрятанный сейчас глубоко под слоями ткани. Выйдя за ворота усадьбы, я впервые почувствовала, как воздух меняет свой вкус. В нем больше не было запаха старой золы и щелока. Шоефрон ждал меня в трех часах пути — город, где грехи оплачиваются золотом, а та жалкая сумма, должна была стать моим главным капиталом.

***

Дорога до столицы заняла три мучительных часа в тряском почтовом экипаже. Шоефрон встретил меня низким тяжелым небом и запахом, который невозможно было спутать ни с чем: смесь дорогого табака, аромата свежего хлеба из пекарен и терпкой вони нечистот из открытых каналов. Это был запах жизни, которой мне не давали дышать долгие годы. По сравнению с этим шумным, бурлящим котлом, Ланд казалось мне теперь не просто домом, а склепом, где заживо похоронили мою юность. Я шла вдоль набережной, чувствуя себя чужаком в этом параде красок и звуков. Женщины в изысканных платьях, поверх которых были наброшены новомодные легкие накидки — призванные защитить фарфоровую кожу владелиц от пекущего летнего солнца, небрежно прогуливались вдоль реки. Из вычурных садовых беседок доносился легкий смех, который причудливо переплетался с мелодиями уличных музыкантов. А откуда-то издали, со стороны ближайших пабов, долетали громкие споры мужчин, успевших напиться ещё в начале дня. Этот гул жизни разносился по всему кварталу, оглушая и маня одновременно. Здесь, среди этого показного блеска и откровенной нищеты, мой план больше не казался безумием. В городе, который не стесняется своих пороков и не скрывает своих аппетитов, я могла обрести свободу, хоть и не долгую. Моя цель была близко. Нужный мне квартал начинался там, где музыка становилась громче, а взгляды прохожих — тяжелее. Именно там находилась «Алая Роза», и именно там должна была начаться тщательно придуманная история. Но до той неповоротной точки оставалось слишком много времени. Мои планы на этот день были нарочито приземленными — своего рода алиби для самой себя. Купить качественные материалы для вышивки, найти какую-нибудь книгу для бесконечных скучных вечеров в моей маленькой затхлой комнатушке и купить конфет для старушки Мэй. Не помешало бы и новое платье, ведь это я заносила до дыр. Такую роскошь я позволяла себе редко, привыкнув донашивать вещи до последнего предела, пока ткань не начинала истончаться, как паутина. Удачным совпадением стало то, что госпожа Франгац пообещала подкинуть слугам ещё дополнительных монет в честь дня рождения своей любимой дочери. Это был мой любимый праздник в году — лишь в этот день ледяная леди становилась по-настоящему щедрой и, кажется, даже счастливой. Для нас, теней этого дома, это был редкий повод для искренней радости: получить звонкую монету просто так, без лишних попрёков. Я решила заглянуть в Мастерской переулок, чтобы прицениться. Хождение по лавкам одежды и аксессуаров меня никогда особо не прельщало, но новые платья с вышитыми воротничками, которые вошли в моду в этом сезоне, сумели меня зацепить. Платить за них баснословные деньги было бы глупостью — я вполне могла вышить такой воротничок сама, сделав его в сто раз искуснее. Сэкономленное лучше было потратить на билет на каток, который ежегодно заливали у площади, сразу за переулком. Там, у сверкающего льда, можно было легально "поглазеть" на жизнь, которой у меня никогда не было. На парней, искусно красующихся перед девушками, на профессионалов, выписывающих на льду невероятные фигуры. В такие моменты в голове иногда всплывала нелепая, почти детская мысль: а вдруг я найду там свою любовь? На мгновение я почувствовала лёгкое, щемящее жжение в груди; сердце забилось чаще. Я застыла, на секунду провалившись в мечту о тёмноглазом незнакомце, который увидит во мне не служанку, а целую вселенную. Но Шоефрон быстро привел меня в чувство. Расшалившееся воображение благополучно усмирил топот сапог и резкий крик пробегающего мимо запыхавшегося офицера: — Ловите его! Ловите этого гаденыша! Я инстинктивно прижалась к стене дома, пряча узел с "богатством" за спиной.

***

Первым делом я направилась за материалами. Нужная лавка скрывалась в самом конце столицы, в глубине узкой, почти потайной улочки. Здесь пахло травами, свежемолотой мукой и запахом маслами. В основном тут жили семьи. На узких улочках резвились сотни детей; они пробегали мимо, улыбаясь, а некоторые даже здоровались, принимая меня за свою. Молодые пары увлеченно обсуждали свои мелкие радости, а на крыльцах сидели старушки, перемывая косточки городским новостям. Жизнь здесь текла своим чередом — здесь никого не заботили тонкости ведения боя или светские приемы. «Интересно, смогу ли я когда-то жить так же? — подумала я, и в груди возникло знакомое жгучее чувство, которое я обычно старалась подавить. — Свободно, без вечного страха и чужого надзора. Заниматься любимым делом… Смотреть, как мои дети играют с местной ребятней, и слушать, как муж ворчит о том, что я их балую, хотя сам позволяет им ещё больше». Я на мгновение замерла, представляя себе этого мужчину. В моих фантазиях у него не было ледяных глаз-зеркал или высокомерной улыбки. Он был кем-то... живым. — Госпожа? — из облака мечтаний меня вырвал женский голос. Я вздрогнула. Передо мной стояла женщина лет тридцати-сорока в простом, но опрятном платье. Она смотрела на меня с легким замешательством и странным почтением. — Здравствуйте, — я машинально поправила подол своего "статусного" платья, проверяя, не выбился случаем ли наружу клаптик моей "настоящей" личности. — Мы знакомы? Женщина моргнула, на её лице отразилось искреннее замешательство. Она сделала полшага назад, внимательно разглядывая моё платье и усталое лицо, небрежно заплетённые волосы в косу, не вяжущееся с тем проблеском роскоши, который она хотела увидеть. — Простите меня, ради Бога, — она прижала руку к груди. — Я… я увидела это платье. Вернее, узор. Мне на мгновение показалось, что вы — леди Луиза. Она заказывала нечто подобное в нашей мастерской. Редкий оттенок шелка, а жемчуг... такая специфическая кладка. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ткань, которую я выудила из корзины для ветоши в доме Франгац, была узнаваема. Даже скрытая за моими стежками, она несла на себе клеймо дорогого ателье, которое обслуживало высший свет. — Вы ошиблись, — мой голос прозвучал суше, чем я планировала, но отступать было некуда. — Это старая вещь. Посмотрите внимательнее: этот узор вряд ли вышел из вашей мастерской. Почти трясущимися пальцами я откинула край ткани, демонстрируя плотную, агрессивную вязь своих стежков, перекрывающих нежный шёлк. Спасибо этому проклятому пятну, что так упорно въелось в волокна ткани. Именно из-за него мне пришлось накладывать дополнительную, густую вышивку, которая теперь стала моим спасением, моей маскировкой. Для швеи этот узор был чужеродным элементом, ошибкой в композиции, а значит — доказательством того, что платье не её работы. Женщина нахмурилась, разглядывая мои "лебединые крылья", которые, казалось, душили оригинальную ткань. — Хм… Действительно. Мы так не шьем. Слишком… густо. Я едва сдержала выдох облегчения, хотя сердце продолжало колотиться о рёбра. Ирония судьбы: дефект спас меня от разоблачения. Ведь если бы госпожа прознала, что я не просто вытащила это платье из мусора, а посмела выйти в нем в свет, как равная ей… Меня бы не просто выгнали. Меня бы вздернули на воротах поместья в назидание другим, и ни одна служанка не смогла бы меня защитить. — Простите, я обозналась, — женщина потеряла интерес, возвращаясь к своим делам. — Хорошего дня. Я кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова, и поспешила скрыться в толпе. Ноги сами, словно подчиняясь давно выработанному инстинкту, вывели меня к книжной лавке. Только оказавшись внутри, среди запаха типографской краски и старой бумаги, я поняла, что пришла сюда неосознанно. Чтение никогда не было для меня просто привычкой — оно было единственным способом легального побега. Частью меня, которую не могла отобрать даже миссис Грейвс. — Вам что-то подсказать? — негромкий голос заставил меня обернуться. Девушка за прилавком была миниатюрной, почти хрупкой. Утонченное бледное лицо, волосы черные, как смоль, и глаза… пронзительно-зеленые. В Шоефроне шепотом говорили, что такой оттенок — фамильная черта одной из влиятельнейших семей, держащей в руках добрую половину городского бизнеса. «Эта девушка идеально подошла бы на роль жены министра, — машинально отметила я, анализируя её прямую спину и безупречную дикцию. — Что она делает здесь, за прилавком?» — Да, я бы хотела найти книгу. Что-нибудь из новинок. — «Море одуванчиков», — она указала на стопку томов в изящном переплете. — Книга поступила всего неделю назад, но критики уже прочат ей большой успех. — О чем она? — Сказочная история об охотнике, который потерял веру в любовь. Автор запланировал двенадцать томов, но пока вышли только первые два. — Я возьму оба, — я выложила монеты, стараясь не думать о том, как быстро худеет мой кошель. Девушка упаковывала книги с почти религиозным трепетом. Каждое её движение выдавало человека, который ценит бумагу выше золота. Выйдя из лавки, я замерла. Визит в книжный оказался слишком коротким, а впереди всё еще маячила пустота ожидания. Аромат крепкого, бодрящего кофе, доносившийся из соседнего здания, был почти осязаемым искушением. Я знала, что за одной чашкой последует мой любимый торт с фундуком… А там и новинка сезона — конфеты из соседней страны. Вкусные до чертиков, но цена… Какой идиот выставил такой ценник? Мой ум услужливо подсказал ответ: пошлины на ввоз, наценка за эксклюзивность и аппетиты местных посредников. На своей родине они не стоили и половины этой суммы. Покупать их здесь означало платить за чье-то тщеславие, а не за вкус. Я сжала сверток с книгами. Кофе и сладости… они мгновенны. Свобода же требует долгого дыхания. «Не сегодня, Вайлет, — приказала я себе. — Твой главный десерт ждет тебя в «Алой Розе». И вкус у него будет куда более острым».

***

Я допустила ошибку, типичную для тех, кто привык к сонной размеренности провинции: я на мгновение засмотрелась на вывески и потеряла ритм толпы. Резкий выкрик кучера и скрежет кованых колес по брусчатке ворвались в моё сознание слишком поздно. Черный лакированный экипаж вылетел из-за угла, не сбавляя скорости. Инерция и паника парализовали меня; я лишь успела заметить, как грязь из-под копыт летит на мой подол. Падение казалось неизбежным, а последствия — катастрофическими: одно пятно на платье разрушило бы мою легенду "леди" еще до того, как я достигла бы порога «Алой Розы». Удар не последовал. Чья-то рука, затянутая в тонкую черную кожу, жестко перехватила мой локоть, буквально выдергивая меня из траектории движения экипажа. Сила рывка была выверенной и бесстрастной, лишенной всякой галантности — это было чистое механическое действие по устранению помехи. — Стойте смирно, — голос был низким, лишенным интонаций. Я подняла голову, и дыхание перехватило. Тяжёлая ткань плаща, тот же запах холодного металла и дорогого табака, который я запомнила в ту ночь, когда рассыпала золу. Облик незнакомца излучал ту самую уверенную власть, которая в Ланде заставляла меня вжиматься в стены. Его лицо скрывала маска — гладкая, непроницаемая поверхность. Несколько зевак, привлеченных инцидентом, попытались подойти ближе, надеясь на скандал или возможность легкой наживы, но мужчина лишь слегка повернул голову в их сторону. Этого короткого, едва уловимого движения хватило, чтобы толпа расступилась. В его осанке читалось не просто благородство, а опасное превосходство хищника, которому не нужно рычать, чтобы заставить остальных отступить. Он не отпускал мой локоть еще несколько секунд, словно проверяя, способна ли я сохранять равновесие. Его взгляд за маской прошелся по моему лицу, задержался на вышивке воротника, скользнул по прическе. В этом осмотре не было ни капли сочувствия или интереса к женщине — только холодная оценка объекта. Я замерла, ожидая, что сейчас он узнает во мне слугу, что он увидит за слоями шелка, ту замарашку, которой место в подвале. Мои пальцы судорожно сжимали платье. — Город не прощает невнимательности, мадам, — произнес он, наконец отпуская мою руку. Для него я была лишь случайной прохожей, знатной дамой, которая по глупости едва не угодила под колеса. Моя маскировка сработала безупречно: "леди", созданная из отчаяния и краденых знаний, оказалась для него убедительной. Он слегка склонил голову — жест вежливости, в котором сквозило явное желание поскорее покончить с этой заминкой. — Благодарю вас, милорд, — мой голос прозвучал ровно, хотя сердце готово было пробить ребра. Он не ответил. Развернувшись, он скрылся в толпе так же стремительно и бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь ощущение холода на коже. Дрожь в пальцах унялась лишь тогда, когда я растворилась в многоголосии центрального рынка. Травы всегда были моей тихой страстью, единственной формой власти, доступной в подвалах Франгац. Пока другие служанки сплетничали, я изучала свойства ядовитых корней и целебных соцветий по украденным атласам. Старый лекарь, приходивший в поместье, однажды заметил мой интерес и, поддавшись на уговоры Мэй, обучил меня азам: как отличать сонную одурь от сердечного корня, как варить мази, не оставляющие следов. Купив несколько пучков сушеной полыни и редкий корень аконита — ингредиенты, которые в Ланде достать было невозможно, — я почувствовала мимолетное спокойствие. Но тяжесть свертков напоминала: мне нужно место, где я смогу оставить свои вещи и подготовиться к последнему броску. Идти в «Алую Розу» с запахом аптекарской лавки было бы безумием. Решив сократить путь, я свернула с залитых солнцем проспектов в чрево города. Достаточно было одного поворота, чтобы блеск столицы сменился её гнилой изнанкой. Здесь Шоефрон дышал иначе — сыростью, нечистотами и застарелым отчаянием. Обшарпанные стены деревянных лачуг едва держались под тяжестью собственных крыш, а вместо стекол в пустых глазницах окон трепетали серые от пыли простыни. Удивительно, что здесь