Две четверти

***

Три дня спустя. 6:47 утра.

      Тишина в спальне Драко была идеальной. Не той живой тишиной, когда слышно дыхание спящего города за окном, а той мертвой, стерильной тишиной, которую создают звукоизоляционные панели, тройные стеклопакеты и система вентиляции, работающая без единого звука. В особняке Малфоев даже воздух, казалось, замирал по стойке смирно. Драко спал тяжело, без снов — провалился в темноту сразу, как только голова коснулась подушки, и лежал пластом, даже не ворочаясь. Тело отдыхало, набиралось сил перед новой неделей тренировок, ужинов, притворства...       И тут телефон заорал. Не зазвонил — именно заорал, пронзительно, настырно, как пожарная сигнализация. Драко подбросило на кровати, сердце пропустило удар и понеслось вскачь, набирая скорость быстрее, чем его «Астон Мартин» на пустой трассе. Он хватал ртом воздух, не понимая, где находится, какой сейчас год, и почему его собственное тело не слушается. Комната плыла перед глазами — за окном было черно, хоть глаз выколи, а красные цифры на часах горели как сигнал тревоги на атомной станции. 6:47.       На экране телефона, который вибрировал на тумбочке, медленно подползая к краю, высветилось: Пэнси.       Драко провел пальцем по экрану, даже не успев подумать. И голос в трубке заставил его проснуться окончательно — такой паники он у Пэнси не слышал никогда. Она была человеком, который скорее умрет, чем покажет слабость. Девушка могла получить неут на экзамене и отшутиться, могла поругаться с матерью и сделать вид, что ей плевать, могла сломать каблук на важной встрече и протанцевать весь вечер босиком.       Если Пэнси звонит в шесть утра с таким голосом, значит, случилось что-то реально, без дураков, хреновое. — ДРАКО! — Голос в трубке был не просто взволнованным — он был срывающимся, захлебывающимся, чужим. — Драко, прости, что бужу, твою мать, прости, умоляю, прости, я знаю, что рано, но у меня беда! — Слова налетали друг на друга, спотыкались, падали. — Я ногу... я вчера на тренировке в «Фениксе»... упала неудачно, думала, пройдет, а утром встать не могу! Она опухла, как бревно, как настоящее бревно, Драко, я не вру! Мне сегодня на кастинг! В двенадцать! Тот самый, про который я тебе говорила, в лучшую группу города, я полгода ждала, полгода готовилась, ночами не спала, связки долбила, Драко, я не могу, это конец, это просто конец, я... — Стоп. — Он уже сел на кровати, нашаривая ногами мягкие тапочки. Голос прозвучал резче, чем он хотел, но это подействовало — Пэнси замолчала на полуслове, только всхлипывала в трубку. — Стоп, замолчи. Я еду. — Что?. . — Я сказал, еду. Сиди на месте и ничего не делай с ногой. Вообще ничего! Не вставай, не ходи, не прикладывай ничего, кроме льда, если есть. Поняла? — Но... — Никаких «но»! Сиди и жди! Я скоро буду! — Он нажал отбой, не дожидаясь ответа, и вскочил с кровати так резко, что чуть не поскользнулся на гладком полу. Ноги разъехались, он едва удержал равновесие, схватившись за тумбочку. — Черт!       Шорты — на себя, через голову, мать его, не та сторона! Драко дергал ткань, путаясь в штанинах, и матерился сквозь зубы так, что покойные предки на портретах, наверное, переворачивались в гробах. Футболка — наизнанку, плевать, потом разберется, сейчас не до гламура. Куртка накинута на ходу, один рукав нормально, второй задом наперед, волосы торчат в разные стороны, как у психопата, на лице — остатки ночного крема, которым Нарцисса заставила его мазаться — «Ухаживай за собой, Драко, ты же Малфой, у тебя кожа чувствительная!».       В зеркале на миг мелькнуло отражение — безумное, растрепанное, с дикими глазами. Драко махнул на него рукой и вылетел в коридор.       И нос к носу столкнулся с отцом. Люциус стоял в дверях столовой как чертово привидение из прошлого века — в идеальном шелковом халате темно-синего цвета, с золотой монограммой на кармане, с чашкой дымящегося кофе в руке. Кофе пах так, что у нормального человека слюнки бы потекли, — отцовский личный бленд, зерна из Кении, обжарка ручная, все дела.       Взгляд Люциуса медленно, смакуя каждую деталь, прошелся по растрепанному сыну: спутанные светлые волосы, которые никогда в жизни не видели такого беспорядка, мятая футболка с пятном от вчерашнего сока — он и не заметил, что пролил — наспех натянутые шорты, криво застегнутая куртка, тапки на босу ногу, причем разные — один черный, один серый.       Лицо отца не дрогнуло. Оно вообще редко дрожало — он гордился своим самообладанием больше, чем состоянием. Но в глазах мелькнуло что-то такое, отчего Драко внутренне сжался. То ли недоумение, то ли презрение, то ли холодное любопытство ученого, наблюдающего за подопытной крысой. — Ты куда в таком виде? — Голос отца звучал ровно, как всегда. Но Драко знал этот тон — ледяное спокойствие перед бурей. Так Люциус разговаривал с провинившимися подчиненными, с нерадивыми поставщиками, с теми, кто вот-вот перестанет существовать в его мире. — К другу. — Драко уже натягивал второй тапок, прыгая на одной ноге. — Проблема... — У тебя тренировка в десять. — Я успею!       Дверь хлопнула раньше, чем Люциус успел открыть рот. Гулкий звук ударил по ушам, отозвался эхом в мраморном холле.       Лифт в особняке Малфоев был отдельным произведением искусства. Зеркальные стены в позолоченных рамах, деревянные панели ручной работы из редких пород дерева, мягкий приглушенный свет от хрустальных бра, кнопки с гравировкой, античный столик с живыми цветами в вазе. Лифт двигался бесшумно, плавно, как дорогой автомобиль по идеальной дороге.       Сейчас Драко плевать хотел на искусство. Он вжимал кнопку первого этажа с такой силой, что палец заболел, и смотрел, как в зеркалах множится его собственное отражение — растрепанное, безумное, чужое. Десятки Драко смотрели на него со всех сторон, и во всех глазах был один и тот же вопрос: «Какого черта ты творишь?» — Давай же, давай, давай! — прошипел он, глядя, как этаж за этажом ползет табло. Четвертый... третий... второй... первый...       Двери разъехались, и он вылетел в холл, чуть не сбив с ног портье, который вытянулся по струнке при его появлении. — Такси! — крикнул Драко на бегу, набирая номер в телефоне. — Срочно! — Пальцы тряслись, когда он застегивал куртку, пуговица никак не попадала в петлю. Он дергал ее, матерился, снова дергал. — Черт, черт, черт!       Ворота особняка открылись плавно, как и все в этом доме. Драко выбежал на улицу — холодный утренний воздух ударил в лицо, заставил поежиться. Он стоял у ворот, вглядываясь в пустую улицу, и чувствовал, как внутри закипает паника. Ни одной машины. Ни огонька. Город еще спал, особенно этот район, где люди не просыпались раньше девяти.       Где же такси, черт бы его побрал?!       Наконец показались желтые фары — маленькое пятнышко в конце улицы, которое медленно росло, приближалось, обретало очертания «Тойоты» с шашечками. — Ну давай, давай, милый, — бормотал Драко, глядя, как машина подъезжает. — Давай быстрее... — Такси остановилось. Драко рванул заднюю дверь, влетел внутрь и сунул телефон водителю под нос. — По адресу! Быстро! Очень быстро! Я доплачу! В два раза! В три!       Водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами, седыми усами и лицом человека, который за свою жизнь видел всякое, посмотрел на него в зеркало заднего вида с легким удивлением. Видимо, не каждый день к нему в машину запрыгивают растрепанные блондины в шортах и разных тапках в шесть утра с криками «быстро!». — Денег вперед, — сказал он философски и нажал на газ.

