Серый реализм или «Цветы на бетоне»

Женский туалет. Никогда не думал, что буду прятаться здесь. В прошлой жизни это была запретная зона, загадочное место, где, по слухам, девчонки призывают Сатану и красятся. В этой жизни — это просто кафельная коробка, где я, мокрый, униженный, с ноющими крыльями, пытаюсь оттереть зеленую слизь с хвоста. Я сидела на подоконнике, поджав колени. Крылья висели жалкими тряпками. Хотелось выть. — Ну и нахрена? — шептала я себе под нос. — Нахрена мне вторая жизнь, если я и в ней умудряюсь быть лохом? Крылья... Тоже мне, ангел апокалипсиса. Курица мокрая. Дверь скрипнула. Я вжалась в угол, готовясь шипеть и кусаться. Если это та училка-хамелеон, я за себя не ручаюсь. Но в туалет вошла не училка. Вошло... нечто оранжевое. Высокий, тощий, с перебинтованной шеей и торчащим языком. Джекез. (Jack). Тот самый проклятый шакал из комикса. Он замер, увидев меня. Потом посмотрел на лужу воды под моими ногами. Потом на мои мокрые перья. — Оу, — сказал он голосом человека, который видел дерьмо и похуже. — Ты пыталась утопиться в раковине? Не советую. Трубы старые, засорятся, завхоз будет орать. Я моргнула. Передо мной стоял персонаж, которого я видел на картинках. Живой. Дышащий. И такой же побитый жизнью, как и я (ну, ментально). — Я упала, — буркнула я, вытирая сопли рукавом. — В аквариум. — А, тот, с жижей? — Джекез хмыкнул, подходя к зеркалу и поправляя бинты. — Классика. Я на прошлой неделе туда случайно бутерброд уронил. Жижа его сожрала и спасибо не сказала. Он не смеялся. В его глазах не было жалости или издевки. Только усталое безразличие существа, которому на голову регулярно падают рояли. — Тебе тут нельзя, — сказала я. — Это женский туалет. — Да мне плевать, — отмахнулся он. — В мужском кто-то взорвал унитаз петардой, там воняет серой. А мне надо было спрятаться от Спэм, она опять хочет заставить меня петь в хоре. Ненавижу хор. Он посмотрел на мои крылья. — Новые? — Угу. Сегодня вылезли. — Больно? — Как будто спину ломали. — Знаю, — кивнул он. — У меня хвост отрывали пару раз. Отрастает, но чешется жутко. Привыкнешь. Я шмыгнула носом. Странно, но от его спокойного "привыкнешь" стало легче. Он не сюсюкал, как родаки, и не ржал, как те волки. Он просто констатировал факт: жизнь — это череда боли и неловких ситуаций. — Я Эбигейл, — буркнула я. — Джек, — он протянул лапу, но потом одернул. — Хотя лучше не трогай, я проклят, вдруг заразишься невезением. Тебе его, судя по виду, и так хватает. — Это точно, — я криво усмехнулась. — Я магнит для дерьма. — Добро пожаловать в клуб, малая. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояла миссис Камилла, меняющая цвет с зеленого на тревожно-красный. — Эбигейл! Слава богу! Твои родители приехали. К директору. Живо. А ты, Джек... ВОН ОТСЮДА! Джек подмигнул мне и растворился в воздухе (ну или просто очень быстро свалил), оставив меня на растерзание судьбе. Кабинет Директора: Судный час Я сидела на стуле, болтая ногами, не достающими до пола. Напротив сидел директор — старый, седой лев в очках-половинках. Рядом со мной сидели родители. Мама нервно теребила сумочку. Папа... Папа занимал полкабинета и дышал так тяжело, что бумаги на столе директора шевелились. Я сжалась. Сейчас начнется. В прошлой жизни вызов родителей в школу означал одно: дома будет скандал. Мать будет пилить: "Как ты мог? Ты меня позоришь! Почему ты не нормальный?". Отец будет молча пить пиво или орать матом. Я привык быть виноватым. Я уже приготовил оправдания: "Они первые начали", "Я не хотел". — Ваша дочь, — начал директор, поправляя очки, — устроила дебош. Она сломала потолочную панель, разбила лампу, напугала учеников и нанесла моральный ущерб слизневому элементалю. Это неприемлемо. Я опустила голову. Ну всё. Сейчас мать начнет извиняться, а потом мне влетит. — Она... — начал отец. Его голос рокотал, как камнепад. Я зажмурилась. — ...ОНА ПОЛЕТЕЛА?! — взревел отец. Я открыла один глаз. Отец не смотрел на директора. Он смотрел на меня. И на его морде сияла улыбка размером с капот джипа. — Ты слышала, дорогая? — он толкнул маму локтем так, что та чуть не упала. — Наша Эби полетела! В первом классе! Я же говорил, у неё мои гены! Крылья-то мощные! — Но мистер... — попытался вставить слово директор. — Какая к чёрту лампа! — перебил отец, стукнув кулаком по столу (на столе появилась трещина). — Я куплю вам десять ламп! Вы видели размах? Метра полтора! Она взмыла до потолка с места! Без разбега! Это же прирожденный летун! Мама, которая до этого переживала, вдруг тоже расправила плечи. — И вообще, — сказала она, прищурив лисьи глаза. — Эбигейл сказала, что её толкнули. Старшеклассники. Почему вы не следите за дисциплиной? Моя дочь защищалась! У неё был стресс, вот магия и сработала! Я сидела, раскрыв рот. Они... они не ругают меня? Они гордятся? Мной? Тем, что я разгромила коридор? — Но... — промямлил директор. — Никаких "но"! — рявкнул отец. — Выписывайте счет за ремонт. Эби, пошли домой. Мама испечет пирог. Отпразднуем! Первый полет — это вам не хухры-мухры! Отец сгреб меня в охапку одной лапой, посадил себе на плечо, как попугая. — Молодец, дочь! — шепнул он мне на ухо. — Только приземляться надо учиться. Я тебя научу. Мы из тебя аса сделаем! Мы вышли из кабинета, оставив директора в полной растерянности. Я сидела на широком плече отца, смотрела на удаляющийся школьный коридор и чувствовала что-то странное в груди. Не страх. Не стыд. Тепло. В прошлой жизни я был для родителей обузой, "не таким", разочарованием. А здесь я — катастрофа, которая ломает мебель, но я их катастрофа. И они за меня горой. — Пап? — тихо спросила я. — Чего, кнопка? — А пирог с чем будет? — С мясом, конечно! Мы же хищники или кто? Я уткнулась лицом в его жесткую шерсть, чтобы скрыть влажные глаза. Ладно. Может, этот мир не так уж и плох. И пироги с мясом я люблю.