Урборос

      Утро наступило не с будильником, а с тяжелым ощущением реальности, которая придавила Арсения к матрасу. Он открыл глаза и несколько минут просто смотрел в потолок, прислушиваясь к оглушительной тишине квартиры. Алёны больше не было. Не было шороха её халата, запаха её крема и привычного ритма быта. Мужчина чувствовал себя так, словно его вчера долго и методично избивали ногами – тело ломило от дикого перенапряжения, а во рту остался горький привкус желчи и невысказанных слов.       Он заставил себя встать. Движения были механическими, как у заржавевшего андроида. Похоже Алена была права, я действительно привык жить как робот.       Первым делом – душ. Арсений включил ледяную воду, позволяя ей жалить кожу, пытаясь смыть с себя не только пот и слезы вчерашнего вечера, но и кожу. Он тер себя мочалкой так, будто пытался оттереть что-то грязное, липкое и въевшееся в поры. Но это не смывалось. Это внутри. Он стоял под струями, надеясь, что вместе с водой в сток уйдет и все «неправильное» внутри него.       Выйдя из ванной, он натянул домашние брюки и футболку, оглядел спальню и… замер. Вчерашний погром никуда не делся. Разбросанная косметика и одежда, сброшенные с полок книги – всё это выглядело как место преступления.       Решено начать с уборки. Он с остервенением собирал какие-то флаконы, пылесосил, протирал пыль, расставлял вещи с маниакальной точностью до миллиметра. Если я наведу здесь порядок, и квартира снова станет правильной, значит, и я еще не окончательно сломан. Я смогу всё исправить.       В порыве отчаяния он несколько раз набирал номер Алёны. Сердце колотилось где-то в горле. Раз, другой, третий… длинные гудки казались ударами метронома. Но когда включался автоответчик, Арсений сбрасывал вызов и с облегчением, которого сам стыдился. Слава богу, она не взяла трубку.       Он не знал, что ей сказать. «Прости, я запутался»? Или «Я не могу перестать думать о сыне маминой подруги»? Он хотел извиниться, но в глубине души понимал, что извиняться придется за то, кто он есть, а не за то, что он сказал.       К полудню квартира блестела как операционная. Арсений сел за рабочий стол, открыл ноутбук, честно пытаясь вникнуть в квартальный отчет, но цифры расплывались. В голове был хаос.       Пальцы сами вбили в поисковую строку заветное: Ctrl + Shift + N.       Режим инкогнито. Будто черная маска, за которой можно спрятать лицо.

«Как подавить влечение к своему полу»

«Латентная гомосексуальность: симптомы и причины»

«Кризис ориентации у мужчин в 30 лет»

      Он проходил тесты – один за другим. Глупые, поверхностные, с картинками и двусмысленными вопросами. Форумы, статьи сомнительных психологов, истории «исцелившихся» и тех, кто годами живет двойной жизнью. Арсений читал, и его бросало то в жар, то в холод. В каждой он видел отражение своего страха. — Кто верит тестам в интернете, Арс? – прошептал он в тишину. – Ты взрослый, успешный человек. Ты не можешь быть… этим. Это просто стресс. Обычное переутомление. Антон просто яркий раздражитель, это пройдет, если я пойму механизм.       Но механизм не поддавался логике. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что ищет не способ «вылечиться», а подтверждение тому, что он не один такой. И это напугало его больше всего.       Арсению нужна была помощь. Но не профессиональная – он не был готов доверить эту грязь чужому человеку в кабинете. Ему нужен был кто-то, кто знает «проблему» в лицо. Кто видел ситуацию со стороны и не будет читать морали.       Олеся. Подруга Антона, которая смотрела на него так, будто знала его самый постыдный секрет еще до того, как он сам его осознал. Она была единственным мостиком между его старой, понятной жизнью и тем хаосом, в который его столкнул Шастун.       Он нашел её контакты в соцсетях и долго смотрел на кнопку вызова. Если я позвоню ей, дороги назад не будет. Я официально признаю, что проблема существует. — Олеся? Это Арсений Попов. Мне… мне нужно поговорить. Ты можешь приехать? Пожалуйста.       Голос сорвался на последнем слове, выдавая его с потрохами.