***

      Город за окном медленно менялся, как декорации в театре. Сначала особняки с идеальными газонами, где каждая травинка стояла по струнке, с автоматическими воротами, с фонтанами и скульптурами. Потом элитные многоэтажки с охраной на входе и подземными паркингами. Потом дома попроще — облупившейся лепниной на фасадах, с кондиционерами, торчащими из окон, как грибы после дождя. Потом начались районы, где старые промышленные здания, переделанные под лофты, граффити на каждом углу, круглосуточные магазины с вывесками на языках, которых Драко не знал. Запахло свободой. И выхлопными газами. И жареной картошкой из круглосуточной забегаловки.       Драко смотрел в окно и пытался успокоиться. Не получалось. Пальцы выбивали дробь по колену — нервный тик, который он ненавидел всей душой, но не мог контролировать. В голове крутилось: нога, кастинг, Пэнси, Поттер, бред, бред, бред... Какой еще Поттер? Почему она так паникует? Что за кастинг?       Он ненавидел, когда что-то шло не по плану. Ненавидел эту потерю контроля, эту невозможность просчитать все заранее, предусмотреть, подстраховаться. Его жизнь была выстроена как шахматная партия — каждый ход продуман, каждая фигура на своем месте. И тут — Пэнси. Пэнси, которая единственная во всем чертовом мире не требовала от него быть идеальным. Которая могла надрать ему задницу в словесной перепалке и заставить улыбнуться, когда внутри все болит. Которая сбежала от своей семьи и выжила — назло всем, наперекор всему, вопреки любым правилам.       Ради нее можно было потерпеть. Ради нее можно было даже вскочить в шесть утра и нестись через полгорода в шортах и разных тапках. Ради нее — можно.       Подъезд встретил его привычным запахом сырости, кошек и вареной капусты. Драко взлетел на пятый этаж, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за шаткие перила, которые норовили выскользнуть из руки. Лестница скрипела и стонала под ногами, где-то внизу хлопнула дверь, эхо разнеслось по пролетам.       Пятый этаж. Дверь с кривым листком и нарисованным кактусом. Драко забарабанил кулаком так, что, наверное, разбудил всех соседей. — Пэнси! Открывай, это я! Быстро!       Тишина. Потом шаркающие шаги, щелчок замка, дверь распахнулась. И Драко увидел такое, отчего сердце сжалось в тугой комок. Квартира пахла валерьянкой и слезами — густо, тяжело, безысходно. Этот запах въелся в каждую щель, в каждую тряпку, в каждую пору воздуха. Пэнси сидела на полу в гостиной, прямо на том самом линолеуме, где они танцевали в прошлый раз. Нога была вытянута вперед, на лодыжке — пакет со льдом, примотанный каким-то старым шарфом. Криво, как попало, явно дрожащими руками, на скорую руку.       Лицо опухшее от слез, глаза красные, веки припухли так, что почти заплыли. Волосы торчат в разные стороны диким веником, на щеке размазалась тушь — она даже не умылась, видимо, всю ночь проплакала, не в силах уснуть. На ней была та самая дурацкая футболка с дыркой на вороте, в которой она ходила дома, и Драко вдруг остро осознал, как ей, наверное, сейчас хреново. До самого дна, до самой глубины.       Он опустился рядом на колени, забыв про гордость, про идеальную осанку, про то, что на нем разные тапки и футболка наизнанку. Просто опустился на грязный линолеум рядом с ней.       И присвистнул. Правая лодыжка распухла до размеров грейпфрута и приобрела синевато-багровый оттенок, который не предвещал ничего хорошего. Кожа вокруг опухоли блестела, натянутая до предела, как переполненный воздушный шарик, местами проступали капилляры — классический сильный вывих, если не трещина. Отеки он видел разные — за четырнадцать лет бальных танцев насмотрелся на травмы у партнерш, — но такое было редкостью. Так опухает только застарелая травма, которую не лечили, которую перетерпели, переходили, добили. — Охренеть, — выдохнул он. — Пэнси, твою мать, ты как умудрилась-то?! — Я знаю! — Она шмыгнула носом, смаргивая новые слезы, которые тут же потекли по щекам. — Я вчера на тренировке, связку отрабатывала, ту самую, с выпадом, ну которую ты мне помогал! Упала неудачно, ногу подвернула, думала, ерунда! Потерла и пошла спать! А утром встать не могу, просто не могу, Драко, я попыталась наступить и заорала так, что соседи, наверное, проснулись! Такая боль, ты не представляешь! — Почему сразу не позвонила?! — Думала, пройдет! — Она всхлипнула, утирая нос рукавом, размазывая слезы и тушь по лицу. — Я идиотка, да? Самая настоящая, клиническая, безнадежная идиотка! Надо было в травмпункт ехать, надо было лед приложить сразу, надо было не дрыгаться, а я... я просто... — Идиотка, — подтвердил Драко, но голос прозвучал мягче, чем он хотел. — Ладно, давай посмотрю. — Он осторожно коснулся пальцами опухоли. Пэнси зашипела, дернулась, чуть не сбив пакет со льдом. — Больно? — А ты как думаешь, блин?! — взвизгнула она. — Я там вообще ничего не чувствую, кроме боли! Она простреливает до колена, до бедра, до самого позвоночника, кажется! — Шевелить можешь? — Она попыталась. Лицо побелело, на лбу выступила испарина, глаза расширились от боли. Драко видел, как дернулись мышцы, как свело судорогой голень. Она не могла. Совсем. — Черт, — выдохнул он. — Черт, Пэнси. — Что? — Сиди смирно. Не двигай вообще. — Чего?.. — Сказал, сиди! — Он поднялся, огляделся. Где у нее может быть аптечка? На кухне, наверное, где же еще. Драко прошел в маленькую кухоньку, где пахло кофе и еще чем-то пригоревшим — кажется, она пыталась готовить и бросила на полпути, судя по подгоревшей кастрюле на плите — и начал открывать шкафчики.       Первый — крупы, макароны, консервы, все вперемешку, как после бомбежки. Второй — посуда, чашки, какие-то банки со специями, половина без крышек. Третий — за банками с гречкой и пакетами с рисом, в самом углу, заваленная старыми тряпками, нашлась зачуханная аптечка.       Драко вытащил ее и поморщился. Коробка была старая, с выцветшим красным крестом, углы ободраны, крышка держится на честном слове и куске скотча. Внутри валялись ржавые ножницы — как такими вообще можно что-то резать? — полупустой пузырек перекиси, два пластыря прошлого века, пара таблеток неизвестного происхождения без упаковки и эластичный бинт — слава всем богам, в упаковке, нераспечатанный, еще заводской. — Господи, Пэнси, у тебя что, медицина в этой стране запрещена?! — крикнул он из кухни. — У тебя тут аптечка как из музея! Этой перекиси лет десять, наверное! — Не нравится — не пользуйся! — донеслось в ответ, но голос звучал слабо, без обычной ее язвительности.       Драко вернулся в комнату, сел на пол и молча начал разматывать ее кривой шарф. Тот был завязан узлами, которые пришлось распутывать чуть ли не зубами. — Ты что делаешь? — Пэнси смотрела на него круглыми глазами. — Тугая повязка снимет отек. Если правильно наложить. А этот твой шарф только кровообращение пережимает, он вообще не для того. Ты им удавиться могла, а не ногу лечить. — Откуда ты... — Бальные танцы! — рявкнул он, ловко разрезая старый бинт ржавыми ножницами. Ножницы еле справлялись, но Драко не сдавался. — За четырнадцать лет я видел столько растяжений, вывихов, разрывов, что мог бы защитить диссертацию! И лечить их научился получше некоторых врачей! У меня каждая партнерша хоть раз, но падала!       