Грязь.

Леон шел босиком. Сегодня тепло, а значит, от неудобных ботинок можно отказаться. На нем темно-синие свободные штаны и белая рубашка. На шее — временный амулет, птичий черепок. Раньше это была серая цапля. В одном кармане у него ножичек, во втором — серебряный резной ключ. Дорогу он держал к алтарю — месту, к которому в данный момент тянется длинный кровавый след. Туда недавно отнесли мертвого черного рогатого козла. Леон видел, что он свежий, когда преодолел две ступеньки и встал на каменную плиту. Обескровленное, выпотрошенное тело висело на дереве у самого алтаря. Слева, подвешенный за одну лапку, висел мертвый ворон. Это место очень не нравится Кагеру. Тут всегда темно и холодно. Всегда плохо пахнет и есть кто-нибудь мертвый. Он боится, что когда-нибудь окажется здесь мертвым сам. С мрачного навеса из веток свисают темные шкуры животных, под ними, на плите, — мутные липкие лужи. Лео старается не наступать в них. Запах крови и несвежего мяса мешается с запахом благовоний и трав. От этой смеси его тошнит. Сегодня здесь он проведет совсем немного времени. Помолится и уйдет. С самого утра сегодня плохое настроение, с самого утра болит голова, поэтому сегодня Леон проснулся поздно, плохо поел, а после долго и упорно упирался, не желая идти сюда. Согласился только когда его попросил лично папа, пообещав разрешить гулять до вечера. Леон закрыл влажную штору, сделав своего рода шатер, встал на медвежью шкуру, а на старинных часах на руке завел таймер на 10 минут. Перекрестился: плечо, живот, второе плечо, локоть, второй локоть, снова плечо. Следующие 10 минут он молился. Закончил, как только прозвенел таймер, и немедленно ушел. Внизу живота покалывало. Значит, уже примерно 12 дня, нужно поторопиться. Первой его остановкой был храм, рядом с которым было несколько человек. Кто-то подготавливал место к исповеди изнутри, кто-то снаружи. Леона встретил папа и женщина средних лет. Именно она принесла ему поднос. Две круглые таблетки травянистого цвета и одна белая, овальная, слева от них стакан воды. Таблетки Леон проглатывает быстро, отчитывается папе о молитве и уходит. Он идет к реке. Встретиться с другом уже в седьмой раз за неделю. С первой встречи и до сегодняшнего дня мальчики встречались на мостике каждый день. Просто сидели рядом, разговаривали, читали, обсуждали что-либо. Им нравилось друг с другом. Оливер каждый раз, как первый, восхищался нежностью и манерами Леона — спокойного, робкого, мягкого. А Леон всякий раз восторгался Оливером — тем, какой он яркий и открытый. Казалось, будто бы они знакомы не неделю, а всю жизнь. Вечером четверга Леон совсем доверился и решил раскрыть главную тайну. Он с Оливером лежали на деревянном рыбацком мостике. Смотрели на ясное, молочно-голубое небо. Общались о храме и положении дел внутри системы. Леон не заметил, как они подобрались к самой сути, не заметил, когда Оливер перестал понимать ход его мыслей. Мысли. Мысли о грязном и нежелание произнести грязные слова плотно зашивали губы. Хотелось отгородить основной рассказ от всех подробностей, которые происходят внутри, но... Разве с друзьями поступают так? Разве можно молчать о самом важном, когда просят рассказать правду? Клив же знал. Он был его другом. Значит, и тут можно. В конце концов, Оливер же не расскажет никому его секреты. Леон про себя решил. Он расскажет, потому что они друзья. Вот только стоило ему открыть рот, как возникла вторая проблема. Какие подобрать слова? Он не может назвать это ни одним словом, которое знает, а если бы и мог, то тогда не понял бы Оливер. Сам Оливер в это время терпеливо и почему-то очень напряженно ждал, пока Леон что-нибудь скажет. Ему казалось, будто бы вот-вот прозвучит что-то очень неправильное. Оливера это пугало. То, как обычно легко, даже играючи, Леон оборачивал мысли словами, и то, как сейчас он молчал, не в состоянии подобрать слова, сильно сбивало с толку. — Эй? — Оливер повернул голову в сторону лица Леона. Тот лежал с закрытыми глазами и хмурился. Бледный, весь такой острый и ломкий, одетый как лесной эльф. Прекрасный, настолько, что хочется отвести взгляд и зажмуриться, прогнать химеры. В то же время Оливер не отводил взгляда, рассматривая то веки, под тонкой кожей которых легко просматривались линии вен, то искусанные губы. Леон наконец отозвался. Открыл глаза, как-то затуманенно посмотрел на Оливера, кивнул, успокаивая, и начал объяснять. — Смысл веры — чистота. Чистота крови, чистота помыслов. Но в каждом из нас есть темная материя. Она... портит, сильно... сильно портит кровь. То есть её чистоту. — Он глянул на Оливера. Тот не понимал, к чему он клонит, но смиренно кивал. Леон продолжил: — В учениях пишут, что самым верным способом очистить юношу или девушку является контакт в постели, главное — без удовольствия. А