***

Будь спокоен. Ты собран. Ты – руководитель отдела. Представь, что ты ведешь переговоры. Ты просто собираешь информацию о конкуренте. Да. Именно так.       Олеся приехала быстро, явно не ожидая, что когда-нибудь окажется в квартире Попова, да еще и по его личной просьбе. Переступив порог, она невольно поежилась от стерильности и холодного блеска квартиры. Здесь пахло не домом, а выставкой бытовой химии. — Я удивлена, Арсений, – мягко начала она. – Не думала, что мы пересечемся вот так… приватно.       Арсений не стал предлагать ей ни чая, ни вежливых разговоров. Он выглядел как человек, стоящий на краю обрыва, плечи напряжены, взгляд застывший, пальцы нервно постукивают по мраморной столешнице. — Ты явно понимаешь, зачем я тебя позвал, – отрезал он, даже не дожидаясь, пока она снимет плащ. – Давай не будем ходить вокруг да около и играть в светскую вежливость. У меня нет на это сил. Алёна вчера со скандалом уехала к родителям, а у меня в голове бардак.       Олеся медленно кивнула, проходя в гостиную. Она поняла, что броня Попова не просто треснула, она осыпалась. Разговор предстоял тяжелый. — Рассказывай, – Арсений сел напротив, впиваясь в неё взглядом. – Что за игру затеял Шастун? Зачем ему это? Это какой-то спор? Месть за то, что холдинг мне перейдет скорее всего?       Олеся вздохнула, глядя на свои руки. — Арс, если честно, я сама в шоке. Я думала, Шаст оставил эту затею еще лет в тринадцать-пятнадцать. Он тогда только о тебе и говорил, в каком-то совершенно восхищенном ключе. Знаешь, как это бывает у подростков – идеализация старшего товарища. Но похоже, то, что вы снова пересеклись сейчас, разожгло в нем какой-то давно забытый огонь. И Шастун чертовски серьезен. — Серьезен? – Арсений горько усмехнулся. – Он ведет себя как избалованный ребенок. — Нет, Арс. Он у нас просто светская киса. Он обожает внимание и привык, что за ним бегают все – и парни, и девушки. И пока что он гуляет сам по себе и никому не принадлежит. Но в твоем случае… Видимо, он не против, чтобы его наконец приручили. И именно ты. Я понимаю как это звучит, но надеюсь, что понятно объясняю. Вот, говорю как есть. Внутри всё переворачивается. Приручить? Почему у меня член встает на это слово? Приручить этого наглого… Нет. Я хочу взять его за шкирку и... положить руку ему на затылок, чтобы он замер. Почему это возбуждает больше, чем всё, что было с Аленой за три года?       Арсений почувствовал, как к щекам приливает жар. Слова отозвались в нем странным, пугающим трепетом. Он отвел взгляд, чувствуя себя пойманным на месте преступления. — Как он вообще… – Арсений замялся, голос стал тише. – Как он понял? Про ориентацию. Как он это принял так легко? — Антон никогда не вешал на себя ярлыки, – просто ответила Олеся. – Он умел пользоваться интернетом и доверять своим ощущениям. Пока его друзья-сверстники заглядывались на старшеклассниц и обсуждали их ноги, Тоша заглядывался на старшеклассников...и на тебя. Он просто понял, что его тянет туда, и не стал с этим бороться. Для него это было так же естественно, как дышать.       В комнате повисла тишина, прерываемая лишь шумом дождя за окном. Арсений смотрел в одну точку, пытаясь переварить услышанное. Всё, что для Антона было «естественным», для него самого было катастрофой. Как дышать? Серьёзно? Охуеть можно. Для него это – как дышать? А для меня? Для меня это – как утонуть! Я задыхаюсь 27 лет, а он просто... дышит. Почему мне не дали такой инструкции? Почему я не получил этот файл при рождении: "Если тебя тянет к парням – просто дыши, всё норм"? Почему меня учили дышать только одним способом – правильным и традиционным? — Арс? – Олеся наклонилась ближе, её голос стал мягким, почти материнским. – Мне самой это вслух озвучить? — Не надо, – глухо отозвался он, пряча лицо в ладонях. Откуда это у меня? Почему ответа до сих пор нет. Или он есть, но я не хочу его слышать, что это всегда было и я просто закапывал это очень глубоко. — Но ты же понимаешь, что происходит? Ты же понимаешь, почему тебя так трясет от одного его сообщения? Я понимаю, что строил эту жизнь годами! А он пришёл, скинул пару фото и всё разлетелось. — ДА А ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ, ОЛЕСЬ?! – Арсений вдруг сорвался на крик, вскакивая с места. Всё накопленное напряжение, весь страх и ярость последних дней выплеснулись наружу. Он заметался по комнате, как раненый зверь. – Ты сама сказала, какой он! И я это вижу! Я его из головы выкинуть не могу! Мне перед Алёной стыдно до тошноты, перед самим собой… Я же нормальный мужик! Я строил эту жизнь годами! Откуда это у меня? Почему сейчас?       