Пэнси смотрела на его руки с каким-то странным выражением — смесь удивления, надежды и благодарности. Уверенные, точные движения. Пальцы, которые аккуратно, но твердо фиксировали лодыжку, создавая правильное давление, не пережимая, но и не давая слабины. Он работал молча, сосредоточенно, кусая губу от усердия. Она шмыгнула носом и вдруг выдала нервный смешок — истерический, срывающийся, на грани. — Ты как доктор! Красивый доктор!.. — Заткнись! — Правда-правда! — Она уже не могла остановиться, смех перемешивался со слезами, получалось что-то безумное. — Белый халат тебе пойдет! И стетоскоп! Будешь говорить «дышите — не дышите», а все пациентки будут падать в обморок от твоей красоты, и ты их будешь реанимировать! — Я сказал, заткнись, блин! — Не могу! — Она зажимала рот руками, но смех прорывался сквозь пальцы, перемежаясь всхлипами. — У меня истерика, Драко! Настоящая, клиническая истерика! У меня нога распухла, как арбуз, кастинг накрылся медным тазом, жизнь кончена, а ты тут сидишь такой красивый, в разных тапках, между прочим, и бинтуешь меня, как в дешевой бразильской мелодраме! — В какой еще мелодраме?! — В бразильской! Где бедная девушка из фавел и богатый красавчик из высшего света! Она падает, он ее спасает, между ними вспыхивает страсть! — Ты охренела совсем?! — Да! Совсем! — Она уже рыдала в голос, но сквозь слезы пробивался смех, и получалось что-то нечленораздельное и безумное. — Я охренела, Драко! Полностью! Абсолютно! Безнадежно! И тапки у тебя разные!       Он закончил бинтовать, откинулся на спинку дивана и выдохнул так, будто пробежал марафон. Пальцы ныли от напряжения — оказывается, бинтовать чужую ногу сложнее, чем казалось, особенно когда пациентка истерит и дергается. Рядом всхлипывали, хихикали и снова всхлипывали. Минут через пять Пэнси успокоилась. Просто сидела, глядя в стену, и молчала. Слезы еще текли по щекам, оставляя мокрые дорожки, но она даже не пыталась их вытирать. Лицо осунулось, глаза потухли. — Что теперь? — спросила она тихо. Голос звучал глухо, безжизненно, как у робота. — Не знаю. — Я позвоню, скажу, что не могу. — Она говорила механически, будто читала заученный текст, будто репетировала эти слова всю ночь. — Они найдут кого-то другого. Какая-нибудь рыжая стерва с отличной растяжкой займет мое место... Будет танцевать в паре с Поттером и улыбаться в камеру. А я останусь здесь... С опухшей ногой и разбитым сердцем. — Драматично. — Это моя жизнь. — Она повернула голову, посмотрела на него. В глазах — пустота, выжженная земля, никакой надежды. — Она имеет право быть драматичной. Я имею право.       Драко молчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что любое слово сейчас было бы фальшивым.       Пэнси отвернулась к окну. За стеклом медленно светлело — город просыпался, где-то уже лаяли собаки, ехали первые машины, начинался обычный день, серый и безнадежный. Для Пэнси этот день должен был стать особенным. Стал — только с другой стороны. Ее взгляд блуждал по комнате, скользнул по кактусам на подоконнике — «Люциус» гордо топорщил иголки, «Астория» кривилась уродливым боком, «Блейз» пушился шариком — по стопке книг у дивана, по разбросанным вещам, по грязной чашке на столе. И остановился на вешалке в углу.       Там, приготовленный с вечера, висел костюм. Объемные штаны цвета хаки, с множеством карманов, с широким поясом. Зелено-черная толстовка с капюшоном, на груди — вышивка, стилизованное изображение птицы, символ «Феникса». Кроссовки, начищенные до зеркального блеска, стоят внизу, носки аккуратно свернуты рядом. Все висело идеально, как в магазине — она, наверное, час вчера собиралась, раскладывала, проверяла, гладила, любовалась.       Взгляд Пэнси переместился с костюма на Драко. Потом снова на костюм. Потом опять на Драко. В ее глазах зажглось что-то. Сначала маленькая искорка, потом ярче, потом — безумный огонь. — Нет, — сказал он, не дожидаясь. — А я ничего не сказала! — Я читаю по твоему лицу! И ответ — нет! — Драко... — Пэнси, я не танцор! — Он вскочил, заметался по комнате, натыкаясь на мебель. — Я бальный танцор! Это разные вселенные! Это как сравнивать балет и стриптиз — похоже только со стороны, а на деле пропасть! — Ты танцевал у меня! — Она подалась вперед, забыв о ноге, и зашипела от боли, закусила губу до крови, но не остановилась. — У меня! В этой комнате! И у тебя получалось! Ты чувствовал музыку, я видела! — Это была минута! Одна гребаная минута! Под пиццу! И под твой присмотр! — У тебя талант! — Она смотрела на него в упор, и в ее глазах больше не было ни слез, ни жалости к себе. Только упрямство. Чистое, бешеное, пэнсиное упрямство, которое могло свернуть горы, пробить стены, изменить законы физики. — Я серьезно, Драко! Ты слышишь меня? Если бы ты просто вышел и сделал то, что умеешь! Те движения, которые у тебя сами родились, которые я даже не показывала! Никто бы не понял, что ты не я! — Ты сошла с ума! — Возможно! — Она уже вставала, опираясь на стену, хромая, морщась от боли, но двигаясь к вешалке с упорством танка, которому плевать на мины и окопы. — Но у меня нет других вариантов! Понимаешь?! Нет! Их просто не существует в природе!       Она сняла костюм с вешалки, протянула ему. Ткань была мягкой, пахла кондиционером и Пэнси. Домашним теплом, уютом, надеждой, всем тем, чего не было в особняке Малфоев. Потом, прихрамывая, доковыляла до трюмо — старого, поцарапанного, с треснутым зеркалом, которое она притащила с помойки и собственноручно привела в порядок, покрасила, украсила наклейками. Выдвинула ящик, порылась в ворохе всякого хлама и достала парик. Короткое темное каре. Точь-в-точь как ее собственные волосы. Даже челка такая же. — Смотри! — Она натянула парик на манекен для украшений, стоящий на трюмо. Получилось жутковато, но похоже — издалека, в полумраке, можно и перепутать. — Если наденешь кепку, вообще не поймешь, кто там! В гримерке темно, все нервничают, никто не будет всматриваться, разглядывать! Ты выходишь, танцуешь две минуты, уходишь! А через неделю, когда объявят результаты, моя нога будет в порядке, и я скажу, что это была я! Никто не узнает! Никогда! Клянусь!       Драко смотрел на нее как на сумасшедшую. Полностью, окончательно, безнадежно сумасшедшую. — Это провалится... — Это сработает! — Если меня раскроют, мой отец узнает об этом! Узнает и убьёт! — Если тебя не раскроют, ты спасёшь мою жизнь! — Она сделала шаг вперед, встала прямо перед ним, почти вплотную. Запрокинула голову, чтобы смотреть в глаза. — Драко. Ты слышишь? Мою. Жизнь. Я без этого кастинга не знаю, что буду делать. Я полгода только об этом и думала! Это мой шанс выбраться, заявить о себе, стать кем-то! — Ты и так кто-то! — Я никто! — рявкнула она так, что стены, кажется, дрогнули. — Бариста по утрам и танцовщица по вечерам! Девка без рода, без племени, которую мать шлюхой назвала и выгнала! У меня ничего нет, кроме этого! — Она ткнула пальцем в костюм, в парик, в свою мечту. — И если я это потеряю, я не знаю, зачем мне вообще просыпаться по утрам! Понимаешь? Не знаю!       Повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом, резать и намазывать на хлеб. Драко смотрел на нее и видел то, чего раньше не замечал. Отчаяние. Настоящее, глубокое, выжженное на лице каленым железом. То самое, которое он сам прятал за идеальной осанкой и ледяными ответами, за вежливыми улыбками и правильными словами. Она была такой же, как он. Просто выбрала другой способ выживать — не прятаться, а сбежать. Не притворяться, а бороться. Не молчать, а орать на весь мир. — И еще, — добавила Пэнси тихо. Голос дрогнул. — Ты попробуешь то, о чем мечтал с детства.       Он замер. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как гири. — Откуда ты... — Я знаю тебя тыщу лет, Малфой. — Она смотрела на него в упор, не отводя взгляда. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на уличных танцоров? Как застываешь, когда мимо проходит кто-то в широких штанах? Как у тебя глаза загораются, когда я рассказываю про «Феникс»? Ты никогда не говорил, но я вижу. Я всегда все вижу. Я просто молчала, потому что не знала, как помочь. А теперь — знаю.       Драко молчал. Внутри все сжималось и разжималось одновременно. Страх — холодный, липкий, знакомый до боли, въевшийся в кожу за двадцать четыре года, ставший второй натурой. Надежда — теплая, пугающая, забытая, от которой отвык настолько, что не узнавал. Адреналин — острый, будоражащий, живой, от которого кровь бежала быстрее, а мысли путались.       Все перемешалось в какой-то гремучий коктейль, от которого кружилась голова и подкашивались ноги.       Он посмотрел на костюм в своих руках. Мягкая ткань. Чужая одежда. Чужая жизнь. Чужой шанс на счастье. Потом на Пэнси. Она стояла перед ним, опираясь на стену, бледная от боли, но с таким выражением лица, будто уже победила. С такой верой в глазах, будто он уже все сделал, будто он уже герой, будто нет никаких сомнений. — Две минуты, — сказал он наконец. Голос звучал хрипло, чужо, будто не его. — Две минуты, Пэнси. И если что-то пойдет не так, если меня раскроют, если этот твой Поттер что-то заподозрит, если случится любая, мать ее, херня — я тебя убью. Собственными руками. Задушу этим париком. Поняла?       Она расплылась в улыбке. Такой яркой, такой живой и настоящей, что у Драко внутри что-то перевернулось и покатилось куда-то вниз, в район солнечного сплетения, оставляя после себя тепло. — Идет! — Она хлопнула в ладоши и тут же зашипела, потеряв равновесие, схватилась за стену. — Одевайся! Времени мало! Я покажу тебе связку!       

***

      Следующие два часа превратились в ад кромешный. Пэнси скакала на одной ноге по комнате, показывая движения, кричала, когда он ошибался, хваталась за стены, когда боль становилась невыносимой, падала на диван, отдыхала минуту и снова вставала. Драко впитывал каждое движение, каждую мелочь, каждый поворот головы, каждый взмах руки. Потел, злился, сбивался, начинал заново. — Нет! — орала Пэнси, когда он в очередной раз сделал не так. — Не как на паркете, забудь про эту свою идеальную спину! Расслабься, твою мать, расслабься! Ты не на конкурсе красоты, ты танцуешь! Ты чувствуешь! — Я пытаюсь! — Плохо пытаешься! Еще раз! С начала! — Да сколько можно?! — Пока не получится! У нас нет права на ошибку, Малфой! Если ты облажаешься, это не просто фиаско — это конец! Всего! Понимаешь?!       Он понимал. Поэтому стискивал зубы и начинал заново. На десятом повторе у него заболели мышцы, которых он, кажется, вообще не знал. На пятнадцатом он перестал думать — просто делал. Тело запоминало само, без участия мозга, на каком-то животном уровне, на уровне спинного. Пэнси упала на диван, закрыла глаза, тяжело дыша. — Хватит, — выдохнула она. — Хватит, Драко. Ты готов. — Еще раз! — Нет! — Она открыла глаза, посмотрела на него. Лицо у нее было белое, под глазами залегли тени, на лбу выступила испарина. — Ты готов. Или не готов, но время вышло. Езжай.       Драко посмотрел на часы. 11:15.       В горле пересохло так, что слова застревали, как в песке. — Я не знаю адреса... — Скину в сообщении. — Пэнси уже рылась в телефоне дрожащими пальцами. — «Феникс», промышленная зона, бывший завод. Там огромная вывеска с птицей, не пропустишь. Найдешь.       Он стянул с себя ее костюм, в котором репетировал — весь мокрый от пота, хоть выжимай — и посмотрел на себя в зеркало на трюмо. Из отражения на него смотрел растрепанный, мокрый от пота блондин в майке наизнанку. Волосы торчат дыбом, как у безумного ученого, глаза горят безумным огнем, на щеке — грязь от того, что вытирал пот рукой. Никакого сходства с Пэнси. Ноль. Абсолютный. — Парик, — напомнила Пэнси. — И кепку не снимай. Там все будут в масках, говорят, сезон гриппа, эпидемия почти, город на ушах стоит. Так что ты не выделишься.       Драко кивнул, чувствуя, как внутри разрастается паника. Холодная, липкая, она ползла откуда-то из живота, сдавливала горло, мешала дышать, опутывала внутренности ледяными нитями. — Пэнси... — Чего еще? — Если я облажаюсь... — Не облажаешься. — Она посмотрела на него серьезно, без тени улыбки. — Ты Малфой. Малфои не облажаются. Малфои побеждают. Даже в чужом парике и с чужой задницей. Это у вас в крови.       Он усмехнулся. Нервно, дергано, почти истерически. — Ты сумасшедшая. — Прикинь! — Она уже заматывала ногу свежим бинтом, готовясь к его уходу. Руки у нее тряслись, но она старалась делать все правильно, как он показал. — Иди! И помни: две минуты! Просто две минуты, Драко! Ты выходишь, делаешь то, что мы учили, и уходишь! Больше ничего не надо! Не смотри ни на кого, не отвлекайся, просто танец!       Драко взял костюм, парик, кепку. Остановился в дверях. — Эй, Малфой! — окликнула она. Он обернулся. Девушка сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, с замотанной ногой, растрепанная, опухшая от слез, страшная, как сама жизнь. И улыбалась. — Если пройдешь, я твоя должница навечно! — Ты и так моя должница! — Тогда буду вдвойне! — Она помахала ему рукой. — Иди уже! Удачи! Ты справишься!       Дверь закрылась за его спиной, отрезая запах валерьянки, слез, пота и надежды. Драко стоял на лестничной площадке, прижимая к груди чужой костюм, и пытался отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, отдавало в кончики пальцев.       Впереди была неизвестность. Позади — Пэнси, которая верила в него больше, чем он сам. Он начал спускаться по темной лестнице, считая ступеньки, и чувствовал, как внутри бьется что-то новое. То ли страх, то ли предвкушение. То ли надежда. На улице светило солнце.       11:30. Впереди был «Феникс».

