Сквозь помехи лет

Осень 1993. Ночь над Хогвартсом была пропитана предчувствием беды. Холодный октябрьский ветер завывал в кронах деревьев Запретного леса, принося с собой запах прелой листвы и тот специфический, ни с чем не сравнимый привкус озона, который всегда предвещал присутствие дементоров. Но для Мари Снейр этот холод был пустяком по сравнению с ледяной пустыней, которая двенадцать лет выжигала её душу изнутри. Она стояла под сенью Гремучей Ивы, скрытая не только густыми тенями, но и мощными дезиллюминационными чарами. Её палочка, верная спутница всех этих лет одиночества, была зажата в онемевших пальцах. Мари знала — он придет. Новости о побеге Сириуса Блэка из Азкабана взорвали магический мир, как стихийное бедствие. Газеты кричали о «безумном убийце», Министерство магии стояло на ушах, а портреты Сириуса с безумным оскалом висели на каждом столбе. Но Мари, единственная, кто хранила его фамилию не как клеймо, а как священную тайну, знала правду. Сириус не мог предать Лили и Джеймса. Он скорее бы скормил собственное сердце дементорам. Гремучая Ива яростно молотила ветвями по воздуху, словно пытаясь отогнать невидимых демонов. Вдруг дерево замерло. Кто-то нажал на заветный сучок у корней. Мари затаила дыхание, чувствуя, как сердце бьется о ребра, словно пойманная птица. Из темноты, прихрамывая, выскользнул огромный черный пес. Он был пугающе костлявым, его шерсть свалялась, а в глазах горел лихорадочный огонь. Пес замер, принюхиваясь к ледяному воздуху. Его ноздри затрепетали. — Сириус… — прошептала Мари, снимая чары. Пес мгновенно обернулся. Его взгляд встретился с её взглядом, и в ту же секунду очертания животного начали искажаться. С мучительным хрустом костей и шорохом рваной ткани перед Мари предстал человек. Если его вообще можно было так назвать. Это был призрак того Сириуса, которого она любила. Вместо блестящих черных волос — спутанная грива волос , чуть ниже плеч. Вместо аристократической бледности — желтоватая, обтянутая на скулах кожа, похожая на пергамент. Но глаза… эти серые глаза, когда-то полные дерзости и огня, теперь смотрели на неё с такой невыносимой тоской и любовью, что у Мари подкосились ноги. — Мари… — голос его был едва узнаваем. Сухой, надтреснутый, словно звук шагов по битому стеклу. Он сделал неровный шаг к ней, пошатнулся, и Мари бросилась вперед. Она не думала о безопасности, о дементорах, о том, что их могут увидеть. Она просто хотела почувствовать, что он жив. Когда её руки сомкнулись на его исхудавшей спине, она почувствовала, насколько он стал хрупким. Сквозь лохмотья тюремной робы прощупывался каждый позвонок. Сириус вцепился в неё с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Он уткнулся лицом в её плечо, и Мари почувствовала, как его тело содрогается от беззвучных рыданий. — Двенадцать лет… — хрипел он ей в ухо. — Мари, двенадцать лет я видел тебя только в кошмарах, которые дементоры превращали в пепел. Я думал, я забыл, как пахнут твои волосы. Я думал, я выдумал тебя, чтобы не сойти с ума в этой клетке. — Я здесь, Сириус, — она плакала, не стараясь скрыть слез, орошая его грязную одежду. — Я здесь. Я никогда не переставала ждать. Каждое утро я просыпалась и говорила твоему имени «доброе утро». Каждую ночь — «спокойной ночи». Я знала, что ты вернешься. Они стояли так вечность, два обломка былой жизни, объединенные одной болью. Сириус жадно вдыхал её запах — лаванды, старого пергамента и домашнего тепла, — этот аромат был для него сильнее любого укрепляющего зелья. Он гладил её по лицу грязными, огрубевшими пальцами, словно проверяя, не рассыплется ли она в пыль. — Ты такая же… — прошептал он, действительно, за