Не молчи

      За окном машины скорой помощи не было ничего, кроме белой круговерти. Фары выхватывали из метели только метр асфальта — и снова снег, снег, бесконечной стеной.       Телефон Ушакова коротко звякнул. Он достал его, глянул мельком, и лицо его вытянулось в удивлении. — Всего? — выдохнул он, не веря своим глазам. — Почему так мало? А премия? Ну почему мне так не везёт?!       Он еще раз пересчитал цифры, двигая пальцем по экрану, будто надеялся, что они изменятся от прикосновения. Бесполезно. Сомов покосился на него, но ничего не сказал — привык уже к Витиным причитаниям. В салоне было темно, только тусклый свет приборной панели освещал усталые лица. — Вить, ну ты нашёл, из-за чего расстраиваться, — Андрей крутанул руль, объезжая сугроб, который вырос прямо на дороге за последний час. — Радуйся, что вообще заплатили. Вон, говорят, на другой подстанции уже второй месяц задерживают. — Радоваться? — Ушаков дёрнулся, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Ты хоть понимаешь, Андрюх, что я теперь Тане скажу? Она и так на меня смотрит как на... — Смотри!! — перебил Сомов, резко выпрямившись за рулём.       Он ткнул пальцем в лобовое стекло. В метре от машины, прямо на обочине, с оглушительным треском рухнул столб. Его буквально вырвала из земли вьюга. Искры брызнули во все стороны, оранжевым фейерверком рассыпались по снегу и погасли, зашипев в сугробах. — Твою ж... — выдохнула Соловьёва из глубины салона. Она подалась вперед, вглядываясь в темноту.       Машину повело — Сомов дёрнул руль, уводя скорую подальше от упавших проводов. Колёса пробуксовывали, снег летел из-под них, но двигались они едва-едва, быстрее черепахи, медленнее пешехода. — Вот будет весело, если электричество отключат из-за этой погоды, — хмыкнул Сомов, вглядываясь в темноту. — Я такое только в фильмах-катастрофах видел. — Андрюха, не каркай, — поморщился Ушаков, отвлекаясь от своих финансовых проблем.       Накаркал. Электричества нет. Не постепенно, не мерцая — просто выключился. Раз — и всё. Фонари за окном погасли, окна в домах, которые ещё виднелись сквозь снежную пелену, стали чёрными. Только фары газели и остались единственным источником света в этом белом аду. — Ну, Андрюха... — Ушаков медленно повернул голову к водителю и похлопал его по плечу с иронией, за которой пряталась тревога. — Ты конечно... Кар-Карыч. — Ничего смешного, — раздался из темноты голос Вероники. Она подтянулась ближе к кабине, заглядывая через плечо Сомова. — Непонятно, когда всё это закончится. Мы не можем в этом снежном аду жить так долго! — Ой, не душните, — отмахнулся Ушаков, хотя в голосе его не было обычной беспечности. Он нахмурился, вглядываясь в метель. — Мы вообще едем? Я ни черта не вижу! Нас там больной ещё ждёт или уже всё, пока мы ползём? — Да, вроде как, едем, — отозвался Сомов, не отрывая взгляда от дороги. Руки на руле побелели от напряжения. — Если ничего не случится, минут через десять будем. Если случится — ну, тогда уже не ко мне вопросы.       Машину качнуло — порыв ветра ударил в бок, и "газель" на миг показалась Ушакову бумажным корабликом в океане. Снег барабанил по стёклам, залеплял их, и дворники едва успевали расчищать хоть крошечный обзор.       В такую погоду случается много аварий. Люди теряются, замерзают, сбиваются с пути. Кто-то в эту минуту лежит на холодном асфальте со сломанной ногой, кто-то зажимает рукой кровоточащую рану, кто-то просто засыпает в сугробе и больше не просыпается. А они едут. Медленно, осторожно, но едут. А ведь больше некому.       Ушаков посмотрел на телефон — зарплата всё так же мало радовала цифрами. Он вздохнул, убрал его в карман и уставился в белую пустоту за окном. — Таня подождёт, — сказал он тихо, сам себе. — А больной не подождёт.       Соловьёва услышала данное высказывание, бросила на него короткий взгляд, но ничего не сказала. Только кивнула.       Сомов выжал газ — насколько это было возможно в такую погоду. Машина по-своему чихнула, дёрнулась и поползла дальше, в белое ничто, туда, где их ждали.       Тогда было около пяти утра — того самого мёртвого часа, когда ночь уже выдохлась, а рассвет ещё не решился начаться. Город лежал во тьме, обесточенный, заметённый, будто вымерший. Фонари не горели, окна не светились, и только редкие фары машин — скорая, пара внедорожников, с трудом пробивающихся через сугробы — разрывали ветер на мгновение, чтобы снова утонуть в нём. В такую пору даже метель, кажется, выдыхает — воет тише, злее, более устало. Это время, когда замерзают последние надежды и рождаются первые мысли о том, что утро не наступит никогда. Но оно наступит. Обязательно. Просто нужно дожить.       