Я хотел бы остаться с тобой, просто остаться с тобой...

Вырванный из глубин сна, Хуайсан погружается еще глубже — в то, что никак не может быть реальностью. Чтобы убедиться, что не спит, он, шагая по пустым коридорам внутренних покоев Нечистой Юдоли, щиплет себя. Впрочем, думает он, эта проверка нелепа и ничего не доказывает — ему ведь просто может сниться, что он себя щиплет. И все же каменный пол холодит босые ноги, ночная прохлада проникает под нижние одежды, скользя по покрывшейся мурашками коже, — и это кажется вполне реальным. Но это не может быть реальным. Потому что открыв тяжелую дверь в покои дагэ, он видит того мирно спящим. А Хуайсан знает, и даже в смутной изменчивости сна помнит, что дагэ мертв, безжизненный и бездыханный, и, совершенно точно, никак не может, живой и здоровый, спать в своей кровати. Однако это кажется невероятно реальным, и Хуайсан страшно хочет, чтобы оно и было реальным. Что, если так и есть? — мелькает мысль. Что, если это и есть реальность, а ужас и боль последних недель — просто ужасный кошмар? Он входит, и тьма в углах комнаты вскипает, разрастается и порождает некое существо. Оно невелико, передвигается резкими судорожными рывками, но невероятно быстро, и Хуайсан не может понять, что же это такое. Маленькая живая тень, темнее самой тьмы, вращается вокруг кровати, все быстрее и быстрее, с каждым кругом приближаясь к спящему дагэ. Хуайсан хочет подбежать к кровати, отшвырнуть ужасное существо или позвать дагэ, чтобы тот проснулся и зарубил темную тварь, но не может пошевелиться, не может произнести ни слова. Он может только дышать. И смотреть. Тьма искажает комнату, искривляет стены и окна, и существо оказывается на кровати, прямо возле дагэ. Крик ужаса рвется из груди, но Хуайсан, онемевший, застывший у двери, не в силах издать ни звука. Однако существо, должно быть, чувствует его страх, ощущает присутствие или слышит безмолвный крик, бьющийся в душе Хуайсана, потому что поднимает голову — темный сгусток тени, и его глаза, огромные, белые, сияют во тьме, пронзая ее, как клинок. И тут наконец Хуайсан кричит. И просыпается. Дни хуже ночей. Мрачнее. Тяжелее. Реальнее. Обезумевший от горя, раздавленный болью, Хуайсан не живет — просто существует. Ест, потому что ему приносят еду, моется, потому что слуги готовят для него ванну, одевается, потому что возле кровати аккуратно разложены чистые одежды. Так он проводит дни. Люди приходят и говорят с ним, но он их не слушает, а просто покорно сидит, глядя, как курятся благовония, падает дождь и остывает чай, пока все не уйдут. Иногда ему кажется, что сны, сколь бы ужасными они ни были, — это спасение. И он рад им. Потому что во сне брат еще жив, мирно спит в своей постели, и, несмотря на пугающие обстоятельства, несмотря на приближающееся к нему жуткое темное существо, есть надежда, что его еще можно спасти, увести в безопасное место, подальше от темноты и теней. Поэтому Хуайсан с нетерпением ждет наступления ночи. Он боится, конечно, боится, и знает, что проснется с криком, весь в поту, и ему понадобится почти полшичэня, чтобы прийти в себя, и весь оставшийся день он будет выбит из колеи. Существо пугает его. Он боится, конечно, боится. Но он увидит спящего дагэ, живого и здорового. Так что с удивляющей его самого смелостью Хуайсан преодолевает страх, терпит ужас — только ради мимолетного взгляда на того, кого любит, целого и невредимого, ради искры надежды, что это может быть реальным, пусть даже длится лишь краткий миг, пока из темноты не появится демон-тень, заставив кровь Хуайсана застыть в жилах. Начинается всегда одинаково — окутанный зябкой ночной прохладой, Хуайсан идет по пустым коридорам, пока не оказывается у спальни дагэ. Он знает, что увидит внутри, но, собравшись с духом, без колебаний открывает тяжелую дверь и шагает в темноту. С каждым новым сном существо из тени подступает все ближе к дагэ, а Хуайсан постепенно притерпевается к страху и, с