Он остановился у окна, упираясь лбом в холодное стекло. Его плечи мелко дрожали. — Это как опухоль. Я пытаюсь её вырезать, а она только растет.       Это самое честное, что Арсений сказал за весь разговор. Олеся подошла к нему и осторожно положила руку на плечо. Арсений не отстранился. Это первое прикосновение за сутки, которое не жжёт, не провоцирует, не требует ответа. Оно просто... поддерживает. Арсений начинает понимать как он оголодал по простой человеческой поддержке. Не по сексу, не по страсти, не по игре. А по тому, чтобы кто-то сказал: — Арс, послушай меня. Всё будет хорошо. Ты не сломанный. Ты просто долго спал. Дай себе время. Не пытайся решить всё сегодня, не делай глупостей... не надо рубить с плеча. Твое тело уже знает правду, теперь нужно, чтобы её приняла твоя голова. А это самый долгий путь.       Она постояла с ним еще немного, давая ему молчаливую поддержку, которую он не мог получить больше ни от кого.       Но стоило входной двери захлопнуться за Олесей, как тишина квартиры вновь обрушилась на Арсения, превращаясь в гулкий, обвиняющий рой мыслей. Он стоял посреди гостиной и чувствовал, как внутри него лихорадочно работает «адвокат дьявола», пытаясь выторговать хоть каплю прежнего спокойствия. Может, это просто кризис? Скоро тридцать лет – переломный момент, психика дает сбой. Может, если я прямо сейчас позвоню Алёне, покаюсь и верну её, всё встанет на свои места? Если я снова вернусь к "правильной" жизни, эти мысли о нем исчезнут? А если это просто пресловутый "запретный плод"? Если я пересплю с Антоном один-единственный раз, просто чтобы закрыть этот пункт? Пойму, что это не моё, что мне противно, и меня отпустит? Или… может, я бисексуален? Ведь это значит, что я наполовину нормальный. Значит, я могу выбрать Алёну сознательно, а не от страха. Я просто расширю свои горизонты и вернусь в строй…       Но следом, как холодный душ, пришли другие вопросы. Те, от которых сводило челюсть. А если нет? Если после Антона я больше не смогу коснуться женщины, не чувствуя фальши? Если я разрушу всё и окажется, что оно того не стоило? Отец никогда не поймет. Он не просто разочаруется, он сотрет меня из своей жизни. Из холдинга вышвырнут на следующий же день. Я стану изгоем, позором семьи, пятном на безупречной репутации Поповых.       Арсений остановился у окна, глядя на огни Москвы. Где-то там, в одном из этих огней, Шастун сейчас наверняка смеялся, танцевал или спал – свободный от всех этих «если». Но если я не попробую, я просто сойду с ума. Я уже схожу. Вчера я выл на полу, сегодня советуюсь с девушкой, которую второй раз в жизни вижу. Я хочу просто… вдохнуть. Как он. Хотя бы раз в жизни позволить себе вдохнуть полной грудью, без оглядки на отца, на совет директоров, на "традиционные ценности" и этот осточертевший образ идеального сына.       Он достал телефон. Экран мигнул, открывая последнее сообщение от Антона: «Как прошёл вечер, красавчик?» и то самое фото на рабочем столе.       Палец замер над клавиатурой. Он хотел написать «Приезжай», хотел написать «Отвали», хотел удалить чат навсегда. Но не сделал ничего. Он просто смотрел на наглую, ослепительную улыбку Антона. На то, как по-хозяйски он сидел на его столе. На его длинные пальцы, украшенные кольцами. А может, не надо его выгонять из головы? Может, пусть сидит? Может, если мы окажемся на этом столе вдвоем… это будет самым правильным из всего, что я делал в жизни?       Мысль обожгла, как чистый спирт. Арсений прошел в спальню, не включая свет, и рухнул на кровать. Он закрыл глаза, и на этот раз позволил образам захлестнуть себя.       Перед глазами вспыхнула душевая в спортзале. Пар, запах мяты и горячая, влажная кожа. Он представил, как подходит к Антону со спины – не чтобы ударить или прогнать, а чтобы зарыться пальцами в его мокрые кудри. Как его ладони скользят по этой невозможной, гибкой спине, которую он так жаждал прогнуть под себя. В фантазии Антон не язвил – он выгибался навстречу, подставляя шею, и его стоны тонули в шуме воды.       Арсений рвано выдохнул, его рука сама скользнула вниз, расстегивая ремень. Он больше не пытался быть «образцовым мужчиной». Он был просто собой. Каждое движение, каждый вдох был пропитан образом Шастуна – его бедрами, его танцами, его наглым взглядом.       И когда он кончил впервые за всю эту проклятую неделю не от чувства вины, а от сокрушительного, чистого удовольствия, он остался лежать в комнате тяжело дыша.       Тело победило. Психика еще металась, пытаясь найти оправдания, но кровь уже знала свой путь.