Арефьева сидела в кресле уже который час, и просто смотрела, как за окном медленно, неохотно сереет небо. Она потеряла счёт времени где-то между тем, как Алина наконец уснула, и тем, как метель за окном достигла своего пика.       Павла не было уже почти сутки.       Странно, но она не звонила. Совсем. Телефон лежал на журнальном столике экраном вниз, и Ольга ловила себя на том, что боится к нему прикоснуться. Не потому, что не хотела знать. А потому, что если она сейчас начнёт звонить — Кулыгину, Ломагину, Васильевой, в морги, в больницы, старым знакомым, всем подряд, как сделала бы раньше, то признает самое страшное: случилось что-то, что требует этих звонков.       Раньше она была другой. Раньше, когда Паша опаздывал на два часа, она уже обзванивала все отделения милиции, поднимала на уши диспетчерскую, готова была ехать на край города сама. Но тогда у них не было Алины. Тогда она была заведующей, которая привыкла всё контролировать, всё решать, всех спасать. А теперь она сидела в кресле и смотрела на спящую дочь.       И не звонила. — Ты где, папашка? — шепнула она куда-то в пустоту, смахивая подступившую слезу, будто боялась, что кто-то увидит.       Она проверила телефон ещё один раз — ночью, когда Алина заплакала и Арефьева машинально потянулась к экрану, чтобы посмотреть время. Уведомлений не было. Ни звонков, ни сообщений. Она отложила телефон обратно и больше не брала. Но каждые полчаса ловила себя на том, что смотрит на него. Просто смотрит.       Странное чувство поселилось в груди. Не страх — страха она уже натерпелась за эту ночь. Что-то другое. Смирение? Нет, Арефьева не умела смиряться. Скорее — странное, незнакомое ей доверие к судьбе. Или к Павлу. Или к тому, что если она сейчас начнёт паниковать, то развалится окончательно. А разваливаться нельзя. Потому что в кроватке посапывает малышка, за которой, минимум в ближайшие 18 лет, нужен уход и забота. Она не имеет права разваливаться. — Вырастешь — узнаешь, каково это, — прошептала Ольга спящей красавице — Любить так, что страшно позвонить.       За окном занимался рассвет. Серый, тяжёлый, нехотя пробивающийся сквозь снежную круговерть. Где-то там, в этом рассвете, был Павел. Живой. Должен быть живой. Она просто обязана была в это верить. Потому что если нет — то и этот рассвет не нужен.       Тем временем бригада Соловьёвой кое-как добралась до места назначения. Им нужно спасать жизни людей даже в ненастье. — Вить, — Соловьёва тронула парня за плечо, — приехали.       Ушаков вздрогнул, открыл глаза и несколько секунд не понимал, где находится. Голова гудела, во рту было сухо, а тело ломило так, будто он не в машине задремал, а всю ночь мешки таскал. Он моргнул несколько раз, прогоняя остатки сна, но легче не стало — только голова закружилась сильнее. За окном всё так же выла метель, но сквозь белую круговерть уже угадывались очертания частного дома — тёмного, с погасшими окнами, занесённого почти по самую крышу. — Вылазь, — Сомов поставил машину "на ручник" и устало откинулся на спинку сиденья. — Дальше пешком, я тут развернуться не смогу.       Ушаков вывалился из машины и сразу провалился в сугроб по колено. Выругался матом. Соловьёва шла следом, прижимая к себе оранжевый чемоданчик, ветер рвал полы её куртки, залеплял лицо снегом. До калитки — метров двадцать, но они показались вечностью. Дверь им открыла женщина. Заспанная, в халате, накинутом поверх ночной рубашки, с безумными глазами. Она смотрела на них так, будто они были посланниками с того света — и, возможно, так оно и было. — Ну наконец-то! Я два часа назад звонила! Два часа! — закричала она. — Он там, в спальне, я не знаю, что с ним, он не дышит уже...       Ушаков рванул в дом, скидывая куртку на ходу. Та упала на грязный пол в прихожей, но он даже не обернулся. Соловьёва за ним.       В спальне пахло потом и болезнью. На кровати лежал мужчина лет шестидесяти, с синюшным оттенком кожи, с открытым ртом и остановившимся взглядом. — Давление мерили? — Ушаков упал на колени рядом с кроватью, нащупывая пульс. Пальцы молодого человека скользили по холодной коже, не находили биения. — Я не умею, — женщина всхлипывала в дверях. — Я только скорую вызвала, а вы всё ехали и ехали... — Не винила себя в том, что никак не смогла помочь мужу до приезда скорой. — Пульса нет, — Ушаков поднял глаза на Соловьёву. — Адреналин.       