каждым разом становясь смелее, заставляет себя наблюдать пугающую сцену дольше и дольше. Сначала он выдерживает до того момента, когда существо бесцеремонно запрыгивает на кровать и склоняется над дагэ, шаря глазами по его телу, а маленькие руки рывками тянутся к лицу. Потом ему удается оставаться во сне достаточно долго, чтобы увидеть, как демон взбирается на дагэ, садится верхом ему на грудь. Злобная улыбка обнажает мелкие острые зубы. Он смотрит на шею дагэ, где мерно пульсирует кровью и жизнью жилка, и из его пасти капает слюна. Тварь не обращает на Хуайсана ни малейшего внимания, пока тот не разразится безмолвным криком. И тогда белые глаза, полные ненависти и угрозы, впиваются в него, заставляя проснуться. Это становится почти привычным, и раз за разом они с существом неизменно, словно по нотам, следуют установившемуся порядку. Но несколько недель спустя, когда Хуайсан, постепенно свыкающийся со страхом, остается во сне еще дольше, развитие событий начинает пугать по-настоящему. Хуайсан, как обычно, идет по внутренним покоям, открывает дверь и видит маленькую тень, взобравшуюся на дагэ. Она упирается коленями в грудь брата и принимается давить. Несмотря на то, что демон невелик и создан из тьмы и теней, вес его, похоже, огромен: тело под коленями подается, и дагэ, пытаясь вдохнуть, начинает хрипеть. Существо, улыбаясь своей жуткой ухмылкой, давит сильнее, его маленькие ноги погружаются в тело дагэ все глубже, и тот уже задыхается, его лицо синеет. «Нет! Убирайся! Ты убьешь его!» — хочет закричать Хуайсан, но с губ не слетает ни звука, лишь переполняющая его паника, точно дым, бесшумно сочится наружу. Словно учуяв его страх, демон оборачивается к нему и с пронзительным смехом поднимает руки, острыми когтями нацелившись прямо в сердце дагэ. Не в силах пошевелиться, Хуайсан чувствует, как страх поглощает его целиком, и просыпается. Он видит сон и просыпается, и снова видит сон и просыпается, день за днем, ночь за ночью, месяц за месяцем. Он бледнеет и спадает с лица, вокруг глаз наливаются темные круги. Его не радуют ни птицы, ни картины. Иногда ему хочется заснуть и никогда больше не просыпаться, но он помнит зловещий блеск призрачных белых глаз, неестественно дергающуюся тьму, демона, крадущего дыхание дагэ, и свою неспособность это остановить. Если б он мог прогнать демона и остаться в тишине и покое рядом с дагэ, живым, спящим дагэ, если бы мог прижаться к нему и уснуть сладким сном в кольце его рук, Хуайсан остался бы в этом сне навсегда. Он начинает ходить в библиотеку и день за днем проводит в старом павильоне среди книг. Слуги приносят ему еду, но, поглощенный своей задачей, он забывает о еде. Он просматривает книги и свитки о снах, ища в древних знаниях способ контролировать сновидения. Напрасно. Древняя мудрость, облаченная в туманные метафоры, ничему его не учит. Тогда он обращается к менее благородным, мирским техникам. Он посещает бесчисленных предсказателей, людей, именующих себя некромантами и колдунами. Они с радостью берут его деньги, но ни один не в состоянии отыскать нужное решение. Тем не менее он выполняет предписанные ими ритуалы, жжет свечи, часами смотрит в зеркала из полированной бронзы, шепчет зловеще звучащую чепуху, пускает себе кровь и смешивает со своей мочой, чтобы потом смешать все это со своими волосами. Все тщетно. Ему по-прежнему снится все тот же сон, и во сне он все так же беспомощен и может лишь безмолвно наблюдать, как нечисть вонзает когти в его брата. О да, демон в конце концов все-таки вонзает когти. Потому что единственное, на что способен Хуайсан, — оттягивать миг пробуждения и каждую ночь наблюдать, как зловещая тень продвигается все дальше. Вечером он читает очередное заклинание, купленное у очередного гадателя, выполняет очередной нелепый ритуал, которому его научили, и засыпает. После, во сне, снова идет по пустым коридорам внутренних покоев Нечистой Юдоли, открывает дверь и обнаруживает