***

      Следующие дни Попов жил в режиме «автопилота». Подъем, идеально завязанный галстук, холодный кофе, цифры, графики, редкие визиты в зал, где он тренировался до потемнения в глазах, лишь бы не думать ни о чем. Он видел Антона – тот мелькал в коридорах клуба и нагло улыбался в раздевалке, но Попов научился выстраивать вокруг себя невидимый купол. Он не смотрел, не слушал, не реагировал. Он просто ждал, когда это закончится. Я справляюсь. У меня все под контролем. Это точно конец. Потому, что она даже не попыталась меня понять. Три года. Три года она была моей опорой, а в первую же реальную проблему она не просто ушла – она решила добить меня.              На работе – отчёты, встречи, доклады; мозг время от времени отключался, позволяя телу делать рутинную работу без участия души. И всё бы продолжалось в этом режиме, если бы не звонок одним ранним утром. На экране высветилось – Алёна. Голос на другом конце линии был горяч и режущ, с хрустом обиды, который пробивался между словами. — Попов, ты совсем совесть потерял?! – её голос вибрировал от плохо скрываемой ярости. – Я уехала всего пару дней назад, а в нашей квартире уже ошивается какая-то брюнетка? Ты настолько изголодался по вниманию, что притащил в дом первую встречную шкуру? Шастун твой в курсе, или ты теперь по всем фронтам работаешь?       Арсений даже не успел вставить слово, как она перешла на крик: — Я заеду сегодня за остатками своих вещей. И не дай бог, если твои шлюхи хоть пальцем тронули мою косметику или одежду. Я заберу всё до последней булавки. Надеюсь, ты доволен теперь разнообразием в сексе!       Арсений даже не успел возразить, что «брюнетка» – это подруга Шастуна, с которой он обсуждал свой экзистенциальный кризис. Зачем? Раз она уже сделала выводы, пусть они станут последним гвоздем в гробу их отношений.       Он слушал короткие гудки и понимал – это всё. Между ними не просто пропасть, между ними выжженная земля. И самое странное – ему не было больно. Ему было… ясно.       Он дожидался её дома. Всё в квартире казалось натянутым струной. Абсолютно чистые поверхности, сложенные вещи, запах свежести, будто он старательно стер все следы их совместной жизни, надеясь, что так можно стереть и память.       Алёна влетела в квартиру как стихийное бедствие – красивая, злая, в дорогом пальто, которое он ей подарил. Она не стала сразу собирать вещи. Ей нужно было выплеснуть яд. — Посмотри на себя, – она бросила сумку на диван и скрестила руки на груди, оглядывая его с головы до ног. – Идеальный Арсений Попов. Весь такой чистенький, правильный. А на самом деле? Ты же просто трус. Тебе не хватило смелости даже честно сказать, что ты хочешь еще погулять. — Алёна, я не приводил сюда никого ради «гулек», – спокойно ответил Арсений, глядя ей прямо в глаза. Сейчас, в этом скандале, он впервые видел её настоящую – не ту картинку, которую он рисовал себе для семейных ужинов, а женщину, которая любила в нем статус и удобство, но не его самого. — Да неужели?! – она почти сорвалась на ультразвук. – А та девица, что выходила от тебя? Тоже по работе заходила? Арсений, не держи меня за дуру! Три года! Я отдала тебе три года своей жизни! Я планировала нашу свадьбу, я выбирала дом, я подбирала под твой имидж каждое свое платье! Мы были идеальной парой, Попов. Мы могли иметь всё. А ты… ради чего ты это делаешь? Ради того, чтобы потереться с этим малолетним выскочкой?       Она сделала шаг ближе, и в её глазах блеснули слезы – не от любви, а от жгучей обиды за проигранную партию. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Все наши друзья, твой отец… Они же просто посмеются над тобой. Ты вычеркиваешь три года стабильности, уважения и любви из-за мимолетного помешательства? Ты действительно готов вот так, одним махом, уничтожить всё, что мы строили, из-за каких-то дешевых интрижек на стороне? Ты ведь даже не понимаешь, что он тобой просто пользуется. Он поиграется с «серьезным дядей» и бросит тебя, когда найдет игрушку поновее. А я была готова быть с тобой всегда. Ты правда настолько глуп, Арсений?       Арсений слушал её долгий, надрывный монолог и чувствовал только нарастающую тишину внутри. Он понимал, что она по-своему права – с точки зрения «правильности» он совершал самоубийство. Но она ни разу не спросила: «Арс, что с тобой происходит? Почему тебе плохо?». Ей было проще устроить истерику, чем попытаться заглянуть в его ад. Это не та Алена, которую я любил. Это та Алена, которая всегда была внутри, но пряталась за улыбками и ужинами. Сейчас я вижу её настоящую. И это отвратительно. Я все эти дни боролся с собой, я тонул и задыхался. Я пригласил Олесю, потому что мне нужен был кто-то, кто скажет, что я не сломанный. А она... она даже не спросила, что со мной происходит. Просто послушала соседку, дорисовала свою картину и вынесла приговор. Без суда и следствия. — Попов, я тебя спрашиваю! – она почти ударила его по плечу. – Ты действительно вот так вычеркнешь три года из жизни из-за этих одноразовых интрижек? Три года. Три года я носил маску "идеальный жених". И она носила маску "идеальная невеста". Мы оба играли в семью, которую от нас ждали родители. А настоящие мы... А были ли мы настоящие? Или мы просто два актёра, которые так вжились в роли, что поверили, будто это любовь?       Арсений медленно выдохнул. Он увидел в её взгляде не боль за него, а злость за потерянное время. — Считай что так, Алён, – ответил он негромко. – Считай, что три года были ошибкой. Ты все вещи собрала? – только и спросил он, проигнорировав оскорбление. — Да! — Тогда дверь там, – он коротко кивнул в сторону выхода.       Она замерла, её рот приоткрылся в немом возмущении. Она ждала оправданий, мольбы, объяснений, ждала, что он начнет доказывать свою верность. Но он просто согласился. — Ты… ты просто чудовище, – прошипела она, хватая чемодан. – Ты еще приползешь ко мне, когда поймешь, в какую грязь ты вляпался. Но меня уже не будет.       Она ушла, громко хлопнув дверью. Арсений остался один в звенящей пустоте. Он не гулял по бабам, он не изменял ей физически, он всю неделю пытался не сойти с ума от осознания собственной природы. Но сейчас, под обломками своей «идеальной жизни», он впервые за долгое время почувствовал, что может сделать вдох. Антон хотя бы честен. Он не носит масок. Он сразу сказал: "Я хочу тебя". Без игр, без трёх лет ожидания, без претензий. Просто – хочу. А я... я даже себе в этом признаться боюсь.       Через час, не выдержав тишины, он набрал Матвиенко. Ему нужно было забыться. Ему нужно было уничтожить Арсения Попова, которого знала Алёна, чтобы наконец познакомиться с тем, кто остался внутри.