***

      Такси выплюнуло Драко на обочину в 11:45, и он впервые в жизни пожалел, что у него нет волшебного плаща-невидимки. Такой вообще существовал?.. Район дышал сырой промышленной эстетикой, которая не снилась даже самым смелым архитекторам. Старые кирпичные корпуса бывших заводов тянулись вдоль узкой улицы бесконечной чередой, их фасады покрывали разноцветные граффити всех мастей и степеней художественной ценности. Где-то был просто наляпан тег — кривые буквы, понятные только автору. Где-то красовались огромные мультяшные персонажи с пустыми глазами. А на стене соседнего здания кто-то изобразил девушку с крыльями, от которой захватывало дух — настолько живой она выглядела, настолько настоящей, будто собиралась прямо сейчас оторваться от кирпичей и взлететь в это хмурое небо.       Драко стоял посреди тротуара и чувствовал себя инопланетянином, только что высадившимся с НЛО и забывшим инструкцию по маскировке. Непривычные ему спортивные штаны Пэнси, на которые он успел сменить шорты, мятая майка под наспех натянутой приготовленной девушкой толстовкой, и полная растерянность в глазах — все это кричало «чужой» на всех языках мира. Мимо проходили люди в мешковатых штанах, с рюкзаками, в кепках, надвинутых на глаза, и никто не обращал на него внимания. Ноль эмоций. Ну стоит какой-то блондин, ну и пусть стоит. Им было плевать. В этом районе вообще всем было на всех плевать — и это оказалось до странного освобождающим.       Драко поймал себя на том, что рассматривает граффити не как вандализм, а как искусство. Странное, чуждое, но живое. В этих кривых линиях и ярких пятнах было то, чего не хватало в идеально чистых залах его особняка — энергия. Дыхание. Жизнь. Солнце неприятно било в глаза, хотя на часах уже почти полдень — лучи пробивались сквозь тучи и слепили, отражаясь от стекол. Драко поднял голову, прищурился и увидел его.       «Феникс».       Здание бывшего ткацкого завода занимало целый квартал — массивная кирпичная коробка с огромными окнами, которые когда-то давали свет рабочим за станками, а теперь открывали вид на танцевальные залы. Внутри за стеклом мелькали фигуры — кто-то разминался, кто-то повторял связки, кто-то просто стоял и смотрел на себя в зеркало. Силуэты в широких штанах, в облегающих майках, в толстовках с капюшонами — они двигались в своем ритме, не подозревая, что за ними наблюдают.       Черная вывеска над входом была выполнена в стиле минимализм — только силуэт птицы, расправляющей крылья, и название внизу строгим шрифтом без засечек. Никакой мишуры, никакой рекламы, никаких кричащих цветов. Только символ.       Драко перевел дыхание. Раз. Два. Три. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, потом разжал. Бесполезно. — Ты справишься, — прошептал он голосом Пэнси. — Малфои побеждают.       Глупость, конечно. Какие, к черту, Малфои в парике за пять баксов и костюме с чужого плеча? Но почему-то помогло. Он толкнул тяжелую металлическую дверь.       Внутри пахло потом, старым деревом, свежей краской и еще чем-то неуловимым — тем, что Пэнси называла свободой. Этот запах въедался в стены, в пол, в потолок, в воздух. Им дышали, его впитывали, от него кружилась голова. Драко втянул воздух носом и почувствовал, как внутри что-то щелкает, переключается, настраивается на другую волну.       Холл оказался огромным — бывшая заводская раздевалка, переделанная в зону ожидания. Высота потолков здесь была метров шесть, не меньше, с чугунными балками, на которых когда-то крепились лебедки и цепи. Теперь на них висели софиты, направленные на стены. Стены из красного кирпича местами были закрашены, местами оставлены в первозданном виде, и это создавало странную гармонию старого и нового. Везде висели зеркала в простых деревянных рамах — без позолоты, без изысков, просто зеркала, чтобы видеть себя. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, явно сколоченные своими руками, местами шаткие, но прочные. На полу — старый паркет, вытертый до дыр в самых проходимых местах, но от этого только более родной, более живой, более настоящий.       В углу стоял автомат с водой — пластиковые стаканчики и большая бутыль. Кто-то пил, запрокинув голову, кадык ходил ходуном. Рядом на скамейке сидел парень в наушниках и отбивал ритм ногой, глядя в одну точку.       Вдоль стен висели афиши — огромные, в полный рост, фотографии танцоров в движении, застывших в прыжках, в падениях, в невероятных изгибах. Драко замер перед одной из них. Черно-белый снимок, сделанный, судя по зернистости, на старую пленку. Девушка с длинными волосами замерла в падении — ее тело изогнуто дугой, руки тянутся к небу, пальцы растопырены, глаза закрыты, на лице застыло выражение полного отрешения. Она не танцевала — она летела. Падала в пропасть и одновременно взлетала. Было в этом что-то до боли знакомое, что-то, что отзывалось в груди тяжелым, тягучим эхом. — Эй, ты с кастинга?       Драко вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул на месте. Резко обернулся, едва не потеряв равновесие. Перед ним стояла девушка, которую он не слышал — ни шагов, ни дыхания, ничего. Она просто материализовалась из воздуха, как привидение. Высокая, худая до прозрачности, со светлыми волосами, которые торчали в разные стороны мягкими перьями. И глаза — огромные, голубые, навыкате, которые смотрели куда-то сквозь него, будто видели что-то за пределами реальности, за пределами этого холла, за пределами этого мира. На ней была футболка с логотипом «Феникса» — та самая птица, только маленькая, на груди — и широкие штаны карго с десятком карманов, в которых явно что-то лежало, судя по очертаниям. — Да, — выдавил Драко, стараясь говорить как можно мягче, выше, чтобы не выдать низкий голос. Получилось, кажется, не очень — горло перехватило от неожиданности. — Я от Паркинсон. — А, Пэнси, — девушка улыбнулась, и улыбка у нее была такая же странная, как и глаза — отстраненная, отсутствующая, но при этом удивительно теплая, будто она знала что-то, чего не знали другие. — Я Луна. Пойдем, провожу. Там уже почти все собрались. Так нервничают! Это пахнет... — Что пахнет?.. — Нервы. — Она повела носом, будто принюхиваясь. — У них особый запах. Сладковатый, с горчинкой. Сейчас здесь уже прилично навоняли.       Она развернулась и пошла по коридору, даже не проверяя, идет ли он за ней. Просто пошла, уверенная, что он последует. Драко поспешил за ней, на ходу поправляя парик под кепкой — тот предательски съезжал от пота, который выступил на лбу.       Коридор оказался настоящим лабиринтом — ответвления направо и налево, крутые повороты, лестницы вверх и вниз, двери с номерами и без. Из-за некоторых доносились обрывки музыки — то быстрые биты, от которых хотелось двигаться, то медленные мелодии, тягучие, как патока, то просто звук шагов и чьих-то криков: «Раз, два, три, выше ногу, выше, мать твою!»       