не было крыс — видимо, даже им в этих трущобах нечем было поживиться. Это место внушало ужас, но именно в таких закоулках проще всего было затеряться. Две женщины, чьи лица казались вырезанными из старого, потрескавшегося дерева, указали мне дорогу к постоялому двору. — Когда дойдёте до конца улицы, сверните направо, — прохрипела одна из них, не сводя глаз с моего дорогого платья. — Увидите шпиль, по нему и держитесь. Там двор мистера Го. Я поблагодарила их и ускорила шаг. Дома вокруг начали резко меняться: на фоне нищеты проступали странные остатки былого величия — причудливая лепнина и полустертые фрески, которые выглядели здесь как драгоценные камни в куче навоза. Я засмотрелась на одну из таких фигур — искаженного грифона над дверным проемом… — Ой! Мир снова содрогнулся. Тяжелый силуэт возник передо мной так внезапно, словно соткался из тени дома. От удара свертки и книги выскользнули из рук, с сухим стуком рассыпаясь по брусчатке. — Извините, я не хотела… — выдохнула я, мгновенно опускаясь на колени. Это было движение, доведенное до автоматизма годами подчинения. В эту секунду я забыла о шелке, о роли "леди", о своей гордости. Я снова была Вайлет из подвала, провинившейся перед хозяином. — Ничего страшного, — раздался голос, от которого по моей спине пробежал холод. — Опять ты? Я замерла. Судорожно собирая книги, я медленно подняла голову. Передо мной стоял тот же человек в маске. Его черный плащ колыхался на ветру, а пустые прорези маски, казалось, видели меня насквозь. — Еще раз извините, — пробормотала я, оставаясь в позе прислуги. Моё тело отказывалось вставать. Страх и стыд смешались в удушливый коктейль. — Вы потерялись? — в его низком голосе послышалась отчетливая насмешка. — Не ожидал, что в таком месте встречу кого-то из высшего общества. Он протянул мне руку. Я посмотрела на его ладонь в черной перчатке — ту самую, что недавно спасла меня от смерти, — и почувствовала, как по щекам разливается жар. — Н-нет, — выдавила я, не смея принять его помощь. Я понимала: ни одна благородная дама не стала бы ползать в пыли перед незнакомцем. Я только что собственноручно разрушила свою маскировку. Он присел рядом, и от него снова пахнуло табаком. — Ты не похожа на местную, — констатировал он. — Почему? — я до боли сжала ткань своего платья, чувствуя, как оно пачкается о камни мостовой. — Ты столько раз уже извинилась… Это так странно слышать от дамы вашего чина. Его слова ударили меня сильнее, чем столкновение. Я попыталась встать, обрести хоть каплю достоинства, но ноги стали ватными. Я качнулась, едва не упав снова, и он негромко рассмеялся — сухим, коротким смехом, от которого мне захотелось провалиться сквозь эти прогнившие камни. — В столице свои правила, — произнесла я, наконец выпрямившись. — У меня в окружении всё… по-другому. Он встал следом. В этом узком закоулке он казался неестественно высоким, подавляющим. Его присутствие вытесняло воздух, заставляя меня чувствовать себя крошечной и беззащитной. — Так куда вы направляетесь, миледи? — в его тоне сквозило холодное любопытство хищника. — В этих кварталах часто пропадают люди. Особенно те, кто выглядит так, как вы. — Я просто хотела найти постоялый двор, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Постоялый двор мистера Го? — его голова слегка наклонилась набок. — Зачем миледи идти в такое… сомнительное место? — Это секрет дамы. Мне просто нужно туда, — выдохнула я. Раз моё амплуа уже трещало по швам, терять было нечего. Я старалась звучать загадочно, но в этом гнилом закоулке, я выглядела скорее жалко, чем таинственно. — Давайте я вас проведу, так будет быстрее. Вы же не против? Я колебалась. Рациональная часть меня кричала, что нужно бежать, исчезнуть в лабиринте улиц, пока он не разглядел во мне обманщицу. Но страх заблудиться в этих трущобах и сорвать план был сильнее. — Спасибо большое. Только до постоялого двора! — сдалась я. — Как скажешь, — от незнакомца снова последовал этот короткий, колючий смешок. Мы пошли по разбитой мостовой. Я чувствовала себя так, словно иду по тонкому канату над бездной. Разговаривать с абсолютно незнакомым мужчиной, да еще и в таком месте — это было за гранью всего, чему меня учили в доме Франгац. Лицо пылало; я была уверена, что мои щеки сейчас цветом напоминают наливную вишню. — Так вы не местная. Откуда будете? — он задал вопрос легко, словно мы были на прогулке в парке, а не в трущобах. — Раурия, маленький городок недалеко от столицы. Мне до безумия хотелось спросить, кто он и почему разгуливает здесь, но страх сковывал язык. Я и так с трудом выдавливала ответы, стараясь хотя бы не заикаться. — Извините, что так грубо… — я запнулась, пытаясь угадать его сословие. — Вы сын чиновника? Или землевладельца? — Сколько извинений, — он снова усмехнулся, не глядя на меня. — Ни то, ни другое. У семьи пару лабораторий в городе, одна находится в Академии — мы финансируем научную кафедру. Ну и, как полагается дворянам, своя винокурня. — Хорошо разбираетесь в вине? Вино для меня всегда было лишь символом чужого праздника, который я наблюдала издалека. Он ответил не сразу, и в его голосе проскользнуло нечто похожее на скуку: — Не сказал бы, что мне нравится весь процесс. Алкоголь приносит неплохие доходы, но я не сторонник таких дел. Это просто… хорошее дополнение к финансам. Меня интересует другое. — Если честно, я бы хотела попробовать, каково оно на вкус… — я сама поразилась собственной дерзости. Какая-то часть меня, та, что решила сегодня стать "леди" в «Алой Розе», внезапно взяла верх над осторожной служанкой. — Запрещают пить? — парень явно был удивлён. — Быстро пьянеешь и творишь всякие непотребства? — Н-н-непотребства? — я едва не споткнулась. Неужели я выгляжу в его глазах такой… порочной? — Ладно, я просто предполагаю. Чего сразу так реагировать? Может, с виду такая вся стеснительная, а на самом деле та ещё развратница. Знаю таких. Всё моё тело сгорало от стыда. Я замедлила шаг, опустив голову так низко, что видела только пыльную брусчатку. В голове крутился миллион гневных ответов, но я не могла выдавить ни слова. Мне хотелось ударить его в эту широкую, уверенную спину, доказать, что он ошибается, но я лишь молча глотала обиду. — Не сильно ты разговорчивая, — он обернулся, приподняв бровь и глядя на меня с нескрываемой усмешкой. — Даже не скажешь: Я что, похожа на тех легкодоступных женщин с улицы Н10?. Даже не стукнешь меня? Странная ты. Я снова промолчала. Тишина между нами стала густой и неуютной. Пройдя несколько метров, я всё же решилась защититься: — Мне запрещают пить. А еда… еда только после утверждения. — Еда после утверждения? — он резко остановился. — Тебя что, в рабстве держат? — Просто у меня строгое воспитание, вот и всё, — я ответила быстрее, чем успела подумать. Он всё равно бы не понял. Как объяснить человеку, чья семья финансирует Академии, жизнь "инвентарного номера" в доме Франгац? — Хоть на один вопрос ответила нормально, — его голос стал громче, в нем послышалось подавленное