***

      Пока Арсений в пустой квартире пытался договориться с собственной совестью, Антон сидел на полу в пустом репетиционном зале. Тренировка закончилась час назад, свет был приглушен, и только огромные зеркала отражали его ссутулившуюся фигуру. Дима – единственный, кто остался дождаться друга – бесшумно подошел и бросил ему бутылку воды. — Шаст, всё в порядке? – негромко спросил Журавль, усаживаясь рядом прямо на паркет.              Антон тяжело вздохнул, вертя в пальцах выключенный телефон. Его обычный драйв куда-то испарился. — Я перегнул, Дим, – он поднял на друга глаза, и в них не было и следа той дерзости, которую он демонстрировал Попову. – Я сегодня узнал, что Алёна от него съехала. Олеся написала коротко, без подробностей, но я же не идиот. И мне… паршиво. — Почему? Ты же этого и добивался. Ты хотел выбить опоры из-под его «идеальной жизни». — Да, но не такой ценой, – Антон обхватил колени руками, внезапно став похожим на того тринадцатилетнего подростка, каким он был на даче. – Помнишь, как я за ним бегал? Из-за забора расспрашивал: кто ему нравится, какие девчонки в его вкусе? Я ведь тогда уже заглядывал ему в рот, ловил каждое слово. А он стоял такой важный, взрослый, диплом писал… Отрезал меня тогда, мол: «Не до того сейчас, Тош, сначала образование, потом карьера». И я верил. Думал, он правда такой – стальной, целеустремленный, непогрешимый.       Антон горько усмехнулся, глядя на свои кольца. — А когда я увидел его спустя столько лет… Дим, у меня всё внутри затрепетало. Как тогда. Только теперь он стал еще недоступнее. Невеста, разговоры о свадьбе, этот пафос… Я понял, что это мой последний шанс. Если сейчас не вмешаюсь, его заберут окончательно. Не буду же я семью рушить, когда там дети появятся? Я просто пошел ва-банк.       Он замолчал на мгновение, подбирая слова. — Он ведь не такой, каким хочет казаться. По нему же видно. Когда я в машину к нему сел и он на меня посмотрел… я чуть из штанов не выпрыгнул. Вот он – настоящий, мощный мужик, который может и завалить, и трахнуть, и любить так, что кости затрещат. Ему огонь нужен, а не этот поводок, на котором его Алёна держала. «Арсений то, Арсений се…» Да она в нем только статус видела и обложку, а он привык соответствовать. Я просто хотел его встряхнуть, вытащить наружу. И я же видел отклик! Если бы он не реагировал, я бы остановился, честно. Но тело за него всё говорило. Это он думает, что я на банкете его стояк не заметил. Заметил. И явно не от того, что Алёна его за руку держала. Но сейчас… сейчас я вижу, что я его просто ломаю.       Дима внимательно посмотрел на Антона и крепко сжал его плечо. — Тох, послушай. Ему сейчас в сто раз тяжелее, чем тебе. Тебе двадцать, ты вырос в среде, где быть собой – это норма. А он? Попов всю жизнь выстраивал систему «правильно-неправильно». Он этот замок из песка по крупицам собирал, бетонировал его. И тут пришел ты и наступил на это все. Ему осознание дается с кровью, понимаешь? Он не может просто сказать: «Ой, кажется, я гей» и пойти дальше пить свой эспрессо. Для него это крах всего мира. — И что мне делать? – тихо спросил Антон. – Я не хочу быть его личным кошмаром. Я ведь… я ведь правда люблю его, Дим. Не ради прикола всё это. У меня никогда ни к кому не было ничего серьезного, так, интрижки… Я думал, они помогут о нем забыть, но нет. Ни у кого нет такой энергетики, как у него. Рядом с ним хочется просто быть. Слушать его, поддерживать, закрывать от всего мира. — Для начала – сбавь обороты, – посоветовал Дима. – Дай ему время. Если ты будешь и дальше давить, он просто выстроит вокруг себя стену из ненависти, чтобы спасти свою психику. Поговори с ним. По-человечески. Скажи, что готов подождать. Покажи ему, что ты не просто хочешь в штаны к нему залезть, как он сейчас думает. Покажи ему вот этого Антона, который сидит сейчас передо мной.       Антон долго молчал, вглядываясь в свое отражение в темном зеркале. — Наверное, ты прав. Я поговорю с ним. Скажу, что готов успокоиться. Если ему правда нужно время, чтобы понять, нужен я ему или нет – я готов исчезнуть хоть на месяц. Пусть посмотрит и почувствует, каково это – когда его никто не провоцирует и никто не тянет в разные стороны. Ни я, ни Алёна. Пусть побудет наедине с собой. Впервые за двадцать семь лет.