эти 12 лет она была точно такой же, как и в 21 год, ничего не изменилось. — Моя прекрасная Мари. — Мы должны уходить, — она вдруг опомнилась, услышав далекий, леденящий кровь крик со стороны озера. Дементоры были близко. — Сириус, здесь слишком опасно. Фардж привез в Хогвартс целую армию этих тварей. — Питер… он в замке, Мари. Я должен закончить это, — в его голосе прорезалась прежняя сталь, смешанная с безумием. — Не сегодня. Он как и всегда беззащитен. Ты едва стоишь на ногах. Ты не сможешь защитить себя, если они нападут. Пожалуйста, — она взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть только на неё. — Позволь мне спасти тебя сначала. Дай мне одну ночь, Сириус. Только одну. Он посмотрел в её полные отчаяния глаза и сдался. Его плечи поникли, ярость на мгновение уступила место изнуряющей усталости. — Хорошо. Веди меня. Мари крепче прижала его к себе, чувствуя, как его сердце колотится под её ладонью — быстро, неровно, но всё еще по-настоящему. Она взмахнула палочкой, концентрируясь на образе своей маленькой квартиры в Лондоне, спрятанной под слоями защитных чар и Фиделиуса. Мир сжался в точку, а затем с громким хлопком развернулся вновь.

***

Они оказались в небольшой гостиной. Здесь было тепло, пахло корицей и сухими травами. Камин не горел, но в комнате было уютно благодаря мягкому свету магических светильников. Для Сириуса, привыкшего к холодным, соленым стенам Азкабана и сырым пещерам, этот уют был почти болезненным. Он пошатнулся, ослепленный светом и избытком кислорода. Мари осторожно усадила его на старый кожаный диван — тот самый, на котором они когда-то сидели вдвоем, строя планы на будущее, которому не суждено было сбыться. — Сиди здесь. Я сейчас принесу воды и… О Мерлин, тебе нужно поесть, — она засуетилась, её руки дрожали. — Мари, стой, — он перехватил её за запястье. Его пальцы были ледяными, но хватка — отчаянной. — Не уходи. Не пропадай из виду. Пожалуйста. Она замерла, глядя на него. Весь его грозный вид «самого опасного преступника Британии» рассыпался здесь, в домашнем тепле. Перед ней был сломленный, измученный человек, который боялся, что, моргнув, он снова окажется в камере 214. — Я никуда не уйду, Сириус. Я просто зажгу камин, — она мягко высвободила руку и взмахнула палочкой. Огонь весело затрещал в очаге, отбрасывая золотистые блики на его изможденное лицо. Мари принесла таз с горячей водой, чистые полотенца и смену одежды, которую хранила в шкафу все эти двенадцать лет, надеясь на чудо. Она опустилась на колени перед ним и начала осторожно смывать грязь с его лица. Сириус закрыл глаза, вздрагивая от каждого прикосновения. Теплая вода казалась ему чем-то божественным. Когда она начала промывать раны на его руках, оставленные цепями, он тихо выдохнул: — Почему ты не уехала? Почему не сменила фамилию, не начала новую жизнь? Весь мир верил, что я монстр. Мари замерла, глядя ему прямо в глаза. — Потому что я знала тебя. Я знала человека, который рыдал на моем плече, когда погибли твои родители. Я знала человека, который сделал Джеймса своим братом. Ты мог быть невыносимым, Сириус, заносчивым, безрассудным… но ты не мог быть предателем. И если бы я отказалась от тебя, я бы отказалась от самой себя.