раздражение. — Извините… — Господи, опять за своё! Ладно, неважно. Зовут-то как? — Вайлет. — У тебя какое-то странное имя, — он произнес это так просто, что я невольно подняла на него удивленный взгляд. — Почему странное? — Ну, я просто не слышал такого. Больше подходит слуге, — он на мгновение замолчал, словно проверяя мою реакцию. — Не подумай, что я имею что-то против. Мне просто интересно, кто назвал тебя так? Если, конечно, ты не против ответить. Этот вопрос завел меня в тупик. Кто меня назвал? Горничная, которая нашла меня в поле? Экономка, которой нужно было как-то подзывать меня к ведру с золой? — Раз не хочешь говорить, пускай так и будет. Я — Чон. Будем знакомы. — Взаимно. — Увлекаешься травами? — он кивнул на мои свертки. — Да… — я почувствовала, что обязана отблагодарить его за спасение, пусть даже его слова кололи меня. — Если еще встретимся, я обязательно подарю вам ароматный мешочек с моей вышивкой. Это будет моим подарком за то, что вы спасли мне жизнь. Это звучало как пустая светская вежливость, ведь я была уверена, что после сегодняшнего дня мы больше никогда не увидимся. Но он воспринял это серьезно. — Опять говоришь, странная. Но я не против. Получить подарок ручной работы всегда приятно. — Вас что-то беспокоит? — я зацепилась за возможность сменить тему на знакомую мне медицину. — Эм-м… Даже не знаю. — Плохо засыпаете? Или мучают головные боли? — я начала перечислять симптомы, которые обычно лечила у стариков-слуг. — В последнее время плохо сплю, — признался он, и в его голосе впервые проскользнула настоящая человеческая усталость. — Приму к сведению. Я подберу соответствующие травы. — Мы пришли, — Чон остановился и указал рукой на противоположную сторону улицы. Там, среди кривых лачуг, возвышалось более крепкое здание — постоялый двор мистера Го. Мой промежуточный пункт. Мое место превращения. Я посмотрела на Чона. Его маска поблескивала в сумерках, и мне на мгновение стало страшно от того, насколько прочно этот незнакомец вплелся в мой самый важный день.

***

«Алая Роза» не была похожа на обычный публичный дом. Это был дворец из красного камня и темного дерева, чьи окна, затянутые алым шелком, светились изнутри мягким, порочным светом. Здесь пахло не дешевым элем и потом, а амброй, дорогим вином и чем-то неуловимым — запахом власти, которая покупается за грех. Я вошла внутрь, чувствуя, как шелк моего платья шуршит по коврам. Мой план был прост: продать свою историю, свою невинность и свою преданность тому, кто предложит самую высокую цену — цену моей свободы. В главном зале было многолюдно, но тихо. Мужчины в дорогих камзолах и дамы, чьи лица были скрыты полумасками, вели неспешные беседы. Я замерла у колонны, стараясь слиться с интерьером — старая привычка "тени" никак не хотела отпускать. Я привыкла быть частью стены, но здесь взгляды скользили по мне с хищным интересом. — Вы выглядите потерянной, миледи. Или, возможно, вы ищете того, кто поможет вам найти дорогу? Голос раздался совсем рядом. Я вздрогнула. Рядом со мной стоял мужчина. На нем не было маски, как на остальных. Его лицо, освещенное лишь светом настенных бра, казалось вырезанным из холодного мрамора. Темные волосы, пронзительный взгляд и та самая манера держать себя — словно весь этот мир принадлежит ему по праву. Но голос… Сердце пропустило удар. Низкий, с бархатными нотками и едва уловимой насмешкой. Я слышала его сегодня. Дважды. Один раз — под колесами экипажа, второй — в грязном закоулке. Но это было невозможно. Тот человек был в маске, он был груб и отстранен. А этот… он смотрел на меня так, словно видел насквозь. «Это просто моя паранойя, — убеждала я себя, стараясь унять дрожь в коленях. — Что ему тут делать? Он не выглядел как ловелас, который каждый вечер ходит утешить своё мужское эго». — Хотите составить мне компанию? — мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё сжималось от страха. Мужчина слегка улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего доброго. — В этом месте у всего есть владелец. Но не у каждого есть право на приватность. Пойдемте. Здесь слишком много ушей, а ваши глаза говорят о том, что разговор будет долгим. Он жестом указал на лестницу, ведущую к приватным комнатам. Я последовала за ним, игнорируя кричащий внутри инстинкт самосохранения. Даже в самых смелых сценариях я не предполагала, что найти "мужчину на ночь" окажется настолько легко. Удача казалась мне слишком щедрой, а оттого — подозрительной. Комната была пропитана густым запахом сандала. Как только дверь закрылась, атмосфера мгновенно изменилась. Мужчина больше не улыбался. Его любезность осыпалась, как сухая штукатурка, обнажая холодную сталь. Он подошел к небольшому столику, налил в два бокала темную жидкость и протянул один мне. — Вы не похожа на тех, кто приходит сюда за плотскими утехами, — произнес он, медленно обходя меня по кругу, словно хищник, изучающий добычу. — Ваша осанка… в ней есть что-то отчаянное. И то, как вы сжимаете руки. Вы боитесь. — Вы всех так оцениваете? — я приняла бокал и сделала глоток. Вино было терпким, тяжелым, с каким-то странным, отчетливым металлическим привкусом. Я непроизвольно поморщилась, но маска скрывала большую часть лица, и я надеялась, что он не заметит моей реакции. — Только тех, от кого пахнет страхом, — его голос стал тише, и он подошел вплотную. — У тебя есть друзья? — Нет, — моментальный сухой ответ без раздумий вырвался из моих уст. — К чему этот вопрос? — Но были же когда-то? — он словно специально проигнорировал мой вопрос. — Не было. — Тебя воспитывают и учат только для того, чтобы ты стала женой какого-то высокопоставленного чиновника или наследника престола? — последние слова он чётко выделил интонацией. — Возможно. Вы так и не ответили на мой вопрос: к чему это всё? — Учишься в Академии? «Ясно, ему бесполезно задавать вопросы. Возможно, в этом месте так и принято: хозяин оценивает свою добычу на этот вечер». — Нет, на дому. Моя старшая сестра учится там, год назад они с отцом уехали в другую страну, чтобы она могла получить лучшее образование. Я всё ещё недостаточно хороша в учёбе. «Ну врать, так врать». — Говорят, что я должна благодарить, что мне вообще дают образование. — Не надо делать поспешных выводов. Ты умна, по-своему. — Спасибо, но не надо говорить это из жалости. — Я тебя и не жалею, — его голос прозвучал иронично. — Есть время? — Время? — неожиданный вопрос немного ввёл в шок. — Опять твой взгляд выдаёт твои мысли. Что за боязнь всего? Я ж не насиловать тебя собираюсь, тем более ты сама пришла за этим. «Господи, на что я сейчас соглашаюсь, действительно сошла с ума!» — Хорошо, но у меня есть только три часа. Я просто наблюдала за ним, особенно за его увитыми венами руками. Уж слишком они привлекли меня. — Так и будешь стоять столбом? Не успела я осознать, что происходит, как оказалась на руках мужчины. Он мастерки усадил моё тело в бархатное кресло. Такое ощущение близости сбивало с толку, по телу медленно разливалось странное тепло. Неловкость достигла пика.