***

      Клуб, в который Серёжа притащил Попова, был полной противоположностью его стерильному, выверенному миру. Это было душное подвальное пространство где-то в лабиринтах Китай-города: низкие кирпичные своды, тяжелый, почти осязаемый запах дорогого виски, пережженных кофейных зерен и чужого пота, густо смешанного с парфюмом. Кроваво-красный неон резал темноту, превращая лица людей в зловещие, размытые маски, а басы ввинчивались прямо в ребра, заставляя сердце биться в чужом, навязанном извне ритме.              Серёга уже час цедил второй стакан виски, с нарастающим сомнением поглядывая на друга. Арсений уничтожал алкоголь со скоростью, которая пугала даже для пятничного вечера – так пьют не ради удовольствия, а ради амнезии. — Арс, ну ты даешь, – Матвиенко покачал головой, пытаясь перекричать надрывный бит диджея. – Как это Алёна ушла? Вы же были как… ну, как швейцарские часы. Всё четко, всё по графику, ни одного сбоя. И что, три года коту под хвост? — Часы сломались, Серый, – Арсений криво усмехнулся, глядя на то, как кубик льда в его стакане безнадежно тает. – Пружина лопнула. Механизм сдох, и шестеренки разлетелись к чертовой матери. Не лезь в душу, а?       Матвиенко понимающе примирительно поднял руки. — Окей-окей, не лезу. Раз ушла – значит, место освободила. Звучит как отличный тост, кстати! Тем более мы сюда веселиться пришли, а не панихиду по твоей семейной жизни устраивать. Давай, за твою новую жизнь, Арс. Какой бы странной она ни была.       Спустя еще пару стаканов мир вокруг Попова окончательно поплыл, превращаясь в вязкое, бессвязное месиво. Гнев, который держал его в тонусе всю неделю, под действием спиртного трансформировался во что-то рыхлое, жалобное и невыносимо болезненное. Язык перестал слушаться, а мысли путались, вырываясь наружу рваными, опасными кусками. — Он… он везде, Серый, – пробормотал Арсений, бессильно роняя голову на сложенные на стойке руки. – Глаза… такие зеленые, знаешь… как трава выжженная. И кольца эти гребаные. Звенят, сука… по столу звенят. У меня в ушах этот звон. — Кто везде? – Серёга нахмурился, крепко придерживая друга за плечо, чтобы тот не сполз с высокого барного стула. – Ты о чем, Арс? Какой стол? Какие кольца? — Мой стол… мой кабинет… он на нем сидел. Ноги такие длинные, бесконечные просто… – Арсений рвано выдохнул, зажмуриваясь до боли. – Я не должен был смотреть. Я же приличный человек, Серый. А я смотрел. И в душевой тогда… Господи… Серый, я плохой человек. Я сломанный. Я хочу его… то ли задушить, то ли… — Так, всё, приплыли, – Матвиенко резко выпрямился, понимая, что Арсений перешел ту грань, за которой начинается опасная, неконтролируемая откровенность. – Попов, хорош. Ты в хлам. Тебе уже не виски нужно, а подушка и тишина.       Серёга выудил из кармана пиджака телефон Арсения, который тот беспечно бросил на липкую стойку. — Ты на такси поедешь или тебя заберет кто-то? – спросил он, разблокируя экран, благо, Арс в пьяном угаре не сопротивлялся и подставил лицо под FaceID. – Алёне звонить не буду, она меня проклянет. Кому набрать?       Арсений приподнял голову, его взгляд был мутным и абсолютно расфокусированным. В голове пульсировало только одно имя – как навязчивый бит, который невозможно выключить. — Антон… – выдохнул он. – Позовите Антона.       Серёга удивленно вскинул брови, листая список контактов, пока не наткнулся на «Антон Шастун». — Это тот танцор, которого ты в инсте почти до смерти залайкал? Ну, ладно… Посмотрим, какой из него спасатель.              Антон приехал через пятнадцать минут. Он влетел в клуб, выглядя странно собранным для трех часов ночи – в объемном черном худи, с растрепанными волосами и внимательным, почти тревожным взглядом.       