в комнате дагэ — погруженного в сон, не подозревающего о приближении тёмной твари. Он видит, как существо, ухмыляясь своей жуткой улыбкой, залезает на кровать, вскарабкивается на тело дагэ, а потом рвёт когтями одежду, небрежно и грубо, разрезая при этом и кожу. Боль дагэ, похоже, доставляет ему удовольствие, оно кормится ею, а Хуайсан смотрит, не в силах сделать хоть что-то. Из ран струится кровь, и Хуайсан хочет закричать, разбудить дагэ, позвать на помощь, но слова застревают в горле, душа его, — так же, как демон душит брата. Он просыпается, дрожащий и весь в поту, проклиная предсказателей за их бесполезную магию, проклиная себя за неспособность изгнать демона, за свою беспомощность и бездарность, за неумение спасти дагэ. Потом наступает рассвет, начинается новый день и он снова принимается за свое — новые древние свитки, новые непонятные тексты, новые мошенники, продающие бесполезные заклинания. Он знает, о чем шепчутся слуги, да и адепты. Они говорят, что от горя он лишился рассудка, что он слаб и не имеет поддержки, и тратами на уловки шарлатанов доведет клан до разорения, что он пренебрегает своими обязанностями, которые теперь, после смерти дагэ, умножились десятикратно и бросил орден на произвол судьбы, предоставив ему постепенно приходить в упадок. Они сочувствуют его утрате и презирают за слабость, за то, что он не похож на могучего и одаренного Чифэн-цзуня. Ему плевать. И он не дурак, он знает, что очередной мошенник, надеющийся сорвать легкий куш, обманывает его, что ему продают ложь. Но все же он надеется. Может быть, что-то из этого сработает, может быть, нужно просто испробовать как можно больше ритуалов, пока какой-то из них, наконец, не сработает. В любом случае, ничего иного из того, что можно купить за деньги, он не желает. Каждый вечер он упорно читает заклинания и выполняет предписанные обряды, прекрасно зная, что это обман. Но он это делает. Ради надежды. Ради дагэ. Снова и снова, ночь за ночью, сон за сном, он, дрожащий и босой, идет к покоям дагэ, открывает дверь, смотрит. Демон, дергаясь и скользя, подбирается к дагэ, усаживается ему на грудь и вдавливает колени в горло, не давая дышать. Ухмыляясь, он поглощает жизненную силу брата, давит все сильнее и сильнее, пока дагэ отчаянно пытается вдохнуть, а Хуайсан — закричать. Гадатели говорят, что он неправильно выполняет ритуалы, что ему не хватает того или иного труднодоступного ингредиента, наперебой предлагая списки вещей, найти которые практически невозможно. Но он не сдается. Он посылает слуг искать любую диковинную дребедень, что назовут предсказатели, и не верит, когда они говорят, дескать, нет, молодой господин, ни у одного торговца на рынке нет свечи, сделанной из жира черного теленка, зарезанного у вымени при полной луне, или простите, молодой господин, но никто не продает молочный зуб утонувшей сироты. Он начинает рыскать по рынкам сам, пусть это и недостойно. В данный момент он бродит по рядам Восточного рынка в поисках петуха с черным оперением. Последний предсказатель сказал, все перья до единого у петуха должны быть черными как уголь. После, найдя такого петуха, Хуайсан накормит его семенами подсолнечника, вымоченными в моче невинного мальчика и молоке кормилицы, кормившей только брата упомянутого невинного мальчика. Затем, в благоприятный день, едва сядет солнце, обвяжет петуху клюв красной нитью, чтобы не мог издать ни звука, в абсолютной тишине перережет ему шею и девять раз окропит его кровью порог спальни дагэ. Сделав это, он произнесет заклинания и проведет ночь в постели дагэ, кровь петуха не позволит демону приблизиться. Нужного петуха он так и не находит, но на самом последнем прилавке у женщины с круглым лицом и большой грудью, продающей яйца, есть и несколько кур, не совсем черных, но все же темнее всех, что он смог отыскать. Размышляя о возможных вариантах и о том, стоит ли пытаться провести ритуал с темно-бурой курицей вместо