***

Усадив меня, незнакомец зажёг камин и направился куда-то вниз, я даже не заметила мастерски спрятанные ступеньки ведущие куда-то вниз. — Думаю, это вино должно тебе больше понравиться, — мужчина вышел с бутылкой вина и улыбкой на лице. — Так много… — Это ещё немного, — будто передразнивания, он долил себе в бокал красной жидкости. — Не позволено даме сидеть и одной пить, тем более я налил немного. Иногда можно нарушишь некоторые правила. Я лишь улыбнулась в ответ. — Так как это специальный сорт, говорю сразу, тебе может не понравиться и с большой вероятностью ты быстро опьянеешь. Так что такого количества на первый раз хватит. Чокнувшись бокалами, я сделала глоток алкоголя. Жидкость медленно обжигала горло, поморщившись я взяла в рот нарезанное яблоко, чтобы перебить это ощущение. — И как люди это пьют так спокойно? — Они привыкли просто, — незнакомец, сделав два глотка, опустошил бокал. — А кому-то действительно нравится этот вкус. «Зато теперь я знаю, какой на вкус алкоголь». Румянец уже выступил на моих щеках. Сидеть в тишине и просто молчать перестало быть таким смущающим, а наоборот расслабляло. То ли от алкоголя, то ли от того, что за это время я привыкла к мужчине. А может тепло от камина добавляло этому всему спокойствия. — Интересно, а что, если… Нет, это ничего не будет значить, — бормоча себе под нос, я смотрела, как яркие огоньки в камине потихоньку переставали так ясно гореть и тускнели. Мужчина поднёс бокал к губам, не сводя с меня глаз. В комнате было тепло, огонь камина отбрасывал мягкие отблески на стены. А я неловко вертела в руках свой бокал. — Ты нервничаешь? — он наклонился ближе. — Н–нет... — но голос выдавал мои эмоции. Он улыбнулся. — Ты любопытная. Я резко подняла голову. — Это не так! Неожиданно для самой себя я мигом встала в знак протеста. Пальцы мужчины коснулись моего подбородка, заставляя встретиться с его взглядом. — Правда? Тогда почему ты смотришь на мои губы? Я замерла. Сердце заколотилось. А затем, не думая, потянулась к нему. Постояв так пару секунд, набравшись смелости, произнесла: — Извини. Губы мужчины изогнулись в едва заметной, почти снисходительной усмешке. Он явно наслаждался моим замешательством, наблюдая, как я неуверенно подбираю слова, пока щеки горели от вина и непривычной близости. Он легонько провел большим пальцем по моей нижней губе, и этот жест — властный и собственнический — заставил меня замолчать на полуслове. — Ну-ну… Похоже, кто-то всё-таки заинтересовался, — он наклонился так близко, что его горячее дыхание коснулось моего уха, вызывая непроизвольную дрожь. — Не волнуйся, дорогая. Я не укушу… если только ты не попросишь вежливо. В его груди раздался тихий, вибрирующий смешок. Одним быстрым, выверенным движением он притянул меня к себе. Я ахнула, обнаружив себя на его коленях; его рука, сильная и тяжелая, собственнически легла на мою талию, не давая отстраниться. Тепло от камина теперь казалось невыносимым, окутывая нас золотистым, душным маревом. — А теперь почему бы тебе не рассказать мне, что у тебя на самом деле на уме, а? — прошептал он. От этого низкого голоса по позвоночнику пробежали мурашки, которые я уже не могла скрыть. Я оказалась зажата между его бедрами. Жар, исходящий от него, мешал сосредоточиться. Весь мой жизненный опыт ограничивался холодными стенами подвала, а здесь всё было слишком живым, слишком настоящим. Я попыталась высвободить руку, но его хватка лишь стала крепче, а пальцы медленно скользнули по моей спине, оставляя за собой шлейф обжигающего тепла. — Я... я просто хотела узнать, как это... как это чувствуется, — эта фраза, которую я боялась признать даже в своих самых сокровенных мыслях, наконец сорвалась с губ. — Каково это... когда... — я замолчала, морщась от собственного бессилия и жгучего стыда. Незнакомец не дал мне закончить. Он плотнее прижал меня к себе, заставляя почувствовать твердость его тела через слои дорогого шелка. — Думаю, ты точно знаешь, чего хочешь, милая, — его рука медленно скользнула вверх по моему боку, очерчивая изгиб бедра и замирая чуть ниже ребер. Это ощущение — когда чужое тело становится твоим продолжением, когда жар между нами нарастает с каждым вдохом — было одновременно пугающим и манящим. Наклонившись, он прижался губами к моей шее, вдыхая аромат кожи, смешанный с терпким запахом вина. Я закрыла глаза, чувствуя, как реальность окончательно уходит из-под ног. В моей голове закружилось безумное, лихорадочное представление: я видела, как он будет нежно целовать мою шею, а затем спустится ниже, к груди, обжигая кожу даже через слои одежды. Сердце колотилось в ребра, словно загнанная птица, пытающаяся вырваться наружу от этого чувства, которого я никогда не знала прежде. Оно пугало своей новизной, но я не могла заставить себя отстраниться. — Я... я хочу... — слова застревали в горле, отказываясь покидать безопасную область моего сознания. Но он не ждал признаний. Его губы продолжали исследовать мою шею, и я задрожала — не от холода, а от того, насколько приятным и в то же время страшным было это ощущение. Его руки, до этого изучавшие лишь изгибы, стали смелее. Пальцы скользнули под ткань платья, находя там нежную, незащищенную плоть. — Не стесняйся... — прошептал он, и в его голосе прозвучала опасная уверенность. — Мы зашли слишком далеко, чтобы ты могла сдерживаться. Одна его рука скользнула выше, уверенно накрыв грудь. Большой палец коснулся затвердевшего соска через тонкий шелк, и по моему телу прошла