Он быстро нашел их у барной стойки. Арсений уже почти спал, тяжело уткнувшись лбом в плечо Матвиенко. — Привет. Сережа, да? – Антон коротко кивнул Матвиенко, мгновенно перехватывая Арсения за талию. – Спасибо, что позвонил. Я заберу его. — Да без проблем, Антон, – Матвиенко с явным облегчением передал драгоценный груз. – Он тут такого нагородил… про столы, про кольца, про ноги. Видать, совсем переутомился мужик, крыша поехала. Довезешь его в целости? — Довезу, – Антон посмотрел на Арсения, который, почувствовав знакомый запах – смесь табака, дорогого парфюма и чего-то чисто «шастуновского», – неосознанно прижался к его плечу, ища опору. – Не переживай. Ему сейчас нужно просто выспаться. И чтобы его никто не трогал.       Антон почти на себе потащил Арсения к выходу. Холодный ночной воздух, ворвавшийся в легкие, немного привел Попова в чувство. Он открыл глаза, пытаясь сфокусироваться на человеке, который крепко держал его, ведя к припаркованной машине. — Антон? – прохрипел он, вваливаясь в салон. – Ты… ты правда приехал? — Приехал, Арсюш, – тихо ответил Антон, обходя машину и садясь за руль. Он закрыл дверь, отсекая шум ночного города. – Я же обещал, что мы увидимся. Даже не думал, что это будет вот так – по просьбе твоих друзей, потому что ты наклюкался в сопли. Но, знаешь… я рад, что ты назвал именно моё имя.       Машина тронулась, и Арсений, глядя на профиль Антона в свете уличных фонарей, наконец позволил себе просто закрыть глаза. Впервые за долгое время ему не было страшно.       Попов откинул голову на подголовник, чувствуя, как салон слегка покачивается на поворотах. Мимо проплывали огни фонарей, расплываясь в длинные золотистые нити на мокром стекле.       Антон рядом вел машину, непривычно молчаливый. В полумраке его профиль казался резким, почти готическим. Он потянулся к Арсению, чтобы поправить сползающий ремень безопасности, и на мгновение оказался совсем близко. Арсений почувствовал тепло его дыхания на своей щеке и замер, не в силах даже пошевелиться.       Когда Антон вернул свое внимание на дорогу, он не убрал руку. Его ладонь – большая, горячая, с холодными ободками колец – осторожно накрыла руку Арсения, лежащую на сиденье.       Попов вздрогнул. Старая привычка – оттолкнуть, сбежать, защититься – на секунду вспыхнула в мозгу, но тут же погасла, растворенная алкоголем и какой-то первобытной усталостью. Он не убрал руку. Напротив, он едва заметно развернул ладонь навстречу, позволяя их пальцам соприкоснуться. Металл колец холодил кожу, и этот контраст – лед и пламя – был сейчас самым реальным ощущением в его жизни. — Куда… мы? – хрипло прошептал Арсений, не открывая глаз.       Антон тихо усмехнулся. В этой усмешке не было яда, только мягкая, почти нежная ирония. — Ко мне, Арсюш. Ты спи, спи, – Антон чуть крепче сжал его пальцы, давая понять, что он рядом. – Но предупреждаю: завтра утром ты очень удивишься тому, где проснешься и в каком виде. Постарайся не бить меня сразу, ладно? Я ведь, считай, тебя спасаю. Благородный рыцарь на черном «Тахо».       Арсений хотел было съязвить, что «рыцари не носят столько колец», но сил хватило только на тяжелый вздох. Он позволил своей голове скатиться на плечо Антона. Тот не шелохнулся, лишь чуть заметно напрягся, принимая его вес.       Впервые за двадцать семь лет Арсению было всё равно, что это неправильно. Ему было тепло. Ему было спокойно. И в этой сонной, хмельной тишине он наконец перестал бороться. Машина уносила их в ночь, где старая жизнь Арсения Попова официально перестала существовать.