Ты отказался от всего ради того, чтобы спасти мою жизнь, как я могла тебя бросить? Сириус притянул её к себе, утыкаясь лбом в её лоб. — Я так скучал, Мари. В Азкабане самое страшное — это не дементоры. Самое страшное — это когда ты начинаешь забывать счастье. Они высасывают каждое доброе воспоминание, оставляя только тьму. Но я держался за тебя. Я представлял, как ты пьешь чай по утрам, как ты хмуришься, когда читаешь сложную книгу… Эти мелочи спасли мне разум. Он взял её руку и прижал к своему сердцу. — Оно всё еще бьется для тебя. Сквозь весь этот мрак. Мари прижалась губами к его лбу, чувствуя, как её собственное сердце наконец-то начинает оттаивать. Двенадцать лет разлуки были огромной пропастью, но сегодня они начали строить мост над ней. — Тебе нужно поспать, — прошептала она. — Настоящим сном. Без криков и холода. — Только если ты будешь рядом, — ответил он, и в его голосе впервые проскользнула тень того старого, упрямого Сириуса Блэка. — Всегда, — пообещала Мари. — Отныне и навсегда.Она помогла ему снять грязную робу и надеть мягкий домашний свитер. В этом свитере, который был ему теперь велик, Сириус выглядел почти беззащитным. Когда он наконец лег на чистые простыни, Мари легла рядом, обнимая его, словно пытаясь защитить собой от всего мира. Сириус заснул почти мгновенно, баюкаемый теплом её тела и ритмичным стуком её сердца. А Мари лежала в темноте, слушая его тяжелое дыхание, и знала: впереди еще много битв, много лжи и опасностей. Но этой ночью призрак Азкабана исчез. Домой вернулся муж. И она больше никогда его не отпустит. Прошлое осталось за порогом, а будущее… будущее они напишут заново. Сквозь помехи лет, сквозь эхо застывших мгновений, они снова были целыми. Спустя четыре тысячи триста восемьдесят дней тьма наконец отступила перед светом единственной свечи, которую она так долго хранила в своем окне. Первые лучи холодного лондонского солнца пробивались сквозь плотные шторы, расчерчивая пол кухни золотистыми полосами. На плите уютно посвистывал чайник, а в воздухе плыл густой аромат поджаренного хлеба и крепкого чая — запахи, которые для Сириуса Блэка долгое время были лишь призрачными осколками из прошлой жизни. Сириус сидел за небольшим круглым столом, заваленным свитками и книгами. На нем была чистая белая рубашка, которая висела на его исхудавших плечах, как на вешалке. За ночь Мари успела немного подровнять его спутанную гриву и помочь ему сбрить ту клочковатую бороду, что он отрастил в застенках Азкабана. Теперь, в утреннем свете, он выглядел на много моложе, хотя глубокие тени под глазами и резкие морщины у рта всё еще выдавали в нем человека, прошедшего через ад. Мари стояла у плиты, спиной к нему. Она старалась двигаться естественно, но её руки слегка дрожали, когда она накладывала яичницу на тарелку. Она всё еще боялась обернуться и обнаружить, что стул пуст, а всё это — лишь затянувшийся морок. — Это слишком много, Мари, — тихо произнес Сириус, глядя на тарелку, которую она поставила перед ним. — Мой желудок... он отвык от такой роскоши. В Азкабане нас кормили чем-то, что даже крысы ели с неохотой. — Ешь столько, сколько сможешь, — она ласково коснулась его плеча и села напротив. — Нам нужно возвращать тебя к жизни, Бродяга. Постепенно. Сириус взял вилку, его пальцы на мгновение замерли. Он медленно поднес кусочек еды ко рту, зажмурился от непривычно яркого вкуса и тяжело сглотнул. Какое-то время они сидели в тишине, нарушаемой только тиканьем часов и шумом города за окном. — Расскажи мне о нем, — вдруг сказал Сириус, откладывая вилку. Его серые глаза, теперь ясные и пронзительные, впились в лицо Мари. — О Гарри. Я видел его... мельком. В Литтл-Уингинге, когда сбежал, и на матче по квиддичу. Но я хочу знать больше. Какой он? Мари улыбнулась, и в её глазах зажегся теплый свет. — Он удивительный, Сириус. Он вырос настоящим бойцом. Внешне — копия Джеймса, те же непослушные волосы, те же очки... Но глаза у него Лили. Яркие, зеленые, полные какой-то недетской мудрости. Он очень храбрый, иногда до безрассудства — истинный гриффиндорец. — У него есть