электрическая судорога. — Хочешь большего? — голос мужчины стал совсем низким, пронизанным темным желанием. — Скажи мне, и я дам тебе это. Он прихватил зубами мочку моего уха, мягко потянул, а затем успокоил её языком, заставляя меня окончательно потерять связь с реальностью. Я стиснула зубы, пытаясь сохранить хоть каплю самообладания, но моё тело предавало меня. Грудь отзывалась на каждое его движение, становясь всё более чувствительной. Я чувствовала, как в самом центре моего существа рождается жаркий, влажный пульс — нечто настолько странное и новое, что я не знала, как с этим справиться. — П-пожалуйста... — выдохнула я, почти не узнавая собственный голос. Моя рука сама собой легла на его плечо, пальцы впились в ткань, ощущая, как под ней напрягаются его стальные мышцы. Почувствовав мой ответ, мужчина стал напористее. Его прикосновения оставляли за собой огненный след. Он прильнул к моим губам в обжигающем поцелуе, его язык проник глубоко, заставляя меня задохнуться от избытка чувств. Каждая моя клеточка теперь принадлежала ему. — Чёрт... да это твой первый раз, — почти простонал он, отстранившись на миллиметр, чтобы заглянуть мне в глаза. В его взгляде промелькнуло что-то ещё — не просто страсть, а резкое, холодное узнавание. Свободная рука скользнула вниз, лаская жар между моими бедрами сквозь ткань платья. Он резко прервал поцелуй. Его глаза, сузившиеся и темные, казались чёрными в свете камина. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, в нем больше не осталось и следа от недавней светской скуки. — Разденься для меня. Сейчас же. Это был приказ — грубый, лишенный всякой галантности. Но голод в его взгляде обладал такой силой, что у меня не возникло даже мысли о возражении. Смущение, обжигающее и острое, боролось во мне с нарастающей жаждой, которую я не могла объяснить. — Х-хорошо, — выдохнула я. Дрожащими пальцами я расстегнула верх платья. Тяжелый шелк соскользнул с плеч, обнажая тонкую, почти прозрачную сорочку. Я чувствовала себя пугающе бледной, беззащитной, но внутри меня бушевал шторм, выжигающий остатки страха перед будущим. — Посмотри на себя… Такая невинная. Такая нетронутая, — он протянул руку, медленно проводя пальцем по краю ткани сорочки, едва касаясь моей кожи. — Я испорчу тебя. Внезапным, резким движением он рванул сорочку. Треск рвущейся ткани и звон разлетающихся пуговиц прозвучали в тишине комнаты как выстрелы. Его руки мгновенно нашли мою грудь, сминая её с той властностью, которая не терпит отказа. — Это теперь моё, — прошипел он, грубо потянув за соски. Вспышка боли смешалась с волной наслаждения, заставив меня выгнуться в его руках. — О-ох! — сорвалось с моих губ. Я чувствовала, как его пальцы, влажные и требовательные, начали исследовать моё лоно, растягивая его, заставляя привыкать к своей силе. Это было слишком много, слишком быстро. — Не так грубо, пожалуйста… — взмолилась я, пытаясь сдержать стон, переходящий в крик. Но он игнорировал мои мольбы. Он наслаждался тем, как я извиваюсь под ним, как моё тело, вопреки моей воле, тянется к нему. Он крепче сжал мою грудь, изводя чувствительные соски круговыми движениями, пока его пальцы продолжали свою неустанную атаку ниже. — Ты сама этого хотела, милая, — он снова накрыл мои губы страстным, почти яростным поцелуем, лишая возможности дышать. — Чувствуешь, как ты возбуждена? — Я... я не знаю, что я делаю, — призналась я в бреду, чувствуя, как его пальцы проникают внутрь, исследуя стенки моей вагины. Мир вокруг окончательно потерял четкость. Мысли спутались в клубок, и я не могла понять, где кончаюсь я и начинается он. Это было слишком интимно, слишком лично, чтобы я могла сопротивляться. Он отстранился лишь на мгновение, чтобы прошептать мне прямо в губы — его дыхание было горячим, обжигающим: — Ты вся мокрая. Ты просто умоляешь, чтобы тебя трахнули. Пора проверить, насколько это правда — то, что говорят о девственницах. Последний шанс отказаться, милая. — его голос был низким рокотом, полным обещания и угрозы. — Как только я войду, пути назад не будет. Он замер, ожидая моего ответа, но я молчала, моё тело дрожало от предвкушения. Без предупреждения он резко стащил меня со своих колен и развернул, наклонив над креслом. Мужчина расположился за мной, его набухший член покачивался с каждым тяжелым вздохом. Он обхватил мои бедра, впиваясь пальцами в мягкую плоть, и прижал головку своего члена к клитору. — В-вы… Незнакомец резко рванулся вперед, вонзившись до самого основания одним мощным толчком. В ответ на резкую боль я лишь могла закричать, в следствии чего мой рот был мгновенно закрыт ладонью мужчины.  — Блять, так тесно! Ты чертовски узкая. Мужчина крепче сжал мои бедра, начиная двигаться, почти полностью вытаскивая свой член, а затем с жестокой силой вбивая его обратно. Каждый толчок сотрясал кресло, звук шлепанья кожи о кожу эхом разносился по комнате. — Вот так, принимай мой член, как хорошенькая маленькая шлюшка, какой ты и являешься.  