черного петуха, Хуайсан заводит с женщиной разговор. У нее простые сердечные манеры участливой тетушки, глаз почти не видно из-за улыбки, но когда Хуайсан спрашивает о петухе с черным оперением, она, враз посерьезнев, окидывает его подозрительным взглядом. — Зачем красивому и богатому молодому господину вроде тебя такой петух? — спрашивает она. — И отчего ты сам мараешь сапоги грязью птичьего рынка, словно у тебя нет слуг на посылках? Хуайсан не дурак. Он сразу замечает, как изменились ее голос и повадка, и понимает, что в ответах она не нуждается. Он достает большой слиток серебра и вертит его в пальцах. — Я бы хорошо заплатил за такого петуха, — осторожно роняет он. — И еще лучше — за мудрость и благоразумие. Женщина фыркает и склоняется к нему из-за прилавка. — Молодой господин, не в обиду будь сказано, — говорит она, — так ведь для вашей беды не нужен никакой петух. Все петухи в мире с этим вам не помогут. В первый момент ее слова заставляют Хуайсана похолодеть, но он тут же решает: это просто игра, попытка всучить ему очередную мошенническую ложь и выманить деньги, предложив ритуал, в котором используется то, что ей нужно продать. Он вздыхает. Пусть так. Попытка не пытка. — Что ты можешь знать о моей беде? — прищурившись, спрашивает он. — Довольно, чтоб знать, что петухи не помогут, — отвечает она, перекладывая яйца на прилавке. — А что поможет? — спрашивает он, касаясь выставленных на прилавке яиц, и в его голосе ясно звучит усталое нетерпение человека, который слышит все это не в первый раз. — Надо полагать, что-то, что продаешь ты? Женщина смеется. — Если б я велела купить все яйца, что у меня есть, закопать их на кладбище, а потом, когда сменится луна, выпить их, стухшие, сырьём, ты б это сделал? — Попробовать стоит, — пожимает плечами Хуайсан. Женщина смотрит на него с жалостью. — Вижу, молодой господин не глуп, но в отчаянии. Те, кто велел тебе делать всякие мерзости, — шарлатаны. А я продаю яйца, а не заклинания. — Она стряхивает с яиц невидимые пылинки. — Ступай домой, молодой господин, не трать время и деньги, бродя по вонючим рынкам в поисках жертвенных петухов, — твои сны этим не исправишь. Хуайсан вздрагивает, как от оплеухи. — Что ты знаешь о моих снах? Женщина вздыхает. — Молодой господин, я знаю, кто ты. Все в Цинхэ знают, кто ты и какую понес утрату. И я видела, как на рынке ты покупал любую гадость, какую только вздумается продать жуликам и пройдохам. Я слышала о твоих снах и знаю, что в деньгах у тебя нет недостатка, но все равно мне не нравится смотреть, как те мошенники обирают тебя до нитки. — Она отворачивается и принимается возиться с чем-то под прилавком. Хуайсан трет переносицу. Женщина определенно хочет что-то ему продать, но притворяется, чтобы набить цену на свой товар. — Я заплачу тебе, — говорит он. — Хорошо заплачу. Столько, сколько скажешь. Она оборачивается и, прищурившись, смотрит на него. — Купишь мои яйца? — Куплю, — вздыхает Хуайсан. — Что мне с ними сделать? — Отдай поварам, — отвечает она. — Выброси в канаву. Раздай беднякам. Мне все равно. Хуайсан теряется. — Но… что ты хочешь сказать? Зачем покупать яйца, раз они не нужны в ритуале? — Чтоб оказать мне любезность, — улыбается она. — И это не ритуал. Охваченный нетерпением, Хуайсан ударяет по прилавку веером. — Скажи, чего ты хочешь, что знаешь и что мне сделать. Довольно болтовни. Женщина кивает. — Хорошо, — говорит она. — Прежде всего, эти твои сны не то, чем кажутся. Это послание. Тебе просто нужно узнать, как понять его смысл. — Откуда ты знаешь? — снова спрашивает он. — Почему я должен тебе доверять? Не лги мне. — Я почувствовала, ощутила это на тебе. На тебе тень. И я не знаю как, я просто это сделала, — объясняет она. — Моя бабушка разбиралась в снах, и когда увидела, что мне тоже достался ее дар, научила и меня. Что до доверия, до сих пор ты верил любому мошеннику. Но дело твое, хочешь уйти — иди, я тебя не держу. Хуайсан сглатывает