друзья? — жадно спросил Сириус. — Джеймсу всегда нужны были мы. Одному в Хогвартсе нельзя. — О, у него замечательная компания, — Мари рассмеялась, вспоминая отчеты, которые она иногда получала от знакомых из школы. — Рон Уизли — сын Молли и Артура, он верен Гарри до конца, как настоящий брат. И Гермиона Грейнджер — самая умная ведьма своего возраста, которую я когда-либо встречала. Она вытаскивает их из таких передряг, в которые даже вы с Джеймсом не попадали. Они — настоящая команда. Прямо как вы когда-то. Сириус на мгновение помрачнел, его лицо исказила судорога боли. — Только без предателей, я надеюсь. Мари накрыла его руку своей. — Только не они. Они любят его. И Гарри... он очень по тебе тоскует, Сириус, хотя сам того не понимает. Он ищет правду. Он заслуживает знать своего крестного. Сириус долго молчал, глядя в свою чашку. Затем он поднял голову и спросил тише: — А Ремус? Я слышал, он в школе. Дамблдор взял его... после всего? — Да, — Мари вздохнула. — Ремус теперь профессор Защиты от Темных Искусств. Он... он сильно изменился, Сириус. Годы одиночества его не пощадили. Он выглядит уставшим, его мантия всегда в латках, а в волосах седина. Он думает, что остался последним из вас. Он верит в официальную версию, Сириус... по крайней мере, верил до этого года. — Он имеет на это право, — горько бросил Сириус. — Я сам себя ненавижу за то, что предложил Питеру стать Хранителем. Если бы я мог вернуться назад... — Мы не можем вернуться назад, — твердо перебила его Мари. — Но мы можем исправить то, что происходит сейчас. Ремус — твой друг. Глубоко внутри он хочет верить в твою невиновность, я уверена. Ему просто нужны доказательства. Сириус кивнул, хотя в его глазах всё еще читалось сомнение. Он отодвинул тарелку и обвел взглядом кухню. — А как же ты, Мари? Двенадцать лет... Это целая жизнь. Где ты работала? Как ты выжила, когда на тебя косились из-за меня? Мари горько усмехнулась и пригубила чай. — Первые годы были тяжелыми. Министерство допрашивало меня месяцами. Они были уверены, что я знала о твоем «плане». Но я выстояла. Мне пришлось сменить несколько мест, пока всё не утихло. Сейчас я работаю в Архиве Магического Права при Министерстве. Иронично, правда? Сириус поднял брови. — В Министерстве? Прямо под носом у Фаджа? — Именно. Это самое безопасное место, — Мари хитро улыбнулась. — Никто не заподозрит «тихую миссис Снейр», которая копается в пыльных пергаментах пятнадцатого века, в том, что она прячет у себя самого разыскиваемого преступника столетия. Моя работа — восстанавливать старые законы, разбирать дела о наследстве. У меня есть доступ к информации, о которой другие только мечтают. Это помогло мне следить за тем, что происходит в Азкабане.. Сириус посмотрел на неё с искренним восхищением. Его жена всегда была умна, но сейчас в ней чувствовалась стальная воля, которой не было раньше. — Ты стала сильнее, — прошептал он. — И ты всё еще здесь. В этой квартире... Она уютная. Ты сама её купила?Помню, кучу лет назад мы ее снимали. — Да, три года назад, — Мари обвела комнату взглядом. — Здесь наложены такие чары, что даже сова не найдет нас, если я того не захочу. Я обустроила всё так, чтобы здесь было место для книг... и для тебя. Я всегда знала, что однажды ты войдешь в эту дверь. Сириус встал из-за стола, всё еще немного пошатываясь, и подошел к окну, осторожно выглядывая из-за занавески на спешащий Лондон. — Я смотрел на море из окна своей камеры двенадцать лет. Я видел только серые волны и дементоров. А сейчас... я вижу людей, машины, жизнь. Это кажется нереальным. Мари подошла к нему сзади и обняла за талию, прижавшись щекой к его спине. — Это реально, Сириус. Ты