Он подчеркнул свои слова особенно резким толчком, прижимаясь тазом к ягодицам. — Ты создана для этого, не так ли? Чтобы тебя трахали до беспамятства и использовали для удовольствия. Мои крики боли только подстегивали его, его темп становился все более неровным, пока он гнался за разрядкой. Он наклонился надо мной, его дыхание обжигало ухо: — На этом, пожалуй, закончим с прелюдиями, — прошептал он, отстраняясь. Его голос больше не дрожал от страсти. Он был ровным, как лезвие ножа. Его глаза, ещё минуту назад казавшиеся тёплыми от отблесков камина, теперь напоминали два куска обсидиана. — Перейдем к более интересному. Он легко, почти небрежно, перенес меня на кровать. Тяжелый балдахин из алого бархата навис надо мной, отсекая остальной мир. Я была пьяна — не только от вина, но и от осознания собственной смелости. Поэтому, когда его руки начали фиксировать мои запястья к изголовью кровати тонкими кожаными ремнями, я не закричала. В моём затуманенном мозгу это казалось частью игры, правилом этого порочного места. — Ты ведь любишь секреты? — он навис надо мной, удерживая в руке небольшой флакон из темного стекла. Его лицо было пугающе спокойным. Он надавил на мои челюсти, заставляя разомкнуть губы, и влил в горло вязкую, горько-сладкую жидкость. Я сглотнула, послушная и сломленная, чувствуя, как она обжигает пищевод. Мир взорвался. Это не было похоже на опьянение. Реальность начала расслаиваться, как старый пергамент. Стены комнаты задышали, алые складки шёлка превратились в потоки крови, стекающие с потолка. Моё тело перестало принадлежать мне; оно стало чужим, вибрирующим механизмом, жаждущим ощущений, которые бы вывели меня из этого ужаса. — Пожалуйста… — пробормотала я, не узнавая собственного голоса. Он доносился словно из глубокого колодца. — Свечи… растопленный воск… полей меня им. Я хочу чувствовать хоть что-то настоящее… Я бредила. Образ горячего воска казался спасением — очищающая белизна, которая запечатает мои раны и превратит меня в неподвижную статую, недосягаемую для этого ужаса. Мужчина замер. Его рука, тянувшаяся к подсвечнику, остановилась на полпути. — Ах ты, маленькая дрянь, — прошипел он, и я увидела в его глазах не просто гнев, а ледяную решимость убийцы. — «Травы», «подарки»… Ты — профессиональный медовый капкан. Кто тебя нанял? Меня решили убрать меня так дешево? Он ударил кулаком по подушке рядом с моей головой, и в его другой руке мелькнул настоящий нож. Страх, животный и первобытный, пробил даже наркотическую завесу. Адреналин на мгновение выжег галлюцинации, возвращая моему телу контроль. — Стой! — это было последнее, что я успела выкрикнуть, прежде чем реальность окончательно раскололась, и я провалилась в беспамятство. Когда я снова открыла глаза, мир вокруг стал чужим. Первое, что я увидела — чёрную птицу. Мой затуманенный мозг отказывался принимать эту картину: на мраморной колонне в половину человеческого роста сидело существо с одним металлическим крылом. Оно светилось тусклым багровым светом, а его глаза — два красных угля — не мигая, сверлили меня насквозь. Тени в комнате обрели плотность. Их невидимое давление удушало, пол под ногами казался зыбучим песком. Голова раскалывалась, словно по черепу ударили кузнечным молотом. Я почувствовала, как мужчина холодными, уверенными движениями отвязывает мои запястья и ставит меня на ноги. Ноги, которые больше не желали меня слушать. Я мертвой хваткой вцепилась в спинку стула, чтобы не рухнуть. Пытаясь найти хоть какую-то опору в этом кошмаре, я взглянула на незнакомца. Он не собирался помогать. Он снова вальяжно устроился в кресле, и по тому, как приподнялись уголки его губ, я поняла: он наслаждается. Моя агония была для него высшей формой триумфа. — Всё хорошо? — его голос звучал пугающе спокойно, почти заботливо, что делало ситуацию еще более жуткой. — Что… что ты сделал со мной? — моя речь была несвязной, язык казался распухшим и неповоротливым. — Тсс, милая. Всего лишь небольшой эксперимент, не более. Скоро тебе станет лучше. Его слова хлестнули меня, возвращая остатки ярости. Собрав последние силы, я дернулась к столу, пытаясь схватить нож, который лежал рядом с фруктами. В ответ раздался лишь короткий, ледяной смех. Ножа не было. Вместо него на столе, как по волшебству, появился пистолет. — Поиграем в одну игру? — в его глазах вспыхнул азарт, смешанный с чистой, незамутненной злобой. — Тебе весело? — я смотрела на него, и мир вокруг начал пульсировать в такт моему бешеному пульсу. Он встал. Его высокая фигура загородила свет камина, и мне показалось, что его правый глаз тоже вспыхнул красным, точь-в-точь как у той механической птицы. Лицо мужчины превратилось в неподвижную каменную маску. Его длинные пальцы коснулись моего лица; ладонь была такой холодной, что я вздрогнула. Он сжал мои скулы, заставляя смотреть прямо в его пронзительные, лишенные всяких эмоций глаза. Этот взгляд был призван уничтожить волю, оставить после себя только чистый, первобытный страх. Я заставила себя выпрямить спину и убрала руку со стула. Я не могла позволить ему выиграть в этой "игре". Я попыталась оттолкнуть его руку, но он лишь сильнее сжал пальцы, впиваясь ногтями в мою кожу. — Какой смысл? — хрипло выдавила я. Глотка пересохла, каждое слово царапало гортань. — Тебе неинтересно, что будет дальше? Мне было интересно. Но я не собиралась давать ему этого удовлетворения. — Я не люблю игры. Он рассмеялся — звук был таким резким, что кожа покрылась мурашками. — Это не игра. Это наша реальность. Не сопротивляйся, будет только хуже. Он произнес это как приказ, не терпящий возражений. Затем он обернулся, ничуть не опасаясь, что я могу ударить его в спину, и небрежным жестом бросил мне пистолет. Тяжелый металл ударился о мои ладони. — Слабо? Я сделала шаг назад, собираясь поднять оружие, но пол внезапно ушел из-под ног. Галлюцинации и опиум окончательно победили. Его лицо, застывшее в гримасе холодного любопытства, было последним, что я увидела, прежде чем темнота поглотила меня окончательно.