комок в горле, облизывает губы. — Что… что ты чувствуешь? — Это не демон, — говорит она. — То, что тебе снится. Это человек. — И этот человек… почему он мне снится? — Порой человек, которого мы любили, умирает, не простив несправедливости или обиды, и тогда умершие могут явиться нам во сне, чтобы что-то рассказать, или предостеречь, или отругать за проступки. Кто-то из твоих близких умер прежде назначенного срока и посылает тебе весть. — Мой брат был болен, — говорит Хуайсан. — Он умирал. — Ну да, — кивает женщина. — Всем известно о недуге, которым страдают главы вашего клана, да. Но у Чифэн-цзуня впереди было еще много лет. Так что он точно умер до срока. Хуайсан не возражает, поскольку знает, что это правда. Его нижняя губа дрожит, и он прикусывает ее, сдерживая дрожь. — И что за весть он посылает? Что хочет сообщить? Женщина грустно улыбается. — Он указывает тебе на виновника, мой мальчик. Нельзя сказать, что Хуайсан об этом не думал. После того, как начал видеть этот сон, он много размышлял об обстоятельствах смерти брата, но услышав это, откровенно и без обиняков, из уст этой прямодушной женщины, чувствует, как по спине пробегает холодок. — Но это же просто тень, — шепчет он. — Верно, — соглашается женщина. — Может, он не знает, кто это, или, быть может, знает, но скрывает, чтобы не узнал ты. Но да, это и правда просто тень. При мысли о том, что даже после смерти дагэ защищает его, на глаза Хуайсана набегают слезы. Он моргает, прогоняя их, и тут ему вдруг приходит в голову — а сам он в безопасности? — Этот человек знает, что я вижу его во сне? Женщина успокаивающе похлопывает его по руке. — Это твой сон, молодой господин. Никто о нем не знает. Но обида сильна, вот она к нему и прицепилась. Понимаешь, порой сны — это нить, соединяющая многие миры. Так что если хочешь узнать, кто этот человек, я могу научить тебя, как сделать, чтобы он разоблачил себя. — Во сне? Она качает головой. — Нет. Ты заманишь его во сне, а потом будешь ждать, и он придет к тебе наяву. Сердце Хуайсана бьется все быстрее, страх, тревога и возбуждение мечутся внутри, стремительно сменяя друг друга. Женщина, должно быть, чувствует это, потому что снова похлопывает его по руке и грустно улыбается. — Не волнуйся, мой мальчик, никто не узнает. И пока ты держишь свое открытие при себе, тебе ничто не угрожает. Хуайсан кивает и плотнее кутается в плащ. Женщина рассказывает ему, что нужно сделать, и это как будто совсем несложно. Ему надо пометить демона, ранить его теневую плоть и пообещать исцелить, если демон придет к нему. В награду он должен предложить подарок, что-то простое, обыденное — какой-нибудь фрукт, шпильку, рулон шелка. Потом нужно подождать, и человек, посланный братом в сны Хуайсана в образе тени, придет, страдая от боли в месте, где Хуайсан его пометил, и попросит то, что он посулил. Женщина уверяет, что человек этот ничего не будет знать, и что сам Хуайсан в безопасности. Остается лишь довериться ей. Он покупает все ее яйца, хотя она и говорит, что просто шутила и не нужно этого делать. Хуайсан настаивает на своем, потом относит яйца в «Луга Участия» — монастырь с сиротским приютом на окраине города, и возвращается домой. Он ждет вечера, и беспокойство его растет. Он готовится ко сну, но в этот раз все не так, как обычно. Не только потому, что он не исполняет никаких нелепых ритуалов — сам воздух дрожит от напряжения, или, по крайней мере, так ему кажется. Взволнованный, как никогда в жизни, он вдруг срывается на принесших ему ужин слуг, и тут же, враз устыдившись, просит прощения за свою грубость. Слуги пожимают плечами. Молодой господин волен браниться и вести себя как ему угодно. Они кланаются, собираясь уходить, и глаза Хуайсана наполняются слезами. Они — все, что у него осталось. Добрые люди Цинхэ. Добрые слуги Нечистой Юдоли. Они верны и добры, и с бесконечным терпением сносят его угрюмость и дикие поручения, которыми он их обременяет. Он