Вероника уже раскрывала ящик, руки её дрожали. Не от холода — от усталости. Двадцать восемь часов на ногах. Двадцать восемь часов без сна, без горячей еды, без покоя. Она протянула ампулу, Ушаков выхватил, сломал, набрал в шприц. Ввёл. Начал качать. Ничего. — Ещё.       Снова ампула, снова шприц, снова укол. Качает. Ничего. — Ника, может, он уже... — начал Ушаков. — Ещё! — рявкнула Соловьёва.       Она полезла в чемоданчик, схватила следующую ампулу, сломала, подала. Ушаков ввёл. На мониторе, который они наконец подключили, — прямая линия. — Да что ж такое... — прошептал Ушаков и вдруг замер.       Он посмотрел на ампулу в своей руке. Потом на оранжевый чемоданчик. Потом на Соловьёву. Лицо его медленно вытягивалось. В глазах появилось такое выражение, будто он увидел призрака. — Вероника... — голос сел. — Что это?       Она глянула на ампулу и побелела. Так белеют люди, которым только что объявили смертный приговор. На этикетке значилось: "Лидокаин". — Это... я перепутала, — с ужасом на лице прошептала Соловьёва. — Витя, я перепутала. Я думала, это адреналин, они рядом лежали, я на автомате... — закрывая лицо руками произнесла женщина, а на глазах появлялись слёзы ужаса.       Ушаков смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. В голове билось только одно: они не должны были выходить на эту смену. Не должны. А если бы не вышли — этот человек был бы жив? Или умер бы без помощи? Теперь уже не узнать. Никогда. — Что? — женщина в дверях шагнула в комнату. — Что вы говорите? Что вы ему вкололи? —Она переводила взгляд с Ушакова на Соловьёву и обратно, и в глазах её росло понимание. Страшное понимание.       Соловьёва открыла рот, но звука не вышло. Ушаков медленно поднялся с колен, выронил шприц, и тот покатился по полу, оставляя мокрый прозрачный след от лекарства, которое просачивалось через кончик иглы. — Мы... — начал он. — Вы его убили! — резко закричала женщина. — Вы убили моего мужа!       Она бросилась на Соловьёву с кулаками, но Ушаков перехватил её на полпути, прижал к себе, не давая вырваться. Она билась в его руках, как птица, царапалась, пыталась вырваться, но он держал. — Тише, тише, пожалуйста... — Убили! — крик разносился по всему дому, заглушая вой метели. — Я позвоню куда надо! Вы ответите! Вы все ответите!       Соловьёва стояла столбом, глядя на тело на кровати. На мужчину, который мог бы быть жив, если бы она выспалась. Если бы не эти проклятые вторые сутки. Если бы Лиза не уговорила их выйти.       Мужчина на кровати не дышал. И никогда уже не задышит.       Ушаков наконец выпустил женщину, та осела на пол, закрыв лицо руками, и завыла — страшно, по-звериному. — Надо вызывать полицию, — тихо сказал Ушаков. — Зачем? — Соловьёва повернулась к нему. Лицо её было белым, как снег за окном. — Чтобы они приехали и забрали нас? Правильно. Надо...       Она достала КПК. — Ника, подожди... — Чего ждать, Вить? — она усмехнулась, и в этой усмешке не было ничего живого. — Я убила человека. Своими руками. Спросонья перепутала ампулы. Ты понимаешь? Я врач с более чем десятилетним стажем, и я перепутала адреналин с лидокаином.       Врач набрала номер по КПК. — Светлана Ивановна, у нас проблема, — голос её звучал пусто, механически, будто говорил робот, — можешь с полицией соединить, пожалуйста?... Алло? Полиция? Я хочу сообщить о смерти пациента. Я врач скорой помощи... Это была врачебная ошибка... Да, я подтверждаю... Жду.       Диспетчер слышала все то, что сказала женщина. Светлана была вынуждена сообщить начальству, но не могла. Что-то не давало ей это сделать. Её родные коллеги не могли так поступить, она не верила происходящему. Она сидела перед пультом, сжимая наушники, не понимая, как так случилось. — Ника, что у вас произошло? — беспокойный голос Светланы Ивановны раздался из оранжевого устройства — Я его убила..       Соловьёва сбросила вызов, села на корточки у стены и уткнулась лицом в колени. Ушаков стоял посреди комнаты и смотрел на неё. На женщину, которая рыдала на полу. На мёртвое тело. На ампулу, валяющуюся рядом.       За окном выла метель. Где-то там, в этой белой круговерти, был Рыков. Где-то там была Арефьева, которая ждала мужа и не знала, что происходит. А здесь, в этой проклятой комнате, жизнь только что разделилась на "до" и "после". Навсегда. — Вы ответите, мрази! Вы все ответите! — кричала женщина, только что ставшая вдовой.