больше не один. У нас есть план. Мы докажем твою невиновность, мы найдем Питера, и Гарри узнает правду. Сириус обернулся в её объятиях и прижал её к себе. Его сердце билось уже спокойнее, увереннее. Утреннее солнце заливало кухню, и впервые за долгое время он почувствовал, что холод Азкабана действительно начал отступать. — Спасибо тебе, — прошептал он ей в волосы. — За завтрак, за веру... за то, что ты не дала мне превратиться в того монстра, которого они хотели во мне видеть. Мари подняла голову и поцеловала его — мягко, обещающе. — Это только начало, Бродяга. У нас еще много работы. Но сначала... допей свой чай. Он остывает. Сириус слабо улыбнулся — впервые за утро это была настоящая, чуть лукавая улыбка Блэка. Он вернулся к столу, и в этот момент, в маленькой лондонской кухне, для них двоих война на мгновение закончилась. Остались только они, аромат корицы и робкая надежда на завтрашний день.Сириус задумчиво вертел в руках тяжелую фарфоровую кружку, его взгляд затуманился, когда он смотрел на то, как солнечный блик играет на рыжеватых прядях волос Мари. Этот отблеск, этот теплый свет… он внезапно вырвал его из тесной кухни 1993 года и забросил на двадцать лет назад. — Ты помнишь тот вечер в Гриффиндорской гостиной? — негромко спросил он. Его голос вдруг утратил хрипоту, в нем проснулась забытая мелодичность. — Сразу после того, как мы с Джеймсом заколдовали все доспехи на третьем этаже, чтобы они пели непристойные частушки всякий раз, когда мимо проходит Филч? Мари тихо рассмеялась, прикрыв глаза. — О Мерлин, Сириус… Макгонагалл тогда чуть не превратила вас обоих в настольные лампы. Ты стоял перед ней с таким невинным видом, а у самого из кармана мантии всё еще сыпались искры от фейерверков «Зонко». Сириус улыбнулся — это была не горькая усмешка узника, а та самая, дерзкая улыбка семнадцатилетнего юноши. Звук города за окном затих, запах остывающей яичницы сменился ароматом горящих поленьев в камине Гриффиндора и старой кожи диванов.

***

Ноябрь 1977 года. Хогвартс. В гостиной Гриффиндора стоял невообразимый шум. Огромный камин полыхал, бросая багровые отблески на стены, украшенные алыми знаменами. Группа семикурсников облепила центральный стол, где Джеймс Поттер, взлохмаченный больше обычного, с азартом подбрасывал в воздух золотой снитч. — Поймаю с закрытыми глазами, Лунатик, спорим на три сикля? — задорно крикнул Джеймс, не глядя на Ремуса, который сидел в глубоком кресле, обложившись учебниками по Нумерологии. Ремус лишь вздохнул, поправляя на носу очки, которые он носил при чтении,и не поднимая взгляда от пергамента, ответил: — Сосредоточься лучше на эссе для Слизнорта, Сохатый. Или ты планируешь сдавать Ж.А.Б.А. по ловле насекомых? — Слизнорт меня обожает! — фыркнул Джеймс, в последний момент перехватывая трепещущий шарик прямо у носа проходящего мимо Питера. Питер вздрогнул, выронив пакет с сахарными перьями, и испуганно пискнул, чем вызвал взрыв хохота у Сириуса. Сириус Блэк в те годы был воплощением стихии. Он полулежал на подоконнике, откинув голову на стекло, за которым бесновалась метель. Его черные волосы каскадом падали на плечи, а расстегнутая на верхние пуговицы рубашка и небрежно наброшенный галстук подчеркивали его образ «самого красивого бунтаря школы». Но его взгляд, обычно надменный и ироничный, был прикован к девушке, сидевшей на полу у его ног. Мари Снейр сосредоточенно чертила схему на длинном свитке. На ней был огромный, явно не по размеру, свитер Сириуса с гербом Блэков, который он отдал ей «поносить» еще в сентябре и так и не забрал. — Бродяга, если ты еще раз капнешь воском мне на колено, я прокляну твою шевелюру так, что