***

Голова кружится, веки дрожат. Я пытаюсь выплыть из вязкого марева, надеясь, что всё это был лишь затянувшийся кошмар. Но реальность бьет наотмашь: тусклый свет, запах оружейного масла и тихая музыка. Виниловая пластинка шипит, наполняя комнату густым, как патока, звуком классики. Отрезвление приходит быстро и болезненно. Моё тело привязано к жесткому стулу. На мне — дешевое платье служанки, а в руках… в руках я сжимаю пистолет. На его вороненой стали четко видны выгравированные инициалы. В голове роится рой вопросов. Чьи это буквы? Почему я в этом наряде? Мы всё еще в «Алой Розе» или это подвал чьего-то особняка? Паника подступает к горлу, но я заставляю себя дышать. В ушах гулко стучит пульс, перекрывая музыку. И тут я слышу шаги. Медленные, размеренные. Так ходит человек, который абсолютно уверен, что жертва никуда не денется. Дверь скрипит, и в проеме замирает фигура. Свет свечи выхватывает знакомые черты лица и брошь на лацкане. Инициалы на ней в точности повторяют те, что выбиты на моем пистолете. — Ты быстро пришла в себя, — его голос глубокий, спокойный, в нем сквозит пугающее удовлетворение. — Где я? — мой голос дрожит, выдавая меня с потрохами. — Ты, наверное, задаешься вопросом, что происходит, — он наклоняется ко мне. Я чувствую запах его парфюма, смешанный с порохом. В его глазах танцует холодный огонь — смесь чистого расчета и первобытной жестокости. — Кто тебя послал? Он накрывает мои ладони своими, заставляя пальцы до боли сжать рукоять. Металл кажется ледяным, чужеродным продолжением моей руки. — Это всего лишь начало, — шепчет он, и на его губах играет едва заметная усмешка. — Ты ответишь. Вопрос только в том, как быстро. Ты ведь боишься меня? — Должна? Он улыбается, присаживаясь на край стола. — Бояться — естественно. Но иногда страх может быть полезным. Он отходит, давая мне время захлебнуться собственным ужасом. Я не могу оторвать взгляда от инициалов на пистолете. Кажется, они оживают, превращаясь в образы из прошлого, которое я так отчаянно пыталась стереть. — У тебя есть выбор, — его голос снова разрезает тишину. — Принять правду… или снова потерять всё. Он достает нож. Одним легким движением он перерезает веревки на моих запястьях. Кровь бросается в пальцы, вызывая мучительное покалывание. Пистолет всё еще у меня, он тяжелый, он словно питается моей неуверенностью. — Что ты хочешь от меня? — вырывается у меня полный отчаяния вопрос. Он садится в кожаное кресло напротив, изучая меня, как препарированное насекомое. В его взгляде на мгновение мелькает тень чего-то похожего на сожаление, но она тут же тонет в стальном блеске глаз. — Не я что-то хочу, — тихо произносит он. — Это ты пришла сюда. Чтобы подло убить меня. Мир вокруг кренится. Осознанно? Мой выбор? Но я не хотела никого убивать! Или это то, во что мой разум заставил меня поверить? — Кто ты? — я сжимаю рукоять так, что белеют костяшки. — Я тот, кого ты пыталась убить. Тот, от кого ты бежала, но в итоге нашла самую короткую дорогу к гибели. — Хватит загадок! — я вскидываю руку, направляя дуло ему в грудь. — Ты не тот, за кого себя выдаешь. Он лишь сильнее откидывается на спинку кресла, создавая дистанцию, которая кажется непреодолимой. — Выстрели. Даже если это причинит тебе боль. Моя рука дрожит. Я понимаю, что не смогу. Не сейчас. Но я не опускаю оружие. — Что ж, — мой голос звучит удивительно твердо. — Если ты хочешь этого… мой выбор сделан. Мужчина зажимает переносицу, долго молчит, стуча костяшками пальцев по столу. Когда он снова смотрит на меня, в его глазах читается странная смесь усталости и… уважения? — Ты уверена? — голос звучит мягче, но всё так же холодно. — Это последний шанс отступить. — Да. Я сделала выбор. Он медленно кивает. Его лицо — маска. — Тогда действуй. Я щурю глаза, палец давит на спуск. Сердце делает кульбит и замирает. Щелчок. Осечка? Нет. Пистолет не заряжен. Тишина становится оглушительной. Он начинает медленно хлопать, и этот звук бьет по нервам сильнее выстрела. — Ты думаешь, что пистолет в твоих руках — это оружие, — говорит он, вставая. — Это было эффектно, но не очень смело. Ты могла нажать на курок, чтобы покончить со всем здесь и сейчас. Или ты можешь использовать его, чтобы открыть дверь и уйти. Слова повисли в воздухе. Пистолет в руке теперь кажется просто куском холодного железа. Он не торопит. Он просто стоит и смотрит, как я сражаюсь с самой собой. Я пришла за свободой, а оказалась в клетке, где мне приказывают либо стать убийцей, либо никем. — Я просто хочу уйти, — произношу я, стараясь, чтобы голос не сорвался. Но внутри всё еще горит безумный вопрос: а что было бы, если бы он был заряжен? Но мир вокруг уже начинает плавиться. Слова мужчины вязнут в ушах, превращаясь в неразборчивый гул. Пистолет кажется невыносимо тяжелым, он тянет руку вниз, к самому полу, который внезапно превращается в чёрную воду. Я вижу, как на лице незнакомца проступает тень — то ли разочарования, то ли пугающего предвкушения. Я не жду его разрешения. Развернувшись, я бросаюсь к двери. Веревки, которые он разрезал, всё еще тянутся за моими запястьями, как призрачные путы. Коридоры неизвестного помещения превратились в кошмарный лабиринт. Стены то сужались, то расширялись, лица прохожих превращались в маски чудовищ из моих детских страхов. Я бежала босиком по брусчатке Шоефрона, не понимая, где верх, а где низ. Холодный ночной воздух хлынул в легкие, но вместо облегчения принес новую волну бреда. Мне казалось, что за мной гонятся лебеди с человеческими лицами. Ноги подкосились. Дождь смывает с кожи запах сандала и чужого пота, но он не может смыть металлический привкус яда, застывший на языке. Предпоследнее, что я помнила перед тем, как тьма окончательно сомкнулась над головой — это вкус меди во рту и холодный камень мостовой, который показался мне мягче самой дорогой постели. — Стой! — слышится откуда-то из глубины переулка, но я уже не понимаю, кричит ли это он или мой собственный страх. Последнее, что я вижу — это светящийся красный глаз механической птицы, парящей над дождем. Настоящее время. Пять лет спустя. Я резко распахнула глаза, вырываясь из липкого объятия сна. Сердце колотилось так сильно, что казалось — ещё удар, и ребра не выдержат. Подушка была влажной от пота, а пальцы судорожно сжимали край одеяла, словно я всё еще пыталась удержать тот проклятый пистолет. Я заставила себя сесть. Комната в западном крыле поместья Франгац была погружена в предрассветные сумерки. Здесь пахло пылью, старыми книгами и успокоительными каплями, которые мне давали каждый вечер. «Последствия нервного срыва», «хрупкий рассудок» — так объясняли гостям моё затворничество. За окном послышался приглушенный рокот колес. Я медленно подошла к окну, стараясь не шуметь. Дождь — такой же, как в ту ночь пять лет назад — методично барабанил по стеклу. К парадному входу подкатила тяжелая карета с гербом, который я не видела раньше, но который почему-то заставил мою кожу покрыться мурашками. Пять лет. Пять лет с того момента, как меня нашли на тракте — окровавленную, кричащую о людях в масках и лебедях, которые пожирают солнце. Лекари были единогласны: шизофрения в следствии употребления сильного наркотика. Слишком долгое пребывание в подвалах, истощение и, наконец, окончательный распад личности. Франгацы были почти милосердны — они не выставили сумасшедшую на улицу. Они просто стерли меня. Теперь я не была даже "тенью". Я была "тихой помешанной". Лекарства, которые мне давали дважды в день, превращали мои мысли в вязкую серую кашу. Я почти поверила им. Почти забыла ту ночь в «Алой Розе». Дверца открылась. Лакей поспешно раскрыл зонт, закрывая выходящего гостя. Мужчина ступил на гравий. Тот же разворот плеч. Та же безупречная, хищная осанка. Он на секунду задержался, поправляя перчатку, и поднял голову вверх, к окнам поместья. В тусклом свете фонаря я увидела его лицо. За пять лет оно стало ещё суровее, ещё холоднее, но это был он. Человек из «Алой Розы». Человек, который нашёл меня в том бреду и спас мою никчёмную жизнь. Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Металлический привкус во рту, который я годами считала галлюцинацией, вспыхнул с новой силой. Игра не закончилась в ту ночь. Она просто была на паузе.