Стены здесь были сплошь покрыты граффити. Но не теми тегами, что снаружи, а настоящими рисунками — сложными, многослойными, явно сделанными с любовью и не за один день. Драко успел заметить огромного дракона, извергающего пламя, девушку с луной в руках, странных существ, похожих на помесь людей и птиц. Кто-то расписал целый пролет лестницы под звездное небо, и это было настолько красиво, что захватывало дух. — Это наши, — сказала Луна, будто услышав его мысли. — Кто умеет рисовать, тот рисует. Кто не умеет — тот танцует. Каждый выражает себя как может. — А ты? — спросил Драко, сам не зная зачем. — А я слушаю. — Она обернулась и снова посмотрела на него тем самым взглядом — сквозь, мимо, за пределы. — Я слышу то, что другие не слышат. И вижу то, что другие не видят.       От этих слов по спине пробежал холодок. Драко поежился и ускорил шаг. Они остановились у массивной двери в самом конце коридора. Изнутри доносился гул голосов — много, взволнованных, нервных, возбужденных. Гул нарастал и опадал волнами, иногда перекрываемый отдельными выкриками. — Гримерка, — кивнула Луна. — Там все участницы. Номер у тебя какой? — Восьмой. — Хороший номер. — Она сказала это буднично, без тени улыбки, как будто номера действительно могли быть хорошими или плохими, счастливыми или несчастливыми. — Восьмерка — это бесконечность. Лежа на боку. Знаешь? — Эм... Знаю? — Ну и хорошо. — Она уже разворачивалась, чтобы уйти, но на секунду задержалась. — Удачи. И не бойся — здесь все немного сумасшедшие. Это нормально. Чокнутые всегда узнают своих!       И она ушла так же бесшумно, как появилась — просто растворилась в полумраке коридора, оставив после себя только легкое покачивание воздуха.       Драко глубоко вздохнул. Поправил кепку. Проверил парик — держится. Проверил маску — на месте. Одернул толстовку. Выдохнул. И толкнул дверь.       В гримерке стоял тот самый запах, о котором говорила Луна — нервов, пота, лака для волос, дезодорантов и возбуждения. Он витал в воздухе плотным облаком, оседал на стенах, пропитывал одежду.       Помещение оказалось огромным — явно рассчитанным на целую фабричную смену рабочих. Высоченный потолок с балками, огромные окна, заклеенные матовой пленкой, чтобы не было видно с улицы. Вдоль стен тянулись длинные скамьи, перед ними — старые трюмо с треснутыми зеркалами, облепленные лампочками. Кто-то принес свои зеркала, кто-то пользовался общими.       И везде, на каждом сантиметре свободного пространства, были девушки. Они сидели на скамьях, стояли у зеркал, лежали на полу, разминаясь, прыгали, тянулись, крутились. Кто-то красился, сосредоточенно выводя стрелки на глазах. Кто-то слушал музыку в наушниках, покачивая головой и беззвучно шевеля губами. Кто-то просто сидел с закрытыми глазами, и по лицу было видно, что он молится — или проклинает все на свете.       Драко замер на пороге, чувствуя себя не в своей тарелке до зубовного скрежета. Он единственный здесь был в кепке. Он единственный был в медицинской маске, закрывающей пол-лица. И он единственный, мать его, был мужчиной среди двух десятков девушек, готовящихся к кастингу своей мечты. — Эй, новенькая! — окликнули его откуда-то справа. — Чего встала в дверях, сквозняк создаешь? Проходи давай, не бойся, не кусаем!       Драко прошел вглубь комнаты, стараясь держаться ближе к стене, слиться с ней, стать невидимым. Нашел свободный угол возле старой батареи, которая тихонько шипела и капала, сел на корточки, прислонившись спиной к холодному кирпичу, и попытался сделать вид, что его здесь нет.       Не получилось, конечно.       Одна из девушек материализовалась перед ним через минуту, как черт из табакерки. — Ты Пэнси? — спросила она, буравя его взглядом.       Драко поднял голову и увидел ту самую, которую запомнил по описанию Пэнси. Ярко-рыжие волосы, собранные в тугой высокий хвост, который при каждом движении хлестал по воздуху. Острые черты лица, веснушки на носу и на скулах, тонкие губы, которые сейчас были поджаты. Спортивная фигура — узкие бедра, широкие плечи, мышцы перекатываются под кожей при каждом движении. И взгляд — таким взглядом можно резать стекло, сверлить бетон и прожигать дыры в людях. — Да, — кивнул Драко, стараясь говорить как можно выше. — Джинни, — представилась рыжая, усаживаясь рядом на корточки с грацией хищника, который решил пока не нападать, а только присмотреться. — Первый раз на таком кастинге? — Вроде того... — Сразу видно. — Она усмехнулась, оскалив зубы. — Ты выглядишь как олень перед фарами. Глаза по пять копеек, руки трясутся, дышишь как паровоз. Расслабься! Все равно провалишься! — С чего это такая уверенность? — Потому что место уже занято. — Она подалась ближе, и от нее пахло потом, мятой и агрессией. — Я здесь не для того, чтобы проигрывать. Я здесь, чтобы выиграть. И Поттер будет мой. Ясно? — Ясно. — Вот и умница. — Она откинулась назад, но взгляд не отпустила. — Ты, кстати, в маске чего? Болеешь? — Да. — Драко кашлянул для убедительности. — Горло. — Ну-ну. — Она смотрела на него с подозрением, но спорить не стала. — Слушай, если хочешь совет — не лезь под руку. У тебя все равно нет шансов. Я тренировалась полгода специально под этот кастинг. У меня поставлено каждое движение, каждая эмоция, каждый взгляд!.. Я знаю, чего он хочет. — И чего же? — Страсти. — Она облизнула губы, и это движение было таким откровенно хищным, что Драко поежился. — Огня. Чтобы партнерша не просто двигалась, а горела. Чтобы искрила! Чтобы он чувствовал, что рядом с ним не кукла, а живой человек. — Она усмехнулась, оглядывая его с ног до головы. — А ты, судя по виду, даже не размялась толком. Сидишь в углу как мышка, трясешься. Тебе бы валерьянки выпить, а не на кастинг идти.       Драко промолчал. Внутри закипало раздражение, но он старательно его гасил, глубоко дыша, считая про себя. Не время, не место, не его роль. Он здесь не для того, чтобы спорить с рыжими стервами. — Ладно, — Джинни вдруг легко поднялась, отряхнула свои идеальные штаны. — Удачи, новенькая. Хотя она тебе понадобится. Сильно. — И ушла, даже не взглянув на него, растворилась в толпе других девушек, которые тут же окружили ее, защебетав. Драко проводил ее взглядом и выдохнул. Медленно, со свистом, выпуская напряжение.       Вокруг кипела жизнь, клокотала, бурлила. Девушки разговаривали, смеялись, нервничали, поправляли макияж, тянулись у стены, делали выпады, прыжки, растяжку. Кто-то слушал музыку в наушниках и покачивал головой в такт, кто-то шептал молитвы, кто-то просто сидел с каменным лицом, глядя в одну точку, и по этому лицу можно было читать как по книге — страх, надежда и отчаяние. Атмосфера была наэлектризована до предела. Казалось, еще чуть-чуть, и воздух заискрит, засверкает, взорвется миллионом мелких разрядов.       