вскакивает и, перехватив у дверей пару растерянных служанок, сует им в руки несколько монет. На лицах у них испуг и беспокойство. С молодым господином все хорошо? Ему что-нибудь нужно? Щебеча, словно птицы, они суетятся вокруг, трогают его лоб, проверяя, нет ли у жара, но он отмахивается от их беспокойства. — Я просто хотел поблагодарить вас, — говорит он. — Я знаю, все изменилось после… с тех пор как нет дагэ. Я… доброй вам ночи. Они грустно кивают и, окинув его беспокойным взглядом, уходят. Хуайсан вздыхает и готовится ко сну. Он так тревожится о предстоящем, что вряд ли сможет уснуть. Непонятно, чего он так беспокоится. Он перепробовал бесчисленное множество ритуалов и заклинаний, и если поначалу действительно сильно волновался, с течением времени, когда ни одно из заклинаний не сработало, его воодушевление угасло. Под конец он просто следовал ходу очередного ритуала, не испытывая ни надежды, ни волнения. Сейчас, впервые за долгое время, он в самом деле ощущает проблеск надежды. Возможно, женщина сказала ему правду. Она явно не гонялась за его деньгами. Выпив чашку ююбового чая, чтобы расслабить тело и успокоить разум, он волевым усилием заставляет себя заснуть. Однако прежде чем ему удается сделать то, что велела женщина, проходит целая неделя. Он по-прежнему просыпается, страх и паника каждый раз вырывают его из сна. Ему едва удается приблизиться к кровати, где демон, равнодушный к присутствию Хуайсана, творит с телом дагэ жуткие вещи. Он понимает: чтобы добраться до призрачного существа, нужно приблизиться к нему прежде, чем оно начнет мучить дагэ. Потому что каждый раз при виде того, как демон сидит на груди брата, не давая тому вдохнуть, или полосует когтями его кожу, стараясь проникнуть глубже, Хуайсан просыпается. В конце концов, поскольку он, похоже, не в силах заставить себя приблизиться к демону и не проснуться, Хуайсан решает устроить ему засаду. Он начинает спать в покоях дагэ, на его кровати. Это вызывает странные чувства. Сколько бы он ни приходил в эту комнату во сне, находиться в ней наяву слишком больно. Покои еще хранят следы присутствия дагэ. Все осталось так же, как было при нем — вещи по-прежнему на своих местах, большие деревянные сундуки заполнены одеждой дагэ, в воздухе еще витает его запах: инжир и жусян от масла для волос, и другой, более личный, неповторимый запах его тела, знакомый и любимый. На кровати запах чувствуется сильнее и, совершенно сраженный, Хуайсан плачет, зарывшись лицом в подушку, снова и снова всей грудью вдыхая запах брата, что еще хранят простыни. То и дело его охватывает тревога — вдруг, в очередной раз вдохнув, он поглотит весь запах без остатка, и окончательно лишится даже этой эфемерной, неуловимой, как призрак, частицы дагэ. В конце концов рыдания сменяются тихим плачем и, измученный, Хуайсан погружается в сон. Движение в комнате заставляет его открыть глаза. Он видит приближающуюся темную фигуру, чувствует рядом тело дагэ, тяжелое, теплое, дышащее, и понимает, что это сон. Затаив дыхание, Хуайсан наблюдает, как тень, дергаясь, пересекает комнату и забирается на кровать, в ее глазах горит злоба. Хуайсан не двигается, его сердце колотится как сумасшедшее. Он никогда не был к демону так близко. Протянув руку, он может его коснуться. Он должен его коснуться, чтобы сделать то, что нужно сделать, но страх сковывает его. Демон, полностью поглощенный предвкушением своего жуткого пиршества, не обращает на Хуайсана внимания. Его губы растягиваются в зловещей ухмылке, истекая слюной, он взбирается на кровать и усаживается верхом на грудь дагэ. Теперь он так близко, что задевает Хуайсана коленом, и тот вздрагивает, с удивлением ощутив его плотность и вес — совсем как у живого человека. Это не демон, сказала та женщина. То, что тебе снится. Это человек. Это убеждает его, что она была права и во всем остальном, и, каким-то образом найдя в себе крупицу уверенности, Хуайсан чуть двигает рукой, скользнув