***

      Арсений проснулся от того, что тишина вокруг была… неправильной. Слишком мягкой. Его собственные простыни всегда были тугими, накрахмаленными и прохладными, а здесь он буквально утопал в чем-то невесомом и уютном.       Он открыл глаза и тут же зажмурился от резкой вспышки боли в висках. Комната была полной противоположностью его стерильному жилищу: пастельные стены, яркие акцентные шторы, небрежно брошенная на кресло толстовка и приглушенный свет, пробивающийся сквозь тюль. В воздухе стоял едва уловимый аромат парфюма.       Попов попытался восстановить хронологию событий, но память обрывалась на третьем тосте Матвиенко. «Черт…» – прохрипел он, садясь на кровати. Голова отозвалась чугунной тяжестью.       На прикроватной тумбочке он обнаружил спасительный набор: высокий стакан воды и пластинку аспирина. Рядом лежал его телефон. Арсений выпил таблетки, чувствуя, как холодная вода приводит его в чувство, и, собрав остатки воли в кулак, поднялся. Одежда на нем была чистой, но измятой – видимо, Антон всё же ограничился тем, что просто снял с него обувь и пиджак.              Ориентируясь на тихий шум и приятный запах еды, Арсений вышел из спальни.       Кухня Антона была залита мягким утренним светом. Сам хозяин дома сидел на подоконнике, задумчиво глядя в окно. В одной его руке была чашка чая, в другой – дымящаяся сигарета. Увидев Арсения, он спрыгнул на пол и широко улыбнулся, но на этот раз в улыбке не было его привычного сарказма. — Ой, кто у нас тут проснулся? – Антон затушил сигарету. – Как головушка, Арсюш? И это… жопа как? Не болит?       Арсений мгновенно напрягся, его лицо окаменело, а пальцы впились в край столешницы. В голове пронеслись самые худшие сценарии вчерашней ночи. — Выдыхай, бобер, – Антон хмыкнул, заметив его реакцию. – Я мальчик воспитанный и чужой беспомощностью не пользуюсь. Да и мне больше нравится, когда меня направляют... А ты вчера был в таком состоянии, что максимум, на что тебя хватило – это перепутать меня с мягкой игрушкой и уснуть у меня на плече еще в лифте. Так что расслабься, твоя честь не запятнана. — Спасибо, – промямлил Попов, чувствуя, как краска заливает шею. – За… всё. — Чай, кофе, меня? – Антон привычно подмигнул, направляясь к кофемашине. — Антон… ну хотя бы сейчас, – Арсений потер переносицу. – Можно без твоих этих… Кофе. Пожалуйста. — Ну, если ты правильно попросишь… Ладно, сейчас не буду, – серьезно кивнул Шастун, нажимая на кнопку. – Но потом не отвертишься. Это ведь не я тебя в три утра из постельки выдернул через Матвиенко. Кстати, а что… Алёна не отвечала?       Арсений замолчал. Скрывать очевидное было бессмысленно. — Она ушла от меня. Совсем. — Я знаю, – тихо отозвался Антон, не оборачиваясь. – Мне Олеся написала.       Он поставил перед Арсением чашку крепкого, ароматного кофе и сел напротив, серьезно глядя в глаза Попову. — Послушай, Арс. Я знаю, что выгляжу для тебя как наглый пацаненок, который решил поиграть с большой рыбой. Но это не так. Я… – он замялся, подбирая слова. – Я правда серьезен. И мне паршиво от того, что я, возможно, стал катализатором твоего ада. Я понимаю, почему ты вчера напился. Я вряд ли чувствую твою боль на все сто, но я вижу, как тебе тяжело перекраивать свой мир.       Антон накрыл ладонь Арсения своей – на этот раз коротко и очень бережно. — Я сбавлю обороты. Обещаю. Я дам тебе столько времени, сколько нужно. Не буду лезть, не буду провоцировать в зале, не буду писать всякую дичь. Побудь наедине с собой, разберись, кто ты и чего хочешь без оглядки на всех этих «идеальных» людей вокруг. Если ты решишь, что я – ошибка, я приму это. Арсений поднял глаза, пораженный этой внезапной глубиной. В кухонной тишине Шастун казался совсем другим – не «светской кисой», а человеком, который действительно готов ждать. — Спасибо, Антон. За кофе и… за всё остальное тоже, – Арсений сделал глоток, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Пей давай. Тебе сегодня еще мир спасать, или что ты там обычно делаешь по субботам?       Он допил кофе в тишине, которая впервые не казалась тягостной. Собрав вещи, он направился к выходу. Антон проводил его до двери. — Даже завтракать не будешь? Я, между прочим, лучший омлет в этом районе готовлю, – бросил ему в спину Шастун.       Арсений уже обувался, его движения были резкими и порывистыми. — Спасибо за гостеприимство, Антон. Я… я пришлю деньги за химчистку или что там нужно, – бросил он, уже открывая дверь. — Козел ты, Попов! – выкрикнул Антон, и в его голосе смешались насмешка и какая-то странная нежность. – Просто непробиваемый козел…       Выходя из подъезда в прохладное утро, Арсений поймал себя на мысли, что этот кофе был самым вкусным за последние годы. Теперь ему предстояло самое сложное – честность с самим собой.