Драко смотрел на этих девушек и пытался представить, что они чувствуют. Для них этот кастинг — шанс. Возможность. Мечта. Они готовились, надеялись, верили, жертвовали сном, едой, личной жизнью. Каждая из них отдала этому месяцы, а кто-то и годы.       А он просто стоял здесь в чужой одежде, с чужим лицом, с чужим номером, потому что Пэнси сломала ногу. Потому что у него есть талант, о котором он сам не знал... Потому что судьба решила подшутить самым жестоким образом... — Участницы, на линию! — громкий голос разнесся по гримерке, перекрывая гул, и все зашевелились разом, засуетились, заспешили к выходу, как муравьи в потревоженном муравейнике.       Драко поднялся, поправил толстовку, одернул штаны, проверил парик — на месте — и двинулся вместе со всеми, стараясь держаться в середине потока, не высовываться, не привлекать внимания. Сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, отдавало в кончики пальцев, которые противно покалывало. — Давай, давай, — шептал он себе под нос. — Ты Малфой. Ты справишься. Две минуты. Просто две минуты...       Поток вынес его в коридор, потом в другой, потом через двойные двери. Танцевальный зал оказался настолько огромным, что у Драко перехватило дыхание. Настоящий заводской цех, переделанный под студию. Высота потолков здесь была метров восемь, не меньше, и это создавало ощущение невероятного простора и воздуха. Чугунные балки под самой крышей, на них — софиты, прожектора, какие-то тросы. Огромные окна от пола до потолка занимали всю стену, заливая помещение солнечным светом, который падал на пол длинными полосами, расчерчивая паркет на золотые прямоугольники.       Пол был идеальным. Паркет, натертый до зеркального блеска, без единой щербинки, без единого скрипа, без единой неровности. Под ногами пружинило — хороший настил, профессиональный, такой, который не дает уставать ногам даже после многочасовых тренировок.       Одна стена полностью зеркальная — от пола до потолка, в тяжелых металлических рамах. В них отражались и окна, и балки, и фигуры людей, создавая бесконечный коридор из залов и танцоров. Вторая — кирпичная, красная, с граффити. Огромный феникс занимал почти всю стену — расправив крылья, он взлетал вверх, и перья его были прорисованы с такой тщательностью, что казались настоящими.       В центре уже стояла судейская коллегия — несколько человек, которые о чем-то переговаривались, склонив головы друг к другу. Драко сразу узнал рыжего парня с открытым лицом и веснушками. Он стоял, засунув одну руку в карман, и что-то рассказывал, активно жестикулируя другой. Рядом с ним стояла девушка с густыми кудрями, собранными в небрежный высокий пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Умные глаза за очками в тонкой оправе внимательно изучали список участников, губы шевелились — кажется, она считала. Чуть поодаль — та самая Луна, которая его провожала. Она стояла, задумчиво глядя куда-то в угол, и, кажется, вообще не присутствовала здесь, витая где-то в своих мирах. И добродушный парень с мягкими чертами лица и растерянной улыбкой. Он переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке среди всей этой суеты.       А в углу, на скамейке, сидел он.       Драко не знал, откуда взялась эта уверенность, но он понял сразу: это Поттер. Тот самый, о котором Пэнси говорила с таким благоговением. Тот самый, который танцует так, что мир останавливается. Парень сидел, откинувшись на стену, вытянув длинные ноги и скрестив их в лодыжках. На нем были черные танцевальные штаны с широкими белыми и кислотно-зелеными полосами по бокам — такие яркие, что резали глаз. И чернея безрукавка с капюшоном, открывающая руки.       И руки эти были... Драко сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. Сильные, мускулистые, с четко прорисованными венами, которые тянулись от запястий к локтям и выше. Покрытые легким загаром, с едва заметными светлыми волосками, блестящими на солнце. И почти сплошь покрытые татуировками — плотными, замысловатыми рукавами, которые начинались от самых запястий и уходили под майку, скрываясь на плечах. Черные линии переплетались в причудливые узоры, где угадывались и геометрические фигуры, и растительные орнаменты, и какие-то символы, значения которых Драко не знал. На левом предплечье, чуть выше локтя, особенно выделялся один рисунок — стилизованное солнце с расходящимися лучами или, может быть, цветок с множеством лепестков. На правом — волны, набегающие друг на друга, или языки пламени, невозможно было разобрать издалека. Татуировки выглядели старыми, въевшимися, частью кожи — не модный аксессуар, а что-то глубоко личное, почти интимное. Они двигались вместе с мышцами, оживали при каждом повороте руки, и Драко поймал себя на том, что не может отвести взгляд. Темные волосы парня были взъерошены, торчали в разные стороны, будто он только что встал с постели или, наоборот, закончил тренировку и не удосужился причесаться. На лбу блестела испарина, несколько капель скатывались по виску к скуле. Он пил воду из большой спортивной бутылки, запрокинув голову, и кадык ходил ходуном при каждом глотке.       Но самое страшное были глаза. Когда он опустил бутылку и его взгляд скользнул по собравшимся участницам, Драко на секунду забыл, как дышать. Зеленые. Яркие, почти светящиеся изнутри каким-то своим, особым светом. С такой глубиной, что в них можно было провалиться, утонуть или исчезнуть. В них было что-то древнее, что-то такое, от чего перехватывало дыхание и останавливалось сердце.       Взгляд Поттера скользнул по толпе равнодушно, не задерживаясь, скользнул дальше, и Драко выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. — Участники, на линию! — рявкнул рыжий парень зычным голосом, от которого, кажется, задребезжали стекла. — Построились! Живо, живо, время не ждет!       Двадцать девушек зашевелились, задвигались, выстраиваясь в шеренгу вдоль стены. Драко втиснулся где-то посередине, между какой-то брюнеткой, которая пахла дорогими духами, и Джинни, которая встала справа и тут же впилась взглядом в затылок Поттера. Рыжий парень — Рон, как Драко подслушал — вышел вперед, разминая шею, хрустнув позвонками. — Правила простые, — начал он громко, с хорошо поставленным голосом человека, привыкшего говорить перед публикой. — У каждого номер на спине. Видите? — Он ткнул пальцем в свою футболку, где был приколот листок с цифрой. — Сейчас включим музыку, вы танцуете. Танцуете, как умеете, как хотите, как можете. Кто-то из нас — я, Гермиона, Луна или Невилл — может назвать номер, и тогда вы выбываете. Всё честно, всё просто, без обид! Понятно? — Девушки закивали, зашептали, заерзали. — И да, — Рон сделал паузу, обвел взглядом шеренгу, и его лицо стало серьезным. — Вы все здесь не просто так. Гарри ищет пару для постановки на мировой конкурс. Конкурс через месяц, через гребаный месяц, если кто не понял! Так что сегодня решается ваша судьба. Вся! Целиком! Без вариантов!       