пальцами по простыням. Демон по-прежнему его не замечает — ерзает на груди дагэ, увлеченно полосуя когтями его одежды. Хуайсан знает, что будет дальше, и чтобы увидеть это, собирает волю в кулак и велит себе быть храбрым. Это просто сон, мысленно повторяет он. Это послание от дагэ. Оставайся во сне, не просыпайся, демон не может причинить тебе вреда. Сделай это ради дагэ. Не подведи его. Но когда тень рассекает кожу и брызги крови летят ему в лицо, он все-таки вздрагивает. Хуайсан сглатывает, стараясь не обращать внимания на влажные капли на щеках и досмотреть жуткую сцену до конца — тонкие руки демона погружаются под ребра, он с хлюпаньем шарит в груди дагэ и вынимает сердце — пульсирующее, еще живое. Все, что в силах сделать Хуайсан, — не закричать, когда мерзкая тварь подносит его к ухмыляющейся пасти. Со злобным ликованием демон жадно впивается зубами в еще бьющееся сердце дагэ — сочащееся кровью, нежное, алое. Вне себя от восторга, перемазанная в крови, тварь кусает, жует, чавкает и причмокивает. Хуайсан смотрит, и слезы текут по его лицу. Сделай это, велит себе Хуайсан. Давай, он заставляет тело шевельнуться. Тварь не видит тебя, ей плевать, она слишком занята жратвой. Это вообще не реально. Он медленно поднимает руку с зажатой в кулаке шпилькой. Лишь теперь демон переводит на него взгляд. Кажется, он заинтересован, и продолжает улыбаться, кровь покрывает губы и течет по подбородку, в набитом рту алеют куски сердца дагэ. Жуткий взгляд мертвых белых глаз пылает злобой, но Хуайсан заносит руку, и демон рывком поворачивает голову, пытаясь получше разглядеть, что он делает. Вкладывая в удар все свое горе, страх и отчаяние, Хуайсан бьет его в бедро. Воздух пронзает крик, из раны поднимаются клубы то ли темного пара, то ли дыма, и на руку Хуайсана течет что-то черное. Он быстро отдергивает руку, оставив шпильку в бедре демона. — Вытащи это, — шипит тварь. Онемев от ужаса, Хуайсан садится в кровати и медленно отползает к изголовью. — Вытащи! Хуайсан качает головой. Когти полосуют воздух, пытаясь дотянуться до Хуайсана, но это не реальность. Это сон, так что у демона ничего не выходит. Хуайсан с трудом переводит дыхание, сердце колотится как безумное, пальцы впиваются в матрас. — Вытащи. Это, — рычит тень. — Вытащу, — шепчет Хуайсан. Затем повторяет громче: — Я вытащу ее. Обещаю. Приходи ко мне, и я дам тебе впридачу несколько груш Цинхэ. В это время года они сладкие как грех. Приходи, и я выну ее, и дам тебе груш за хлопоты. Обещаю. Демон смотрит на него и молчит, а потом закрывает глаза и с оглушительным хлопком растворяется в дыму. Хуайсан моргает. Он наконец-то остался с дагэ. В груди брата по-прежнему зияет рана, кровь, густая и алая, пятнает простыни и лицо Хуайсана. Хуайсан отводит взгляд от раны и смотрит на лицо дагэ — знакомое, суровое, любимое. Дрожа, он протягивает руку и почти успевает коснуться щеки, но в этот миг дагэ тоже растворяется в дыму, и Хуайсан остается в темноте один. Утром он просыпается, окутанный шелковыми простынями и запахом брата, и, полный тревоги и нетерпения, спешит вернуться в свои покои. Весь день он возбужден и взволнован. Он не в силах заставить себя есть и, повозив палочками в чашке, оставляет еду нетронутой. Он ждет. Весь долгий день он ждет, но ничего не происходит. Никто не приходит с больной ногой и не просит груш. Он ходит по Нечистой Юдоли, наблюдая за слугами, стражниками и адептами — не выдаст ли себя кто-то из них, оказавшись демоном из его сна. В резиденции царит привычная суета, все заняты своими делами, и никто не ведет себя хоть чуточку необычно, а единственный хромой — старик Чжао, кузнец, но тот хромает уже несколько десятков лет — старая боевая рана, — и не просит никаких груш, так что он точно не в счет. Вечером Хуайсан решает, что уловка не сработала, как и все предыдущие. Почему он вообще решил, что в этот раз все будет иначе? Это же просто старуха-крестьянка, рассказывающая