то не считается. — Леон замолчал. Аура вокруг изменилась в одну слишком короткую секунду. Внутри Оливера что-то упало, очень больно ударилось и разлетелось на миллион мелких частиц. Те, в свою очередь, просочились в руки и ноги, заставляя их холодеть и неметь. Время остановилось, а сердце, бешено пульсируя, отдавало в уши. Что он сейчас услышал? Почему это случилось? Что сделать, чтобы это исчезло? Оливера бросило в жар, потом резко стало холодно. Будто бы он упустил что-то очень важное. Хотя почему «будто бы»? Так и случилось. Он не понимал, почему Леон не паникует, почему не жалуется, почему не просит помощи и не ищет побега. Это вгоняло в состояние фрустрации. Неужели ему все равно? Оливер рос в другой среде. У него был телефон, интернет, были родители, хотя бы мама, которая учила, как правильно. Был отец, который, хоть и не особо хотел сына, все равно не дал бы никому прикоснуться к Оливеру. Была сестра, с которой он учился морали и нравственности. Были друзья-мальчишки, с которыми он познавал мир. Были фразы: «Если взрослый сделает что-то странное, ты должен сказать родителям». Ничего из этого не было у Леона. Он судорожно вспоминал, что нужно делать. Полиция? Его запомнили как школьного хулигана — даже слушать не станут. Родители? Покрутят у виска и пошлют в лечебницу, только он откроет рот и скажет: «Мне мальчик в лесу сказал, что с ним сексом занимаются, нужно как-то влиять, что-то решать». К кому обратиться? У него нет ни одного знакомого, к которому он мог бы прийти с этой проблемой. Вместо всех вопросов Оливер собрался с духом, повернул голову и устремил свой взор в бездонную пропасть взволнованных глаз напротив. А после нашел силы спросить: — Ты считаешь это нормальным? — Леон промолчал. Он очень сомневался в том, что это нормально. Оливер и не ожидал ответа. Все, что он смог, — это закрыть глаза, лечь на спину и нащупать ладонь Леона. Мягко её сжать. Он ожидал чего угодно: безразличия, отторжения, агрессии. Но не того, что рука Кагера отчаянно схватится за его ладонь. Так и лежали. В тишине, у речки, держась за руки. Разошлись мальчики сегодня позже обычного. Никому из них не хотелось уходить. — Береги себя, Лео, — попросил он перед тем, как уйти. — Я что-нибудь придумаю. — Но внутри осталось чудовищное ощущение. Оно кричало и билось в груди, повторяя: «Ты его бросил. Если что-то случится, это твоя вина». Леон сидел на высоком стуле внутри основного помещения храма, на нем, помимо прочего, черная накидка. Сзади подходит папа, кладет обе руки сыну на плечи, наклоняется и шепчет: — Ты его не знаешь. — говорит он, указывая раскрытой ладонью на духовника. Лео кивает, соглашаясь, и слушает дальше. — Расскажи всё, ничего не стесняйся. — Лео мычит в ответ. Встает и вслед за духовником уходит в отгороженное стеклянными плитками помещение. Он и правда не знает его, по крайней мере не узнаёт. Из-за черного капюшона видит только губы и нос незнакомца, кланяется и, теребя в руках амулет, опустив глаза, рассказывает всё. О мыслях про алтарь, об Оливере и чувствах по отношению к нему, о плохом настроении и в конце о том, что он рассказал Оливеру. Святой кладет руку ему на волосы, Леону кажется, будто это жест чистоты и очищения. Не тут-то было. Волосы с силой оттягивают назад. Лео зажмуривается, но терпит. — Зачем ты рассказывал о грязном, бесстыдник? — От его слов становится страшно, а ещё смертельно стыдно. Мог же он промолчать, мог же держать язык за зубами. Не перед святым, так перед Оливером. Он молчит. — Отвечай, когда тебя спрашивают, чернь, — говорит он, толкая Леона назад. Лео, стукнувшись затылком о стену, поднимает мокрые глаза. — Я думал, можно. Мы же друзья... — оправдывается Кагер, но его перебивают: — Уходи отсюда. Иди в свою спальню и сиди там. Мне с твоим отцом нужно поговорить. — Леон кивает и вытирает слезы ладонью. В комнату не хочется, и он, меняя направление, идет к отцу. — Стоять. Я тебе куда велел? — Леон замирает. Он не хочет в комнату. Почему его заставляют? Он поворачивается, смотрит на злое лицо перед собой и пытается найти слова, чтобы возразить. Не успевает. Мужчина ударил его по щеке, а после и по шее. Сзади он слышит голоса, потом шаги. Хочется спать. Папины руки он узнаёт. Его поднимают, несут. Он помнит лестницу, помнит, как случайно ударился запястьем о дверь. Помнит, как папа растирает это место. Помнит, как его уложили в кровать, раздели и ненадолго разбудили. И в те две секунды папа просто дал ему две белые таблетки. Снотворное. Почему две, а не одна? И почему он пропустил таблетку днем, ведь последнюю пил в двенадцать, а должен был выпить в три часа дня. Потом он помнит, как его раздели и переодели в ночную рубашку. Помнит теплые руки на бедрах и острую боль внизу живота. Потом таблетка подействовала, и он окончательно уснул.