У Драко внутри всё оборвалось.       Мировой конкурс. Через месяц.       Пэнси ничего не говорила про мировой конкурс! Она говорила про кастинг в группу, про лучшую команду города, про шанс заявить о себе, про Поттера, который ищет партнера для выступлений. Но не про это. Не про мировую сцену. Не про такое давление. Не про ответственность, от которой у нормального человека крыша едет.       Он машинально посмотрел в сторону выхода. Метров тридцать, не больше. Двадцать шагов. Можно развернуться, уйти, сказать, что ошиблась, что ей стало плохо, что она передумала, что не готова. Пэнси поймет. Пэнси не будет злиться. Пэнси... — Начинаем! — крикнул Рон, и музыка грохнула из динамиков так, что у Драко заложило уши.       Бас проник в грудную клетку раньше, чем он успел подумать. Тяжелый, вибрирующий, он заполнил все пространство, каждую клетку, каждую пору. Он заставлял кровь двигаться быстрее, сердце биться в такт, мысли отключаться одну за другой, как лампочки в пустом доме. И тело начало двигаться само.       Драко не помнил, как это началось. Просто в какой-то момент он перестал думать. Перестал анализировать. Перестал контролировать. Осталась только музыка. Только ритм. Только движения, которые Пэнси вбивала в него два часа подряд, и те, что рождались сами, из глубины, о существовании которой он даже не подозревал. Из глубин тела. Из глубин памяти. Из глубин души.       Руки дергались в такт, ноги отбивали долю, корпус изгибался, скручивался, распрямлялся. Это было некрасиво в привычном смысле — это было дико, первобытно, завораживающе. Краем глаза он видел, как судьи выкрикивают номера. Кто-то всхлипывал и уходил, закрывая лицо руками. Кто-то танцевал дальше, сцепив зубы, выжимая из себя последние силы. Но Драко не слышал номеров. Он слышал только биты.       Бум. Бум. Бум.       Сердце отзывалось эхом. Джинни справа двигалась как одержимая — резко, агрессивно, выкладываясь на полную, до седьмого пота, до дрожи в мышцах. Она явно хотела, чтобы ее заметили. Чтобы на нее посмотрели. Чтобы выбрали именно ее.       Когда в зале осталось пять человек, Поттер поднялся со скамейки. Он вышел в центр, и Драко увидел, как изменилась Джинни — она вся подобралась, напряглась, будто хищник перед прыжком, будто пантера, готовая к атаке. Музыка сменилась. Стала быстрее, агрессивнее, с рваным ритмом, который сбивал с ног, заставлял спотыкаться, терять равновесие.       И Поттер начал танцевать. Драко забыл, как дышать. Это было не просто движение. Это было что-то, выходящее за пределы понимания. Что-то, чему нет названия. Что-то, что заставляло сердце останавливаться, а потом биться с удвоенной силой. Каждое его движение было точно выверено, отточено до миллиметра, но при этом абсолютно свободно, дико, непредсказуемо. Он не танцевал — он разговаривал с музыкой. Он спорил с ней, соглашался, провоцировал, соблазнял, боролся, проигрывал и побеждал. Тело изгибалось, падало, поднималось, вращалось, замирало и взрывалось. Пот заливал глаза, мышцы перекатывались под кожей, на висках вздулись вены. И все это было настолько живым, настолько настоящим, настолько откровенным, что у Драко перехватило горло.       А потом Поттер поднял глаза. И встретился взглядом с ним. Зеленые глаза против серых. Время остановилось. Замерло. Застыло, как смола, как стекло, как лед.       Драко видел, как на лице напротив мелькнуло удивление — легкое, почти незаметное, но он успел его поймать, зафиксировать, запомнить. Потом интерес. Потом что-то еще, чему Драко не знал названия, но что отозвалось в груди горячей волной.       Поттер чуть заметно приподнял бровь — то ли вопрос, то ли вызов, то ли приглашение. И Драко, сам не понимая, что делает, не отдавая себе отчета, не думая о последствиях, ответил. Он сделал движение, которого не было в связке Пэнси. Которое родилось здесь и сейчас, из этого взгляда, из этой музыки, из этого сумасшедшего момента, из глубины его существа. Резкий стоп, прогиб корпуса, шаг вперед — наглый, дерзкий, неправильный, до предела невозможный.       Поттер замер на долю секунды. А потом улыбнулся. Настоящей улыбкой, которая изменила все его лицо — сделала его моложе, теплее, человечнее. Которая стерла с него маску усталости и надменности, обнажив что-то настоящее, живое и ранимое. И продолжил танцевать. Но теперь уже не один. Теперь — для Драко. С ним. Вместе.       Они двигались, не касаясь друг друга, но чувствуя каждое движение, каждую вибрацию, каждую эмоцию. Это была магия. Настоящая, черная, белая, никакая — просто магия, которая не поддавалась объяснению. Драко забыл, где он. Забыл, кто он. Забыл, зачем здесь. Остались только зеленые глаза напротив и музыка, которая текла по венам вместо крови, вытесняя все лишнее.       Джинни пыталась что-то делать рядом — дергалась, прыгала, изгибалась, но ее никто не замечал. Весь зал, все судьи, весь мир смотрели только на них двоих.       Когда музыка оборвалась — резко, без предупреждения, будто кто-то выдернул штекер из розетки, — в зале повисла такая тишина, что было слышно, как где-то капает вода из крана. Кап. Кап. Кап. — Ох, черт... — тихо сказал Рон, и голос его прозвучал как гром среди ясного неба.       Драко выдохнул. Весь воздух, который он задерживал неизвестно сколько времени, вышел разом, и голова закружилась. Он посмотрел на Поттера. Тот снова стал серьезным, но в глазах все еще плясали искры, маленькие бесенята, которые, кажется, видели больше, чем положено. — Все свободны, — объявила Гермиона, и голос ее звучал устало, но довольно. — Результаты через неделю! Спасибо всем, кто участвовал! Следующим сообщат по телефону!       Драко развернулся и пошел к выходу. Медленно, стараясь не бежать, не сорваться, не выдать себя. Шаг. Еще шаг. Еще. В коридоре, за дверью, он прислонился к холодной кирпичной стене, сполз по ней вниз и попытался отдышаться. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди, пробить ребра, вырваться на свободу. В ушах все еще звучала музыка. Перед глазами — зеленые глаза и улыбка, от которой внутри все переворачивалось, сжималось, разжималось, пульсировало.       Что это было?!       Он не знал. Но знал одно — он только что танцевал по-настоящему. Впервые в жизни. Не для оценок. Не для отца. Не для результата. А потому что не мог иначе. Потому что этот зеленоглазый заставил его.       Где-то вдалеке хлопнула дверь, послышались голоса. Драко заставил себя подняться, поправил кепку, одернул толстовку и пошел к выходу. На улице светило солнце. Он только что украл чужую мечту. И впервые в жизни не чувствовал себя виноватым.