глупые истории, из тех, какими дети пугают друг друга по вечерам. Кроме того, даже если и явится кто-то хромой и внезапно возжаждавший груш, что проку? Это ничего не доказывает. Он же не может привлечь кого-то к ответственности на основании своих кошмаров. Правда, говорит он себе, он хотя бы узнает, кого подозревать, а после, возможно, попытается провести расследование. И тем не менее. Эта неуловимая, тонкая, как паутина, нить, за которую он хватается, не надежнее тумана. И очевидно, учитывая отсутствие результатов, что прием вообще не сработал. Чувствуя себя побежденным, он укладывается в постель, и, проворочавшись несколько часов, проваливается в сон без сновидений. На следующее утро он раздражен еще сильнее. Каким же он был дураком! Поверил встреченной на рынке старухе! Он должен сосредоточиться на управлении орденом, заняться делами и заменить дагэ, а не гоняться, как глупый ребенок, за историями о привидениях. Недаром дагэ вечно его бранил. Никчемный бездарь. Вот кто он такой. Но после завтрака, едва он собирается наконец заглянуть в заброшенные счетные книги и просмотреть груду писем, скопившихся, пока он скорбел и маялся дурью, со сторожевой башни у въезда в крепость сообщают о приближении повозки. Повозки Ланьлин Цзинь. Воодушевленный и взволнованный, Хуайсан бросается к главным воротам. Наверняка это Яо-гэ, и Хуайсан ужасно рад этому неожиданному визиту. У него нет никого ближе Яо-гэ, Яо-гэ ему как брат. Всегда рядом, всегда готовый помочь, успокоить, дать совет. Чувствуя себя дураком из-за того, что стыдился довериться Яо-гэ раньше, Хуайсан решает рассказать ему все — о снах, о заклинаниях и ритуалах, которые проводил, и о байке женщины с рынка. Яо-гэ точно знает, что делать. Ему можно сказать — Хуайсан подозревает, что дагэ был убит, и Яо-гэ поможет ему. Даже если решит, что Хуайсан просто выдумывает, он проведет расследование. Он это сделает, хотя бы для того, чтоб успокоить Хуайсана. Ляньфан-цзунь, его Яо-гэ, самый талантливый человек из всех, кого он встречал. И самый умный. Если кто и способен найти убийцу дагэ, то это он. К тому моменту, как повозка останавливается, Хуайсан почти подпрыгивает от умопомрачительного нетерпения. — Яо-гэ! — кричит он и машет рукой. Не в силах сдержаться и не перейти на ласковое обращение, которое использовал давным-давно, когда великий Ляньфан-цзунь был просто Мэн Яо, заместителем Чифэн-цзуня и ближайшим другом Хуайсана, он продолжает: — А-Яо! Ах, мой милый А-Яо, как же я рад тебя видеть. Занавес повозки отодвигается, и Хуайсан нетерпеливо прыгает к ней, просовывает руку внутрь, хватает самого желанного из гостей и тащит наружу. Смеясь, Яо-гэ почти выпадает из повозки и оказывается в объятиях Хуайсана. — А-Сан, — улыбается он, — мой мальчик. Не глупи, дорогой, ты же меня уронишь. Успокойся, я здесь, с тобой. Хуайсан звонко целует его в обе щеки, а потом и в губы. — Я так, так счастлив, что ты здесь, А-Яо, — повторяет он. — Мне нужно кое-что тебе рассказать. На самом деле, кучу всего. Понимаешь, я встретил ту женщину, и мне нужна твоя помощь. Потому что она сказала… — Ох, А-Сан, — укоризненно вздыхает Яо-гэ. — Давай прежде войдем. Дорога была долгой, я устал. — Конечно, — кивает Хуайсан, берет его за руку и мягко разворачивает ко внутреннему двору. Яо-гэ оборачивается к повозке, чтобы отдать распоряжения слугам, а когда Хуайсан тянет его за собой, спотыкается. — Хуайсан, — фыркает он. — Ты как ребенок. Будь добр, не спеши так, вчера у меня вдруг разболелась нога. Они идут по к воротам и Хуайсан замечает, что его гость припадает на левую ногу. Дрожь пробирает его до самых костей. Прикусив губу, он кивает и медленно идет через двор. Яо-гэ хромает рядом. — Давай отдохнем, а после ты расскажешь мне все, что захочешь, — тихо говорит Яо-гэ. — К тому же я проголодался, и знаю, что уже поспели груши. Я так люблю ваши груши, в это время года они сладкие как грех. Мне вдруг ужасно их захотелось.