даже Лили Эванс не поможет её распутать, — не оборачиваясь, бросила Мари. — О, я бы посмотрел на это, — Сириус лениво протянул руку и коснулся кончиками пальцев её шеи, заставляя Мари вздрогнуть. — Ты слишком серьезная, Снейр. Мы только что устроили величайший концерт в истории замка. Филч до сих пор пытается заткнуть рыцаря в шлеме, который орет куплеты про «бородатую старушку из Хогсмида». — Это было катастрофически глупо, — подал голос Ремус, хотя уголки его губ предательски дрогнули. — Нас всех лишат посещения деревни до конца года. — Плевать на деревню! — Сириус спрыгнул с подоконника и, подхватив Мари под мышки, рывком поднял её на ноги. — Эй, Сохатый! Бросай свою муху. У нас есть кое-что получше. Джеймс тут же спрятал снитч в карман. — Что на уме, Бродяга? Опять набег на кухню или проверим, не выросла ли у гигантского кальмара вторая голова? — Музыка, — Сириус выхватил палочку. — Мари жалуется, что я мешаю ей учиться. Давайте дадим ей настоящий повод не делать уроки.Одним изящным взмахом он заставил старую граммофонную пластинку, невесть откуда взявшуюся в углу, взлететь и закружиться в воздухе. Из ниоткуда раздались дерзкие аккорды «The Hobgoblins» — популярной тогда магической рок-группы. Ритм был быстрым, диким, идеально подходящим под атмосферу гриффиндорского безумия. Сириус притянул Мари к себе, обхватив её за талию. Она пыталась сопротивляться, смеясь и толкая его в грудь, но он был неумолим. — Танцуй со мной, Снейр! — крикнул он ей прямо в ухо, перекрывая музыку. — Завтра может начаться война, завтра Дамблдор может вызвать нас на ковер, но сегодня… сегодня мы короли этого замка! Джеймс, воодушевленный примером друга, уже кружил в нелепом танце Питера, который отчаянно пытался не наступить Сохатому на ноги. Ремус, наконец, закрыл книгу и, подперев голову рукой, с мягкой, грустной улыбкой наблюдал за ними. Он был «мозгом» этой компании, их совестью, но в такие моменты он чувствовал себя просто частью единого, неразрывного целого. — Ты невыносим, Блэк! — крикнула Мари, наконец сдаваясь и кладя руки ему на плечи. — Я знаю! — он кружил её по комнате, и его глаза сияли таким чистым, незамутненным счастьем, что казалось, будто тьма, сгущающаяся за стенами Хогвартса, никогда не сможет их коснуться. Они были молоды, они были талантливы, и они верили в свое бессмертие. В тот вечер в воздухе пахло не только дымом камина, но и надеждой. Сириус наклонился и быстро, на виду у всех, поцеловал Мари в макушку. — Мы всегда будем вместе, слышишь? — прошептал он, на мгновение став серьезным. — Я, ты, Сохатый, Лили, Лунатик, Хвост… Мы прорвемся. Что бы ни случилось там, снаружи. Мари посмотрела на него — на этого сияющего, дерзкого юношу, который был её целым миром — и крепче сжала его ладонь. — Всегда, Сириус. Обещаю. А в углу гостиной Питер Петтигрю, пристроившийся в тени за креслом Ремуса, хлопал в ладоши тише всех, и его маленькие глазки бегали от одного друга к другому, отражая не радость, а какой-то странный, липкий страх, который никто тогда не заметит.

***

Сириус вздрогнул и моргнул. Видение Гриффиндорской гостиной растаяло. Перед ним снова была кухня в Лондоне, остывший чай и Мари — та же Мари, но с печалью в глазах, которую принесли эти долгие двенадцать лет. Он медленно опустил взгляд на свои руки — костлявые, с грязью под ногтями, которую было не так-то просто вычистить. — Мы были такими идиотами, — тихо сказал он, и в его голосе смешались нежность и невыносимая боль. — Мы думали, что мы сильнее судьбы. Мари протянула руку через стол и сжала его пальцы. — Мы не были идиотами, Сириус. Мы были живыми. И мы всё еще живы. А значит, обещание еще в силе.